?

Log in

No account? Create an account
Н. И. Барышников о гуманности Маннергейма
kibalchish75
Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

«В людях Маннергейм, прежде всего, ценил теплоту, гибкость и чувство реальности...» - писал академик Мери. По первым из вышеназванных человеческих качеств биографы маршала старались подчеркнуть то, что он был гуманным. Среди черт, которые присущи ему, особо выделяли его доброе отношение к женщинам и любовь к детям, а также внимание к родным погибших солдат. В некоторых публикациях отмечается, что он спас представителей еврейской диаспоры в Финляндии от отправки в концентрационные лагеря в Германию.
Видимо, и советские военнопленные, находившиеся в крайне жестоких лагерных условиях, предполагали, что финский главнокомандующий облегчит их тяжелое положение. Может быть, именно с расчетом на это, они обращались 28 декабря 1942 г. к нему из концентрационного лагеря №1 (в Кёулиё). В последовавшем ответе, хранящемся в Национальном архиве в Хельсинки, Маннергейм писал на имя пленного генерал-майора В. Н. Кирпичникова (бывшего командира 43-й стрелковой дивизии), выражая всем заключенным лишь пожелание, «чтобы участь помогла в недалеком будущем вернуться домой». Но «участь помогла» лишь 44,5 тыс. военнопленных из 64 тыс. находившихся в лагерях. Финский исследователь этой трагедии Эйно Пиэтола писал в своей книге «Военнопленные в Финляндии 1941-1944» так: «По статистическим данным получается, что из всей массы пленных в наших лагерях погибло 29,1%. Это одна из самых высоких цифр в мире». Задумывался ли маршал о судьбе военнопленных, владея сведениями о гибели их в лагерях?
[Читать далее]Однако, затронув вопрос о «гуманности» Маннергейма, коснемся еще одних довольно трагических событий, связанных с блокадой Ленинграда и оккупацией Карельской республики.
Трагедия гибели сотен тысяч жителей Ленинграда в период голода в результате его блокады немецкими и финскими войсками продолжает неизменно волновать многих людей в мире. В Финляндии после Второй мировой войны многие значительно больше узнали об этом из весьма объективного повествования писателя Пааво Ринтала «Ленинградская симфония судьбы» и ценной исследовательской работы военного историка X. Сеппяля «Блокада Ленинграда 1941-1944», изданной к 300-летию города. «Примерно 750 тыс. было умерших от голода: груды малышей, ребятишек, мужчин и женщин в расцвете сил, людей среднего возраста, стариков», - писал П. Ринтала. При этом он отмечал, что «немецко-финская блокада душила город целых 900 дней». Автор книги надеялся на то, что все, о чем он повествовал, рассказывая о трагедии ленинградцев, услышат и в таких странах, как Швеция, Германия, Франция, Англия и во многих других.
Ринтала писал, что его соотечественники — солдаты, занимая позиции на Карельском перешейке и у берегов реки Свирь, даже не знали, что в Ленинграде, блокированном ими с севера, люди умирали от голода. «На своем участке фронта они лишь замыкали блокаду, да один раз осенью 1942-го пытались со стороны Ладоги овладеть островом Сухо, чтобы перерезать ледовую дорогу жизни, но это им не удалось».
А что же, неосведомленным о положении в Ленинграде был и маршал Маннергейм? Допустимо ли было, чтобы он не знал относительно проведения операции с захватом острова Сухо, с целью прервать снабжение ленинградцев через Ладожское озеро?
Обратимся в этой связи к источникам, позволяющим дать ответы на этот вопрос. В дневнике генерала Туомпо содержится запись, датируемая 21 марта 1942 г., когда смертность в Ленинграде от голода была особенно большая. В этот момент из Германии прибыл в ставку Маннергейма генерал Талвела с докладом необходимой информации для маршала по оперативным и другим вопросам. (Здесь находится Талвела, — отметил в дневнике Туомпо, — ...Он сообщил исключительно интересные вещи о военных действиях немцев, которые он узнал на Ленинградском фронте... В Ленинграде царит большое бедствие. Согласно данным пленных, там ежедневно умирает от голода 6-7 тыс. человек. Довольно много каннибальства. Трупы не в состоянии хоронить, в силу чего в садах их огромные груды и т. д. Весной будет, видимо, ужасная картина и эпидемии».
Кажется, не может быть сомнения, что у Маннергейма имелось после информации, полученной от П. Талвела, довольно ясное представление о массовой гибели жителей Ленинграда. С прекращением же летом и осенью 1942 г. функционирования ледовой дороги по Ладожскому озеру и переходу с доставкой продовольствия в город имевшимися судами, обстановка со снабжением ленинградцев осложнилась.
Что же предлагает финскому командованию Талвела? Перекрыть полностью путь для прохода судов по озеру. Его замысел в этом отношении заключался в том, чтобы захватить небольшой остров Сухо, занимавший ключевую позицию в зоне движения морских транспортов между западным и восточным побережьем Ладожского озера.
Реализацией замысла относительно перекрытия пути доставки продовольствия и других грузов в Ленинград через Ладогу Талвела стал заниматься с конца марта 1942 г., когда побывал в Лахденпохья (у северного побережья озера) и обсудил этот вопрос с командиром Ладожской береговой бригады полковником Э. Ярвиненом. Возникла мысль о необходимости привлечь для этого кроме финских судов также флотские силы из Германии и Италии, сформировав таким образом специальную группу торпедных и иных небольших судов для последующих действий с поставленной целью. Обо всем этом было доложено германскому военному командованию, которое, в свою очередь, предложило финскому военному руководству начать подготовку к действиям по захвату острова Сухо. 17 мая 1942 г. последовал приказ маршала Маннергейма о создании на Ладожском озере специальной морской воинской части «К» под командованием капитана 3 ранга К. Киянена. В нее должны были войти прибывшие из Германии и Италии суда типа минных и торпедных катеров, а также финские торпедные катера «Сису». Эта часть, подчиненная полковнику Э. Ярвинену, получила конкретные указания относительно целенаправленной подготовки к ведению боевых действий на трассе, по которой осуществлялось снабжение блокированного Ленинграда советской ладожской флотилией. Но, в конечном счете, из прибывших на Ладогу немецких и итальянских судов их объединили в одну часть «Фэрэ ocт» («ФО») под командованием немецкого под полковника Зибеля, подчинив финской ладожской береговой бригаде.
Перед обеими сформированными морскими частями («К» и «ФО») ставилась главная задача захватить остров Сухо и тем самым прервать снабжение Ленинграда через Ладожское озеро. Естественно, ставка Маннергейма в Миккели ведала о подготовке этой операции…
Намеченная операция началась в ночь на 22 октября. В результате скрытной высадки до 70 десантников на остров, наступавшим удалось вывести из строя ряд важных объектов на нем. Гарнизон острова, поддержанный своевременно прибывшей авиацией, выбил десантников к 10 часам утра с захваченных ими позиций и итало-немецкие, а также финские суда вынуждены были быстро покинуть район боевых действий под ударами советской авиации. Потери организаторов десантной операции были значительными: 17 судов, 61 человек из числа участников боев и 14 самолетов.
Несмотря на то, что задуманным способом не удалось прервать снабжение Ленинграда, маршал Маннергейм решил все же отблагодарить тех, кто участвовал в операции с целью захвата острова Сухо. Он наградил орденами, прежде всего, «братьев по оружию», убывавших из Приладожья после расформирования специально созданного там немецко-итальянского военно-морского сводного отряда.
Так закончилась «гуманная акция», предпринятая по отношению к жителям, охваченного голодом Ленинграда. Характерно, что эта военная операция по захвату острова Сухо в финской историографии умалчивается. В этой связи Сеппяля пишет: «Финские историки... обращают очень мало внимания на произошедшие в 1942 г. военные действия на Ладоге, поскольку они указывают на направленность их против Ленинграда, и этим финны хотят только умыть руки. "Официальная" история Войны-продолжения в разделе "Немецкие и итальянские корабли на Ладожском озере в 1942 г." совсем не упоминает бои за Сухо».
Нельзя умолчать о «гуманности» маршала Маннергейма и при рассмотрении всего того, что случилось во время оккупации территории Карелии, которая длилась более трех лет. В эти годы главнокомандующий финской армии руководил военными властями, возглавлявшими установленный там оккупационный режим. Пережившие в Карелии период  оккупации называют его самыми мрачными годами.
Всего на захваченной финскими войсками территории Карелии осталось около 85 тыс. человек. Согласно обращению, адресованному 8 июля 1941 г. к населению Карелии, маршалом Маннергеймом вводились жесткие меры для всех жителей. Затем последовал приказ, по которому русское население Карелии, подлежало заключению под стражу и направлению в концентрационные лагеря. Тем самым решалась задача по отделению русских и вообще представителей славянских народов (т. н. «вненациональное» население) от финно-угорской части жителей («национального» населения) для последующего выселения заключенных в лагеря за пределы Карелии, на восток.
В такие концентрационные лагеря попала третья часть всего населения Карелии. В одном только Петрозаводске, где было шесть лагерей, оказалось более 20 тыс. человек. Установленный же там режим вел фактически к массовой гибели людей. По финским и российским источникам смертность находившихся в концентрационных лагерях составляла от 4 до 7 тыс. человек.
Из работ финских историков А. Лайне и X Сеппяля, посвященных оккупации Карелии, следует, что политика, проводившаяся там, была явно расистской, человеконенавистнической. Жестокие методы обращения с людьми предусматривались соответствующими инструкциями, одобрявшимися и ставкой главнокомандующего. Обобщая картину тяжелой участи людей, известный исследователь, историк Карелии К. А. Морозов писал: «На оккупированной территории было создано 14 концлагерей, в которых томились беззащитные старики и дети... С раннего утра заключенных, не считаясь ни с возрастом, ни с состоянием здоровья, оккупанты под конвоем выгоняли на тяжелые изнурительные работы. Детей наряду со взрослыми заставляли заниматься непосильным трудом. Зимой в рваной одежде и обуви людей гоняли на заготовку леса, строительство дорог и т. п. Рабочий день длился с 6 утра и до 8 вечера». Для наказания заключенных широко применялось избиение розгами, резиновыми дубинками и т. п.

Что же есть в мемуарах Маннергейма относительно руководства им органами военного управления оккупированной частью Карелии? Содержится ли в них покаяние за беды, доставленные простым людям, которые ни в чем не повинны?
Обратимся к самим воспоминаниям маршала, чтобы представить по его словам, как обстояли дела с «устроенной» им жизнью на оккупированной территории Карелии. И начнем с данных им тогда указаний в этом отношении. «В инструкциях, — писал он, — обращали внимание на то, что управленческие мероприятия Восточной Карелии должны носить такой характер, чтобы они показывали и населению этих районов и иностранцам стремление Финляндии возродить благосостояние этой территории, вне зависимости от национальности или политических взглядов жителей. Необходимо, чтобы население по своей воле и желанию включилось в производительную работу... Ни с карельским, ни тем более со славянским населением не возникало никаких трений... Населению раздавали много одежды и обуви, для облегчения положения с одеждой организовали рабочие дома, курсы, в дополнение к чему всю трофейную одежду и обувь раздали населению восточной Карелии».
Приведя сведения из области «обеспечения» населения питанием, а также об «организации» образования и вероисповедания, маршал отметил наряду с этим как «много делалось» для правовой защиты жителей Карелии. «Основополагающие правовые нормы, — указывал он, - утверждались приказами главнокомандующего или инструкциями начальника военной администрации от имени главнокомандующего».
Тщетно будет искать читатель в мемуарах даже упоминания о концентрационных лагерях и тем более о том, что происходило в них, или пытаться обнаружить сведения о гибели тысяч людей из числа гражданского населения. Между тем у Маннергейма имелось, что сказать об этом даже по личным впечатлениям от поездок на оккупированную территорию Карелии. Только по сведениям из дневниковых записей генерала Туомпо, маршал посещал ее несколько раз: в 1941 г. — в сентябре, в 1942 г. — в июне, октябре и ноябре и в 1943 г. - в феврале и августе…
В книгах биографов Маннергейма и в официальной финской историографии обычно замалчивается все то, что могло характеризовать отношение его и к самому факту создания, и к существованию на территории оккупированной Карелии концентрационных лагерей. Ягершельд замечает, что, к удивлению, «Маннергейм основательно заботился о том, что касалось правил поддержания международных прав и обязанностей оккупировавшей властью.. .».
Такая «забота» заметно проявилась после произошедшего перелома в ходе Второй мировой войны и приближавшегося окончательного поражения германской армии. Тогда с одобрения Маннергейма решено было завуалировать само название «концентрационные лагеря» на территории Карелии. 12 ноября 1943 г. они стали именоваться «лагерями для перемещенных лиц» с расчетом на придание им видимости иного статуса. Вместе с тем прежние порядки в них не отменялись, а наказания людей, содержавшихся в заключении, даже ужесточались. Применялось изощренное избиение «провинившихся» розгами и расстрелы. У X. Сеппяля состоялась в конце 80-х годов обстоятельная беседа в Петрозаводске с бывшей заключенной Клавдией Нюппиевой (во время нахождения в лагере ей было 9 лет), которая рассказала финскому историку обо всех ужасах пережитого. По ее словам, расстреливали заключенных прямо при детях, подвергали телесным наказаниям женщин, детей и стариков, не взирая на возраст. Перед уходом же финских войск из Петрозаводска была расстреляна группа молодых ребят. Не случайно после выхода Финляндии из войны бывшие руководители оккупационной военной администрации Карелии В. А. Котилайнен и А. В. Араюри покинули Финляндию, опасаясь привлечения к судебной ответственности за расстрелы жителей Карелии и другие преступления.
Стремление Маннергейма удержать в своих руках оккупированную Карелию сохранилось и весной 1944 г., вплоть до перехода в наступление советских войск на свирско-петрозаводском направлении. Он твердо не желал оставлять достигнутых рубежей и настоял на строительстве в конце 1943—начале 1944 гг. сильной укрепленной линии обороны, известной под названием «ПСС», с целью предотвратить прорыв соединений и частей Карельского фронта через позиции, удерживавшиеся Олонецкой группой финских войск. Но под натиском Советской Армии летом 1944 г. пришлось покинуть почти полностью оккупированную территорию.
Маннергейм вынужден был похоронить свой замысел присоединить Карелию к Финляндии в плане осуществления велико-финляндской идеи. Об этом он заявил в известном приказе от 10 июля 1941 г. Настало время, когда пришлось опасаться возможных последствий и ответственности за содеянное.
Как известно, вскоре после заключения Финляндией соглашения о перемирии реально встал вопрос об ответственности за вовлечение страны во Вторую мировую войну.
Академик Мери писал: «...маршал страшно боялся быть втянутым в процесс над военными преступниками». В этом смысле показательно, что в 1945 г. Маннергейм сжег значительную часть своего архива, а также выехал в Португалию и находился за рубежом до начала нового, 1946 года, когда уже прояснилось дело с персональным привлечением к суду виновников войны...
При расследовании деяний виновников войны специально созданной для этого особой Следственной комиссией стал вопрос не только о представителях высшего государственного руководства, но и военного командования, прежде всего самого Маннергейма. Как отмечал профессор Маннинен, главнокомандующий «был центральным объектом "огня" за: а) подготовку к «Войне-продолжению»; б) поддержку пропагандистской кампании в пользу оккупации Восточной Карелии, в) и, прежде всего, заключение договора, по которому иностранные войска получили право использовать территорию страны при их переброске». И далее добавил: «К завоеванию Восточной Карелии относился известный боевой приказ Маннергейма, в котором войска призывались к освобождению Беломорья и Олонии, к продолжению наступления финляндских войск за пределы старой границы к Свири, Петрозаводску и Медвежьегорску, что, как думалось, заставило Англию объявить войну Финляндии в декабре 1941 года».
В указанном перечислении обвинений Маннергейма отсутствовали весьма важные преступления, в том числе, такие как: осуществление под его руководством плана совместного с немецкими войсками захвата Ленинграда и жесточайшей его блокады; введение антигуманного расистского режима на оккупированной карельской территории и замысел установить новую границу Финляндии с включением в ее пределы не только всей Карелии, но и значительной части Ленинградской области с выходом к Неве, а также захват Кольского полуострова.
В ходе следствия маршалу пришлось отвечать на ряд поставленных ему вопросов. Всего их было задано более двух десятков, и они относились к его деятельности как в месяцы, предшествовавшие вступлению Финляндии в войну летом 1941 г., так и в ходе последней. В ряде случаев, когда Маннергейму хотелось уйти от прямого ответа, он обычно говорил: «Я об этом ничего не знаю», «не помню» или «этот документ вижу впервые». В частности, когда спрашивалось у него по чьим приказам в 1941 г. финские офицеры направлялись в Германию для переговоров о координации действий с немецкой армией, то последовал такой ответ: «Я не слышал, что 20—21.5.41 г. происходили переговоры о какой-то координации военных действии».
Председатель суда Онни Петяус в начале октября 1945 г. высказал мнение, что военным преступником №1 является Рюти, а военным преступником №1а - Маннергейм. Однако в правительственных кругах решили, чтобы президент выехал из страны за рубеж «для лечения». Вообще речь шла о том, что ему сложно будет оставаться на посту главы государства. Паасикиви, бывший в то время премьер-министром, писал в своем дневнике: «Кекконен считает, что Маннергейму трудно оставаться президентом, когда обвинения по делам виновников войны будут опубликованы. О. Петяус сказал, что, по его мнению, военным преступником №1 является Рюти, а военным преступником №1а Маннергейм».
В конечном счете, именно министр юстиции Кекконен предложил Паасикиви, чтобы Маннергейм выехал за границу и оставался бы там до конца года, когда судебный процесс определится. Маршал воспользовался этим советом и решил отправиться за границу, чтобы «поправить свое здоровье». Профессор Суоми считает, что желание Кекконена спасти президента от суда нельзя рассматривать с точки зрения проявления к нему «симпатий либо близких личных отношений», поскольку иллюзии о Маннергейме развеялись у него еще до того.
Отъезд Маннергейма за границу должен был состояться 3 ноября 1945 г. Но он едва не был отменен в связи с позицией, которую занял тогда находившийся в Хельсинки председатель Союзной контрольной комиссии А. А. Жданов, возглавлявший работу по наблюдению за выполнением Финляндией соглашения о перемирии. В тот момент, вспоминал Маннергейм, перед отъездом, вечером в канун дня отъезда «едва я успел лечь в постель и погасил свет, как в 12 часов кто-то постучал в дверь. Это был премьер-министр Паасикиви, который прибыл прямо от председателя контрольной комиссии А. Жданова. Тот часом раньше принял его у себя и сказал, что заметил в печати о намерении президента отправиться за границу. Однако президент является все же политическим лицом, которое не может выезжать из страны, не поставив в известность об этом русских, а никакой информации ни в контрольную комиссию, ни советскому правительству не было сделано вовсе, также и высшему российскому командованию». На возражение Паасикиви, сделанное Жданову, что не существует никаких юридических положений, которые могли бы воспрепятствовать отъезду президента, тот повторил свое заявление и добавил, что «поездка пойдет во вред Финляндии».
Тем не менее, через некоторое время Жданов вновь принял Паасикиви и, как отметил в мемуарах Маннергейм, «сразу объяснил, что согласно полученному из Москвы сообщению, отъезду президента ничто не препятствует». Очевидно, такая установка была дана Сталиным.





Маннергейм, Великая Отечественная и Ленинград. Часть II
kibalchish75
Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

Осенью 1941 г. финские войска прекратили... попытки продвигаться дальше на ленинградском направлении. Сначала это произошло, когда они, форсировав реку Сестру, подошли к оборонительному рубежу Карельского укрепленного района Ленинградского фронта. На пути к Ленинграду здесь был один лишь крупный населенный пункт - город Сестрорецк. После ожесточенных боев, когда финские войска на некоторое время овладели Старым Белоостровом, продвинуться им вперед не удавалось.
В финской исторической литературе появилось такое объяснение этому факту: маршал Маннергейм, проявив нежелание дальше наступать на Ленинград, спас его. Даже весьма объективный историк Сеппяля совершенно определенно высказался в этом отношении. «Можно утверждать все же, — писал он в 1984 г., — что Маннергейм, в самом деле, заслужил, возможно, орден за спасение Ленинграда. В своем роде он и получил за это признательность Сталина».
Правда, в более поздних работах автор не повторяет сказанного и не объясняет смысла фразы о «признательности» Сталина. Сама же мысль о «спасительной» для Ленинграда роли маршала с начала 1990-х гг. получила распространение и в российской публицистике.
[Читать далее]Так ли все просто можно объяснить тем, что главнокомандующий Маннергейм приостановил осуществление заблаговременно подготовленного совместно с германским командованием оперативного плана о наступлении с двух сторон на Ленинград из-за давних «добрых чувств» к городу, как об этом нередко уверяют некоторые его биографы и публицисты? Также вызывает удивление то, что пишет в мемуарах сам маршал - он говорит, будто бы, изначально заверял президента и правительство страны в том, что отказывается «руководить наступлением против города на Неве». Характерно, что это же уверение доводят до сведения читателей России известные финские историки О. Юссила, С. Хентиля, и Ю. Невакиви в книге «Политическая история Финляндии», в которой они говорят, что Маннергейм «возложил на себя обязанности главнокомандующего на том условии, что ему не придется "иметь дело с Петербургом"».
Это не соответствует действительности, поскольку маршал Маннергейм осуществлял руководство наступлением финских войск на Ленинград летом и осенью 1941 г. Он вынужден был, в конечном счете, отдать приказ перейти к позиционным боям с войсками Ленинградского фронта, после чего стала осуществляться длительная блокада Ленинграда с севера финской армией.
Правомерно в этой связи поставить вопрос, какие обстоятельства вынудили маршала Маннергейма приостановить дальнейшие попытки осуществить вожделенный прорыв к рубежу реки Невы, где должна была пройти обещанная германским руководством граница Финляндии?
Анализ событий показывает, что причиной срыва задуманного являются серьезные обстоятельства военно-политического характера:
- Во-первых, в результате ожесточенных боев войск Ленинградского фронта с немецкой группой армий «Север», последней не удалось осуществить взятие Ленинграда с юга. В ставке Маннергейма, в Миккели, чутко реагировали на весь процесс замедлившегося наступления немецких войск в августе и делали для себя соответствующие выводы. О позиции маршала ясно сказал начальник генерального штаба генерал Э. Ханель германскому представителю в финской ставке генералу В. Эрфурту. Он сообщил, что Маннергейм нанесет удар с Карельского перешейка в том случае, если немецкая армия, возможно, «громко и ясно постучит в двери Ленинграда».
Такого рода позиция была согласована с президентом Рюти во время его специального приезда в ставку 27 августа для обсуждения вопроса, касавшегося настойчивого призыва германского командования к Финляндии активно участвовать в овладении Ленинградом. В данном случае не вызывало у Маннергейма сильного наступательного порыва и награждение его немецким железным крестом 3-й степени, который был вручен 4 сентября маршалу генералом Йодлем. За награду, а также за сообщение, что после окружения Ленинграда он будет взят еще до наступления зимы, последовала благодарность главнокомандующего. Финские войска на Карельском перешейке наступали еще несколько дней и продвигались к Свири.
— Во-вторых, важным фактором являлось возросшее противостояние финским войскам со стороны защитников Ленинграда, после того, как наступавшие перешли старую государственную границу и стали приближаться к Сестрорецку. Командованием Ленинградского фронта и Балтийского флота использовались максимально возможные резервы, которые вводились в действие на наиболее опасных участках. Свидетельством тому были ожесточенные бои за Старый Белоостров, переходивший из рук в руки. Главнокомандующий финской армией был хорошо осведомлен об увеличивающемся количестве своих потерь, и он высказал германской стороне свою озабоченность таким положением. По некоторым расчетам количество убитых и пропавших без вести в финской армии составляло в среднем до 7 тыс. человек в июле-сентябре 1941 г. ежемесячно.
— В-третьих, в финских войсках стремительно падал моральный дух. Особенно это наблюдалось после перехода ими старой государственной границы. Как уже отмечалось, маршалу Маннергейму докладывали о массовых фактах отказа финских солдат выполнять приказы о форсировании реки Сестры, а также продвижении вперед с целью захвата плацдармов на Свирском участке. В конце лета-начале осени 1941 г. нарастало количество дезертировавших из Карельской армии. Маннергейм явно не хотел, чтобы это получило большую огласку, но о том свидетельствуют суровые приговоры военно-полевых судов.
— В-четвертых, опасение больших потерь при прорыве Карельского укрепленного района, простиравшегося от Финского залива до Ладожского озера. В письме к Кейтелю 27 августа Маннергейм сообщил, что русские имеют у старой границы такие сильные укрепления, что для прорыва их у финнов нет необходимых в данном случае боевых средств, используемых обычно при штурме. К тому же, 4 сентября согласно позиции Маннергейма последовало разъяснение финского военного руководства Министерству иностранных дел: «Наступление на петербургские укрепления, имеющиеся между границей и Петербургом, потребуют, вероятно, много жертв, поскольку сильно защищены, и не лучше ли брать его с юга или же не заставить ли вообще капитулировать жителей города с помощью голода». В этом разъяснении уже было налицо проявление большого «гуманизма» к городу на Неве.
— В-пятых, в высших государственно-политических и военных кругах Финляндии наблюдалась серьезная озабоченность тем обстоятельством, что правительства США и Англии настоятельно требовали от финского руководства прекращения Маннергеймом наступления в глубь территории Советского Союза и возвращения войск за пределы старой государственной границы. В октябре из Вашингтона было направлено три ноты в Хельсинки именно такого содержания. «В противном случае, - говорилось правительством Рузвельта, - Финляндия лишится в будущем, оказавшись в трудном положении, дружественной поддержки Соединенных Штатов». В свою очередь крайне натянутыми становились англо-финляндские дипломатические отношения. 8 сентября 1941г. посольство Англии покинуло Хельсинки. Госсекретарь США К. Хэлл также сделал предупреждение, что, по его мнению, до разрыва дипломатических отношений с Финляндией остается лишь «небольшой шаг». Все это находилось, естественно, в центре внимания Маннергейма, входившего в узкий круг финского руководства, которому требовалось принимать безотлагательные и гибкие решения.
Рассмотренное исследование причин, повлиявших на поведение главнокомандующего финской армии при определении дальнейшей направленности ее действий, нашло поддержку в ходе современных дискуссий по этому вопросу с участием историков Финляндии. Это видно, в частности, из констатации, делавшейся профессором О. Манниненом.
«Я согласен... — заявил он, — ...относительно формулировки причин остановки наступления».
В плоскости изложенного заслушивает внимания суждение Сеппяля. В книге «Финляндия как агрессор 1941 г.» он высказался так, что нельзя с полной определенностью сказать, как бы развивались события, а также какова бы была судьба Ленинграда, если бы финские войска начали наступление к югу от реки Свири. При этом заслугу, что так не произошло, автор целиком склонен приписать Маннергейму.
Можно, действительно, согласиться с тем, что опасность в случае перехода в наступление финских войск с рубежа реки Свирь была бы для Ленинграда исключительно большой, поскольку складывалась бы угроза соединения их с немецкой группой армий «Север». Однако в силу рассмотренных выше причин финский главнокомандующий не мог этого сделать.
Он пошел лишь на то, чтобы начать дальнейшее наступление в сторону Тихвина, используя подчиненную ему немецкую 163-ю дивизию. Из финских частей предусматривалось привлечь лишь роты саперов и понтонеров. Но что могла сделать в наступлении одна лишь дивизия, готовность которой к вступлению в бой была назначена на 20 октября?
Маннергейм, конечно, понимал все это и откладывал установленный срок, внимательно следя за тем, какая обстановка складывалась на фронте действий соединений и частей немецких войск в районе Тихвина. Как отмечал профессор Туомо Полвинен, «осторожное отношение Маннергейма к тихвинской операции немцев показало скоро его обоснованность». Начавшееся в декабре контрнаступление советских войск под командованием генерала армии К. А. Мерецкова привело к поражению немецких войск под Тихвином и последующему их отступлению. «Вопрос об осуществлении продвижения на этом направлении, - писал Маннергейм, — выпал прочь из повестки дня».
Вместе с тем весь осенний период 1941 г. маршал не отказывался от данного им в июле обещания «не вложить меч в ножны» во имя достижения поставленной цели в войне, имея в виду, прежде всего, установление новой границы Финляндии «в интересах безопасности страны». Об этой своей позиции он четко заявил в своем ответе на письмо к нему У. Черчилля.
Премьер-министр Англии направил личное письмо финскому главнокомандующему 29 ноября 1941 г., в котором содержался призыв к прекращению дальнейшего наступления войск в глубь территории СССР. При этом было сказано, что, если Финляндия не остановит их продвижение, то уже через несколько дней Англия объявит ей войну. «Для многих английских друзей вашей страны, — писал Черчилль, — было бы досадно, если Финляндия окажется на одной скамейке с обвиняемыми и побежденными нацистами».
В ответе Маннергейма, направленном 2 декабря в Лондон через посланника США в Хельсинки Г. Шоенфельда, говорилось: «Я не могу приостановить проведение нынешних военных операций, прежде чем, наши войска не достигнут тех рубежей, которые, по моему мнению, обеспечат нам необходимую безопасность».
Уже в 1945 г., когда Маннергейм опрашивался в связи с судебным процессом над виновниками войны, то по поводу ответа на письмо Черчилля им было уточнено, почему последовал отказ с его стороны приостановить наступление финских войск в глубь советской территории. «Я хотел выразить в своем письме, - сказал он, — что нахожусь на грани достижения своих военных целей и поэтому не могу раньше времени прекратить военные действия».
Где же была та «грань», о которой сказал финский главнокомандующий? Прежде всего, на самом юге она проходила по Неве! Ее не достигли войска, наступавшие с Карельского перешейка. К реке «Свирь» они уже подошли и даже форсировали ее, но до Белого моря было еще далеко. 6 ноября Маннергейм поставил задачу войскам овладеть Маасельским перешейком и Медвежьегорском. На этом участке шли ожесточенные бои. «28.11 был особенно исторический день, - писал X. Сеппяля, - финские войска достигли реально перешейка между Онежским озером и Сегозером». 5 декабря, после овладения Медвежьегорском, дальнейшее наступление там приостановилось. На Маасельском перешейке не было к тому времени у финских войск резервов, чтобы продолжать активные боевые действия.
А какова же была перспектива овладения рубежом по реке Неве? Надежды на это серьезно существовали у высшего руководства Финляндии. В течение всего осеннего периода 1941 г. они широко распространялись в стране средствами официальной пропаганды. Однако совершенно очевидно, что расчет делался главным образом на то, что германская армия осуществит захват Ленинграда, а с финской стороны могут решать вопросы, касающиеся оккупационных функций на первых порах. В руководящих же кругах правительства велись разговоры о возможном использовании 30 тыс. финских полицейских для несения соответствующей «службы в Питере». При этом сомнительно, что Маннергейм не знал о расположившемся уже на территории Финляндии германском военном формировании, имевшем кодовое название «Хэла», которое должно было заниматься хозяйственными проблемами в захваченном Ленинграде, т. е. иными словами разграблением города, всех его ценностей.
Гитлер заявил о необходимости полностью уничтожить Ленинград. В свою очередь, президент Финляндии в сентябре сообщал В. Блюхеру, посланнику Германии в Хельсинки, о том, каким образом, по его мнению, в этом случае должен быть решен вопрос с границей — наилучшим бы было «присоединение к Финляндии территории до Невы». Заметим здесь, что подобного рода серьезные вопросы Рюти тщательно согласовывал с Маннергеймом, приезжая неоднократно к нему в ставку, в Миккели. Несомненно, такое «согласование» касалось и важнейших дипломатических документов, к которым относился, в частности, ответ Рузвельту И ноября 1941 г. на ноты американского правительства, настаивавшего на прекращении продвижения финских войск дальше в глубь территории СССР. В указанной ответной ноте финляндского правительства речь шла о давних своих намерениях занять позиции, лежащие «далее границ 1939 г.».
Затем, 4 декабря, из Хельсинки последовало разъяснение уже английскому правительству, что «вооруженные силы Финляндии почти добились своих стратегических целей». В Лондоне это квалифицировали как продолжение Финляндией наступательных действий и 6 декабря объявили ей войну.
Главнокомандующий финской армии неохотно шел на то, чтобы сократить ее численность, хотя в экономике страны испытывались острые кризисные явления, огромные трудности в связи с нехваткой мужчин в промышленности и сельском хозяйстве. Предельно высокая мобилизация их в армию (под ружьем находилось 16% жителей страны100), проведенная с учетом планов, что война будет всего лишь только «Летней», т. е. продлится не дольше лета, поставила под угрозу сбор и обработку сельскохозяйственной продукции, а также работу важнейших отраслей производства на предприятиях, в том числе и военных.
28 ноября в Хельсинки состоялось совещание на высоком уровне с участием президента, премьер-министра и членов правительства, главнокомандующего, а также представителей руководящего состава армии. Обсуждались важнейшие вопросы: общая военная обстановка и масштабы боевых операций, положение с рабочей силой в стране и снабжением населения, управление захваченными территориями и другие проблемы. Наиболее остро ощущалась нехватка мужчин во всех видах хозяйственного производства. По заявлению членов правительства требовалось возвратить из армии для работы в промышленности и сельском хозяйстве 150-200 тыс. человек. Но Маннергейм и его ближайшие помощники считали, что нельзя этого сделать даже в значительно меньшем количестве, так как «проведение операций невозможно прервать». В итоге в декабре 1941 г. было демобилизовано из армии всего лишь 7 тыс. солдат, находившихся в полевых частях.
Наступательные действия финской армии заключались, по соображению Маннергейма и оперативных работников ставки, в том, чтобы достигнуть Мааселькинского перешейка. Как считает X. Сеппяля, «выдвижение туда являлось как политической, так и военной ошибкой...». Оно дорого стоило — потери наступавших на Медвежьегорск достигли полутора тысяч человек.
5 декабря Маннергейм заявил представителю германского командования в финской ставке генералу Эрфурту, что у него нет уже возможности вести наступление в направлении Мурманской железной дороги, поскольку войска скованы под Ленинградом — на Карельском перешейке и у Свири. По мысли маршала, предпосылкой для участия финской армии в овладении Сорокой (Беломорском) являлось бы «прежде всего овладение Ленинградом».103 В таком случае, считал он, можно бы было перебросить на то направление войска с Карельского перешейка. Таким путем главнокомандующий видел, очевидно, возможность «ликвидации блокады» города.
Вообще же к концу 1941 г. финская армия исчерпала возможности продолжать дальнейшее ведение наступательных боев. Моральный дух солдат упал, а сам главнокомандующий войсками начал уже серьезно сомневаться в реальных возможностях Германии. Профессор Олли Вехвиляйнен, основываясь на ряде источников, писал, что по наблюдениям генералов Хейнрикса и Эрфурта, маршал Маннергейм «в декабре 1941 г. окончательно утратил веру в победу Германии на Востоке». Естественно, настроения главнокомандующего ощущали также в финских правительственных кругах. Это заметно проявилось и в поведении президента Рюти, в высказываниях которого относительно Ленинграда, не стало того, что он говорил прежде по поводу исходившего от Гитлера замысла уничтожить город.
По воспоминаниям генерала Туомпо, маршал Маннергейм с первых дней 1942 г. находился в крайне нервном состоянии, которое усиливалось плохим самочувствием. Его беспокоило весьма успешное наступление в то время советских войск против германской армии, а также опасность прорыва блокады Ленинграда и изменения тем самым ситуации на финском фронте. Он считал неотложным делом детально выяснить у немецкого командования, как оно видит дальнейшие перспективы боевых действий против Советского Союза. «Прежде чем вернуть генерала Хейнрикса на пост начальника генерального штаба, - писал Маннергейм в своих мемуарах, - я направил его в германскую ставку, в Восточную Пруссию для выяснения взглядов по поводу крупных неудач, а также их ближайших планов».
Генерал Хейнрикс, как уже отмечалось, был тем лицом, которому особо доверял маршал и, по данным хорошо осведомленного офицера ставки Лехмуса, рассматривался им наиболее вероятным своим преемником. 8 января Хейнрикс вел в Германии переговоры с Кейтелем и Гитлером, а также с Гальдером и Йодлем, четко выполняя полученное им задание. Сведения, которые он почерпнул, давали возможность Маннергейму определить свою позицию на дальнейший период. Однако, как и прежде, маршал пребывал в состоянии пессимизма. «После возвращения генерал Хейнрикс рассказал, - отмечалось маршалом, - что катастрофа, произошедшая в центральной части восточного фронта, произвела огромное воздействие на германскую ставку. Когда он посетил Гитлера, тот объяснил, что неудачи - здесь ответственность за них возлагалась на ненадежную информацию метеорологической службы - явились грубым преувеличением вражеской пропаганды». По словам Гитлера, «трудности преодолеваются, и путь к победе будет расчищен. Фронты к югу и юго-востоку от Петербурга приведут в дальнейшем в прежнее состояние». Гальдер, производивший впечатление весьма уставшего и подавленного человека, считал «одним из решающих факторов... боевой дух русских, который наряду с превосходством в живой силе принес им успех».
Маннергейм в своих мемуарах не раскрыл все же много весьма важного, что содержалось в докладе, представленном ему Хейнриксом в письменном виде, и о чем теперь известно из этого документа, хранящегося в Военном архиве Финляндии. К нему, конечно, важно обратиться, чтобы понять степень влияния на главнокомандующего финскими войсками полученной информации.
Первоначально у Хейнрикса состоялась встреча с Кейтелем, в ходе которой речь шла об оценке обстановки, сложившейся на ленинградском направлении, в Карелии и на Крайнем Севере. Кейтель при этом пытался обнадежить финского коллегу, намечавшимися якобы активными действиями с немецкой стороны. По словам Кейтеля, командующий группы армий «Север» фельдмаршал В. Лееб намечал предпринять наступление через Неву с учетом блокирования Ленинграда с севера финскими войсками или расширить участок территории, занимавшейся немецкими войсками у Шлиссельбурга, а возможно, и провести сразу обе операции. Для этого имелось в виду сосредоточить к югу от Ленинграда дополнительно значительные танковые, артиллерийские и в целом сухопутные силы. Как видно из сказанного, прежде всего, стремились вселить уверенность на будущее у финского командования относительно дальнейших действий под Ленинградом.
Когда же Хейнрикс выразил сомнение в том, сможет ли и дальше осуществляться план блокирования Ленинграда, Кейтель заверил его, что это будет «при всех обстоятельствах». В ходе последовавшей вскоре за этим беседы во время представления Кейтелем финского генерала Гитлеру продолжилось рассмотрение вопроса, касающегося Ленинграда. Об этом Хейнрикс записал в своем донесении следующее: «Рейхсканцлер сказал, что блокада Петербурга и его уничтожение имеет огромное политическое значение. Это такое дело, которое он считает своим собственным, и его не начать без помощи Финляндии...».
Стало быть, маршал Маннергейм получил четкое определение позиции Гитлера относительно использования в перспективе финской армии для выполнения задачи не только блокирования, но и уничтожения Ленинграда. В этой связи понятно, почему маршал уклонился от изложения в своих мемуарах того, что было сообщено ему Хейнриксом. Продолжая вести войну совместно с Германией, финский главнокомандующий отлично знал и на этом этапе, какая судьба уготовлена Гитлером Ленинграду.






Егор Яковлев про отношения Колчака с союзниками по Антанте
kibalchish75


Чуковский об Ахматовой
kibalchish75
Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

23 декабря 1922 г.
Бедная женщина, раздавленная славой.
26 августа 1940 г.
Была Анна Ахматова: … я храню газетную вырезку из «Театра и Искусства» за 1925 год: «Кому нужны любовные вздохи этой стареющей женщины, к-рая забыла умереть».
8 октября 1965 г.
Рассказывают Солдатовы, что Ахматова заявила им, что не любит Чехова, так как он был антисемит, из всех писателей выше всех ставит Достоевского.
6 октября 1967 г.
Был у меня Семен Липкин — очень умно говорил об Ахматовой. Как-то поздно вечером она позвала его к себе— «по очень важному делу», — сказала в телефон. Он, встревоженный, поспешил приехать. «Вот» и она показала ему статью во фр. газете. Липкин читает: статья восторженная. Ахматова негодует: «Какая мерзость». Оказывается, в статье сказано, будто Гумилев разошелся с нею. — «Нет, это я кинула Гумилева. А в этой подлой статье...»


Маннергейм, Великая Отечественная и Ленинград. Часть I
kibalchish75
Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

Нет, очевидно, особой необходимости останавливаться на мифологии, существующей все еще в официальной финской историографии о том, что якобы Советский Союз начал 25 июня 1941 г. войну против Финляндии. Это утверждение уже обстоятельно рассматривалось неоднократно ранее. Внимательно проанализируем отданные маршалом Маннергеймом приказы: о начале военных действий совместно с германскими войсками против СССР (25 июня) и о переходе в наступление специально образованной Карельской армии (10 июля).
Эти приказы были характерны, прежде всего, своей направленностью, захватнической ориентацией в отношении Советского Союза и подтверждением факта участия Финляндии в «крестовом походе» совместно с германскими «братьями по оружию».
В приказе №1 говорилось об отношении Финляндии к мирному договору с Советским Союзом, который был заключен 12 марта 1940 г. «Заключенный мир, - указывалось там, - был лишь перемирием, которое теперь закончилось». Такая формулировка главнокомандующего стала основанием для того, чтобы определить в финской историографии период с 13 марта 1940 г. по 25 июня 1941 г., когда Финляндия находилась в состоянии мира в соответствии с подписанным ею договором, всего на всего лишь «перемирием». Тем самым фактически раскрывалось, какой курс во внешней политике и дальнейшем развитии страны был взят ее государственно-политическим руководством сразу после подписания мирного договора. Вводилось также в финляндскую пропаганду понятие отношений с Германией, как с «братом по оружию». В приказе довольно четко это было сформулировано: «Мы вместе с мощными военными силами Германии как братья по оружию с решительностью отправляемся в крестовый поход против врага...».
[Читать далее]Затем был подготовлен 2-й важный для понятия сути происходившего приказ Маннергейма, оглашавшийся в день перехода Карельской армии в наступление, которое началось 10 июля. В нем предусматривалось, что наступление будет идти вдоль восточного побережья Ладожского озера навстречу немецкой группе армий «Север» под командованием фельдмаршала В. Лееба, продвигавшейся из Восточной Пруссии. Текст приказа был отправлен в типографию заранее. Естественно, в него могли быть внесены поправки, если бы у руководства государством имелись возражения против его содержания. В этом приказе звучал весьма откровенный призыв к захвату территории Советского Союза и к созданию великой Финляндии. Обращение к финским солдатам было выдержано нарочито в духе призывно-пафосной фразеологии: «Свободная Карелия и Великая Финляндия озаряются перед нами в огромном водовороте всемирно-исторических событий». При этом маршал в самом начале приказа напомнил о том, как он обещал еще в 1918 г., что не вложит «меч в ножны до тех пор, пока Финляндия и Восточная Карелия не будут свободными».
По всему было видно, что главнокомандующий не сомневался в скором успехе германской армии, за короткое время наступления далеко продвинувшейся в глубь советской территории. Что касается группы армий «Север», то она, прорываясь к Ленинграду через Прибалтику, выходила к городам Остров и Псков. Уверенность политического и военного руководства Финляндии в достижении победы над Советским Союзом молниеносно проявилась в том, что сами боевые действия финской армии стали именоваться «Летней войной», т. е. короткой по времени кампанией.
Как сам Маннергейм объяснил свою уверенность в скорой победе? Военный историк В. Тервасмяки приводит в качестве подтверждения этому запись беседы финского политического деятеля Ирье Рууту с маршалом 3 ноября 1944 г. «Маннергейм разъяснил, — сообщил И. Рууту, — почему верил в победу Германии. Германия победила в молниеносной войне Францию, овладела Критом, высадив десант, и т. д. У Германии были лучшие в мире армия и военное руководство».
По мере продвижения группы армий «Север» к Ленинграду иллюзии в Финляндии относительно скорой победы все более усиливались. Это отражалось в высказываниях многих политических и военных деятелей, в самой атмосфере, которую создавали в стране печать и радио. На финской территории разместилась прибывшая из Германии команда под названием «Хела» во главе с капитаном 2-го ранга Бартхольдом, в функции которой входило решение военно-хозяйственных задач (точнее — разграбления) в Ленинграде после предполагавшегося его захвата.
Август 1941 г. явился пиком нарастания уверенности Маннергейма в достижении успеха в наступлении на Ленинград и в осуществлении соединения продвигавшихся навстречу друг другу немецких и финских войск. В то время дивизии группы армий «Север» вышли на рубеж реки Луги, а финские части продвигались в обход Ладожского озера к Олонцу и развернули наступление на Карельском перешейке. Известный финский военный историк полковник К. Микола, рецензировавший воспоминания П. Талвела, особо отмечал, что у этого мемуариста сложилось убеждение, согласно которому осуществление наступления на Ленинград «могло привести к повороту во всей мировой истории». Будучи «любимчиком Маннергейма», как назвал его академик Мери, Талвела, возможно, выражал и мнение маршала.
Главнокомандующий финской армии размышлял тогда именно над тем, как действовать конкретно по отношению к Ленинграду уже по взятию его. Генерал В. Э. Туомпо, стараясь зафиксировать в своем дневнике максимально все то, что говорил ему в ставке Маннергейм, записал 27 августа сказанное ему маршалом: «Ленинград мы, все-таки, не сможем в мирное время удерживать. Если опять-таки граница пройдет по Неве, Ленинград окажется совсем прямо перед нами» и продолжил: «Я сказал, что нам следовало бы прояснить намерения немцев. Если они овладеют Ленинградом, двигаясь с юга, то нам бесполезно прорываться к Ленинграду сквозь укрепленный район у старой границы, когда Ленинград будет находиться, во всяком случае, в "котле"».
В это время советским политическим и военным руководством оценивались согласованные действия немецких и финских войск как серьезнейшая опасность для Ленинграда, а также страны в целом. Генеральный штаб и ставка Верховного главнокомандования, анализируя складывавшуюся на этом участке обстановку, видели в результате «смертельную опасность» - совершенно четко вырисовывалось устремление армий двух государств. В этом отношении показательна неиспользовавшаяся фактически историками направленная 17 августа Военному совету Северо-Западного направления директива ставки ВГК, в которой было предписано, принять решительные меры по предотвращению окружения Ленинграда. Подписана она была И. В. Сталиным и Б. М. Шапошниковым. «Ставка считает, - говорилось в ней, - что наиболее опасным направлением продвижения противника является восточное направление в сторону Новгорода, Чудова, Малой Вишеры и дальше через реку Волхов. Если немцы будут иметь успех в этом направлении, это будет означать перерыв связи между Ленинградом и Москвой и критическое положение Северного и Северо-Западного фронтов. При этом, вероятно, что немцы сомкнут здесь свой фронт с фронтом финнов в районе Олонца. Нам кажется, что главком Сев.-Зап. не видит этой смертельной опасности и потому не предпринимает никаких особых мер для ликвидации этой опасности…»
В указанной директиве предлагались конкретные меры, направленные на предотвращение соединения немецких и финских войск поблизости от Ленинграда, в дополнение к тому, что уже был создан новый участок фронта большой протяженностью к югу от города и использован имевшийся резерв войск и ополчения. При этом пришлось отвлечь часть сил, противостоявших финским войскам. К тому же Сталин пытался использовать дипломатические каналы, чтобы при посредничестве США «замирить» Финляндию, пойдя ей на территориальные уступки, путем пересмотра мирного договора 1940 г. и заключения нового. Об этом речь шла в его письме Ф. Рузвельту 4 августа 1941 г.
В это время позиция Маннергейма продолжала оставаться неизменной. Ожидалось взятие Ленинграда, и средства информации в стране создавали атмосферу неотвратимости такого исхода боевых действий. Ответ президента Рюти на переданное ему советское предложение был отрицательным.
Посланнику США в Хельсинки Г. Ф. Шоенфельду было заявлено: «Ожидаемое взятие Ленинграда прояснит положение Финляндии на фронте».
31 августа 1941 г., в канун выхода финских войск к старой государственной границе на Карельском перешейке, в ставку Маннергейма в г. Миккели прибыли Рюти и министр обороны Вальден для переговоров с главнокомандующим.
Генерал В. Туомпо записал в своем дневнике так: «Стоял вопрос о том, останавливать ли продвижение на Перешейке у старой границы или переходить ее».
В итоге состоявшегося обсуждения Маннергейм отдал в тот день войскам приказ продолжать наступление. «Старая государственная граница на Перешейке достигнута... нам надо вести борьбу до конца, установив границы, обеспечивающие мир…»
На этой основе финские войска стали форсировать реку Сестру, пытаясь продвигаться дальше на ленинградском направлении, пока не были остановлены в тяжелых боях 9 сентября 1941 г. Приказ из ставки последовал им именно тогда. Требовалось закрепиться на достигнутом рубеже и перейти к обороне.
В такой обстановке в Миккели требовалось решить вопрос и относительно дальнейших действий малочисленной финской авиации. Возможно, уже было столкновение ее с немецкими самолетами, предпринимавшими налеты на Ленинград, корабли Балтийского флота и войска, оборонявшие город. В силу этого 5 сентября ставкой Маннергейма по согласованию с германским командованием устанавливалась разграничительная линия действий ВВС Финляндии на Карельском перешейке не далее 10 км от линии фронта. Так с этого времени финская авиация стала летать в этой ограничительной зоне.
Как нетрудно понять, произошедшее было отнюдь не связано с «гуманными» чувствами финского главнокомандующего, о чем можно подумать, встречая объяснения некоторых биографов маршала, пишущих, что по его велению бомбардировщики ВВС Финляндии не пытались совершать полеты в сторону Ленинграда. Заметим при этом, что их имелось вообще небольшое количество. Попытка же группового проникновения самолетов с финской территории в воздушное пространство города все же была. Но это произошло уже в 1944 г., после того как немецкие войска оказались отброшенными от города на весьма значительное расстояние, чего коснемся ниже.
Когда в исторической литературе, прежде всего в Финляндии, описывается приостановление продвижения финских войск к Ленинграду осенью 1941 г., часто подчеркивается, что сделал это финский главнокомандующий вопреки настоятельному желанию германского командования, чтобы наступление на город с севера продолжалось. При этом даются ссылки на письмо фельдмаршала Кейтеля от 23 августа, адресованное Маннергейму, и на переговоры ближайшего помощника Кейтеля генерал-полковника Йодля, состоявшиеся 4 сентября в Миккели, когда с немецкой стороны приостановилось нанесение лобового удара по Ленинграду, проводимого с целью взять город сходу. Оба они, льстя финскому маршалу за его заслуги в осуществлении совместных с Германией оперативных военных планов, настаивали на наступлении финских войск на Карельском перешейке и восточнее Ладожского озера.
В данном случае следует конкретизировать то, как повел себя Маннергейм. В своем ответе Кейтелю он не стал обнадеживать германское командование, что финские войска будут наступать. При этом такая позиция мотивировалась следующим образом: во-первых, армия понесла неисчислимые потери в условиях, когда 16% населения страны под ружьем; во-вторых, русские имеют у старой границы сильные укрепления, для прорыва которых финская армия не располагает необходимым количеством танков, а также пикирующими бомбардировщиками и тяжелыми орудиями.
Маннергейм в беседе с Йодлем, пытаясь успокоить германское командование, был менее категоричен и обнадежил его.
По словам генерала Туомпо, Йодлю было сказано так: «Мы уже пересекли старую границу на Перешейке. Продолжаем продвижение к укрепленному району». Этим Йодль был «исключительно доволен». Заканчивая сделанную запись, Туомпо отметил: «Сегодня объявлен приказ главнокомандующего №13 ... о сражении до победного конца».
Карельская армия, куда этот приказ главнокомандующего сразу же поступил, захватила 6 сентября Олонец, а через два дня вышла к Свири. 8 сентября Талвела, не оставлявший мысли о приближающемся захвате Ленинграда после «рукопожатия с немецкими братьями по оружию», продиктовал «исторические», как ему очевидно казалось, строки: «Я прибыл на Свирь и почувствовал могучее ее течение. По ней спокойно пройдет теперь новая граница Финляндии, о которой я грезил во сне».
Финская печать писала в эти дни, что еще один согласованный удар с двух сторон - и судьба Ленинграда будет окончательно решена. «Когда немецкие войска захватили восточнее Петрограда Мгу, а финские войска достигли Свири, - оповещала читателей газета «Ууси Суоми», — судьба Петрограда была решена».
Но для финского командования возникла довольно существенная проблема: многие солдаты отказывались дальше наступать в глубь территории Советского Союза, за пределы старой границы. На Карельском перешейке маршал Маннергейм, прибывший в район боевых действий у реки Сестры, был в 18-й пехотной дивизии, где 200 солдат отказались наступать. Аналогичная картина наблюдалась и в войсках, стоящих на реке Свирь, особенно в 51-м полку 17-й пехотной дивизии, где сотни человек отказались выполнять приказ о форсировании реки Свирь. Обо всем этом срочно докладывалось главнокомандующему. Офицер ставки К. Лехмус - автор книги «Неизвестный Маннергейм» — свидетельствовал: «Некоторые лица обращали внимание Маннергейма на это дело, надеясь на его вмешательство в данном случае. Он все же назначил небольшую комиссию с задачей изучить положение в некоторых соединениях, прибегнув, в крайнем случае, к использованию в срочном порядке и полевых судов, а также предложил изыскать на будущее другие меры воздействия». Лично Лехмус вошел в эту комиссию. Известно, что достаточно много солдат было предано полевому суду, а в командном составе последовали кадровые изменения. Характерно, что генерал Туомпо, который возглавил эту комиссию, ничего не пишет в своем дневнике относительно применявшихся ставкой мер в связи с многочисленными фактами отказа финских солдат наступать и царившими настроениями в войсках в это время.
Между тем генерал А. Айро, ведавший в ставке оперативным планированием, работал над проектом будущей границы Финляндии. В результате наступления финских войск она должна была быть продвинута на рубеж Невы, южного берега Ладожского озера, реки Свирь, восточного побережья Онежского озера и далее пошла бы к Белому морю с включением Кольского полуострова. Как пишет профессор Охто Маннинен, «маршал Маннергейм поддерживал с военной точки зрения соображения о границах». Вообще же в ставке выражали восторг выработанными планами наступления к Неве, на Ленинград. Главнокомандующий в действительности не мог тогда не иметь к этому отношения.





Н. И. Барышников о сотрудничестве Маннергейма с нацистами
kibalchish75
Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

Установление Маннергеймом сотрудничества с Герингом берет свое начало с первых поездок маршала в 30-е годы в Германию после прихода Гитлера к власти. Академик Мери свидетельствует: «В 1934 г. в Берлине Маннергейм довольно близко сошелся с Герингом, ближайшим соратником Гитлера. Отношения эти он поддерживал долго. Ездил в Восточную Пруссию охотиться в угодьях Геринга. Геринг во время своего длительного пребывания в Швеции завязал знакомства в высших кругах страны, а в замке графа фон А. Русена нашел свою возлюбленную и будущую жену.
Этот самый Русен в 1918 г. подарил белой армии Маннергейма свой первый самолет со свастикой на борту, и эта эмблема по приказу Маннергейма вошла в символику и нагрудные знаки молодой республики. У Маннергейма и Геринга были общие шведские друзья и знакомые. Их отношения нельзя назвать поверхностными и формальными».
Хотя процесс происходившего сближения и сотрудничества Маннергейма с Герингом охватывает несколько этапов важно обратить внимание на события, происходившие на рубеже начала 1940-х годов, т. е. времени выхода Финляндии из «Зимней войны» с Советским Союзом.
Первые контакты с Германией состоялись в ходе поездок маршала в эту страну с целью решения вопроса, касавшегося закупок вооружения для финской армии. Являясь председателем Совета обороны страны, Маннергейм придавал особое значение приобретению за рубежом современной авиационной техники. При нахождении в Германии в этой связи он, по словам Стига Ягершельда, «стремился сохранить и расширить отношения, которые у него там были».
Первый контакт с Герингом состоялся в декабре 1934 г.
[Читать далее]Финский маршал намеревался развить отношения в следующем году, воспользовавшись приглашением того вновь встретиться и поохотиться в Восточной Пруссии. Когда же в сентябре 1935 г. состоялась, как выразился С. Ягершельд, «дипломатическая охота», Маннергейм явно беспокоился, чтобы об этом не узнали в Советском Союзе.
Возвратившись в Хельсинки, Маннергейм докладывал о поездке руководству страны, что не могло не иметь влияния при определении правительством дальнейшей внешней политики. Характерно в этом отношении заключение, сделанное в 1935 г. секретарем английского посольства в Финляндии H. Т. Гендерсоном, о том, что финские руководители «...с радостью наблюдают, как Германия расширяет экспансию в направлении России…».
В следующем году Маннергейм вновь появился в Германии, чтобы «провести время» на курорте и заняться охотой.
Под видом отдыха легко можно было продолжить такие «политические контакты». Неизвестно, однако, состоялись ли тогда непосредственно встречи с Герингом. Умалчивает об этом в своих воспоминаниях и сам маршал. Зато о поездке Маннергейма в Германию в 1937 г. информации гораздо больше и свидетельствовала она не только о прогрессировавшем развитии личных контактов с Герингом, но и о существовании весьма важных шагов с финской стороны в военно-политическом сближении с Германией.
Обращает на себя внимание тот факт, что Маннергейм, находясь осенью 1937 г. в Германии, содействовал организации встречи командующего финской армии Хуго Эстермана с Гитлером. Известный в Финляндии историк Кари Селён отметил по данному случаю: «Маннергейм писал из Германии в сентябре 1937 г. Эстерману, что ему следует приехать. Это имело бы значение для поддержания прогерманских отношений».
Характерно, что, приехав в Германию в марте 1938 г., Эстерман был принят Гитлером, который продолжительное время излагал ему, как надо вести себя по отношению восточного соседа. «Россия является колоссом, — сказал Гитлер, - который... всегда будет представлять опасность, угрозу для всех северных соседей... Россию нужно разгромить, прежде чем она приобретет такую силу, что ее уже нельзя будет разбить». Показательно, что беседа с Эстерманом происходила вскоре после насильственного присоединения Австрии к Германии. Уже тогда финские дипломаты хорошо понимали направленность, определенную Гитлером командующему финской армии относительно Советского Союза.
Посланник Финляндии в Берлине, возвращаясь к оценке высказывания Гитлера, докладывал своему руководству в Хельсинки 7 октября 1938 г.: «Вне всякого сомнения, сделанное заявление указывает на то, что все силы необходимо напрячь для ослабления этого монстра (СССР - Н. Б.) и тогда, совершенно естественно, приблизилось бы время процесса его ликвидации».
В Советском Союзе с пристальным вниманием отнеслись к визиту Эстермана в Германию. Биограф Эстермана историк Пертги Хартикайнен писал: «Визит командующего вооруженными силами Эстермана в Германию в марте 1936 г. был трудной проблемой для внешнеполитического руководства Финляндии. В Советском Союзе придавали значение такому военному сотрудничеству Финляндии с Германией...»
Действительно, советские дипломаты и разведка информировали высшее государственное и политическое руководство страны о происходившем сближении между Германией и Финляндией, акцентируя, в частности, внимание на встрече Гитлера с Эстерманом. Свидетельством тому является запись, сделанная И. В. Сталиным на одном из представленных ему документов: «А как с поездкой финского главкома к Гитлеру?».
Судя по всему, советское руководство не связывало тогда встречу Гитлера и Эстермана с предшествовавшим этому визитом Маннергейма в Германию. Лишь впоследствии финские исследователи тех событий стали указывать на то обстоятельство, что именно Маннергейм побуждал к поездке в Берлин командующего финской армии после состоявшейся у него до этого беседы с Герингом. В тот момент в отношениях между СССР и Финляндией в ходе визита в Москву в первой половине февраля 1937 г. финского министра иностранных дел Р. Холсти произошло заметное потепление. Такая перемена вызвала крайне негативную реакцию в Берлине. Как писал профессор Юхани Суоми в своей книге «Фон зимней войны», тогда «в Германии возникло подозрение о скрывающемся за визитом Холсти в Москву стремлении Финляндии поменять внешнюю политику, сделав ее враждебной Германии». Геринг при встрече с Маннергеймом «осудил совершенную Холсти поездку в Москву». Чтобы устранить подозрения Третьего рейха, маршал отреагировал сразу.
Беспокойство в Хельсинки реакцией высшего германского руководства на поездку Холсти в Советский Союз было настолько явным, что того было решено направить его без промедления в Берлин, чтобы «извиниться» за допущенное «прегрешение». Это и было сделано Холсти во время поездки в Германию (без приглашения) 22—24 октября 1937 г. Он заверил там министра иностранных дел Германии К. Нейрата, что «полностью сознает угрозу Финляндии, исходящую от России».
Прибывший также в октябре в Берлин экс-президент Финляндии П. Э. Свинхувуд, известный своими прогерманскими настроениями, заявил, как отмечалось Ю. Суоми, что «противник Советского Союза всегда будет другом Финляндии» и, если возникнет война в Восточной Европе, Финляндия «не сможет оставаться нейтральной». Понятно, что это была позиция неофициального лица, но, имевшего большой вес в стране.
Складывавшаяся в целом ситуация в Германии в ее отношениях с Хельсинки выглядела так, что среди приближенных Гитлера явно стала проявляться «кураторская» роль Геринга в связях с Финляндией. При этом акцент делался на взаимодействии его с Маннергеймом, от которого многое зависело в решении ключевых вопросов военно-политического характера. Такой подход проявился довольно отчетливо в последующие годы, причем Герингу явно льстило выступать в роли «знатока» североевропейских стран и проводника политики протекций в отношении Финляндии.
В условиях советско-финляндского кризиса 1939—1940 гг. и наличия августовских (1939 г.) договоров между СССР и Германией Геринг стал давать рекомендации, как следует поступать финскому руководству в начавшихся переговорах в Москве. Через немецкого сотрудника посольства в Швеции графа К. Армфельта он советовал Маннергейму, а также и министру иностранных дел Э. Эркко не доводить дело до конфликта с СССР в решении проблемы о предоставлении ему базы в узкой части Финского залива. Мотивировалось это тем, что если СССР начнет войну, то Германия не сможет оказать помощи Финляндии.
Затем в ходе возникшей советско-финляндской войны Геринг стал пытаться внушить финскому руководству мысль о необходимости заключить мир даже при утрате Финляндией части территории. Давалось им прямо понять, что потери будут лишь кратковременными. Беседуя 15 февраля 1940 г. с бывшим финским премьер-министром Т. Кивимяки, Геринг сказал ему, что мир надо заключать даже на тяжелых условиях, а потери можно будет возвратить в будущем. Кивимяки в своих мемуарах рассказывал об этом так: «...Геринг получил информацию о моем прибытии (в Берлин — Н. Б.) и направил машину, чтобы привезти меня на охотничью виллу. Это роскошно обставленное здание, где Геринг находился со своей женой, шведкой, располагалось в нескольких километрах к северу от Берлина. Геринг принял меня дружественно... Побуждал финнов побыстрее достигнуть мира. Геринг добавил лишь, что с победой Германии в войне мы получим с лихвой обратно то, что потеряли». Об этом же было передано им за шесть дней до подписания Московского мирного договора одному из представителей Швеции (Свену Хейдену). Естественно, Маннергейм был тем, кого требовалось в первую очередь уведомить о позиции германского руководства.
Спустя пять месяцев после окончания советско-финляндской войны, в сотрудничестве между Герингом и Маннергеймом наступил новый этап. Он был судьбоносным для Финляндии, поскольку положил начало вовлечению страны в осуществление Германией подготовки агрессии против Советского Союза.
Этому финские историки и мемуаристы уделили особое внимание, указав, прежде всего, на важный исходный момент — речь шла о конфиденциальном обращении Геринга к Маннергейму летом 1940 г. Сам Маннергейм рассказывал об этом в своих мемуарах так: «Контакты между Германией и Финляндией начались с того, что я 17 августа 1940 г. получил телеграмму от финского посланника в Берлине, в которой меня просили лично встретить на следующее утро на аэродроме «Мальме» важного подателя письма... Когда я прибыл на аэродром вместе с министром обороны К. Р. Вальденом и генерал-лейтенантом А. Хейнриксом, оказалось, что также был приглашен для встречи и министр иностранных дел Витгинг.
Прочитав письмо, я изложил его содержание обоим министрам: меня просили принять в тот же день немецкого подполковника И. Вельтьенса, который получил задание передать послание рейхсмаршала Геринга...».
В тот же вечер подполковник Вельтьенс появился у меня дома и передал привет от Геринга. Тот хотел узнать, может ли Финляндия подобно Швеции разрешить транспортировку через свою территорию снабженцев, а также отпускников и больных, следующих в Киркенес (в Норвегию - Н. Б.) и оттуда. К тому же Вельтьенс информировал, что у нас имеется теперь возможность получить военное оборудование из Германии».
Далее Маннергейм утверждает, что он не давал положительного ответа на решение вопроса о впуске немецких войск на территорию Финляндии, сославшись на отсутствие у него необходимых полномочий. Но премьер-министр Р. Рюти на послевоенном судебном процессе в Хельсинки над виновниками войны (1945—1946 гг.) перекладывал всю ответственность на Маннергейма за передачу в Германию утвердительного ответа Герингу.
Здесь целесообразно обратиться именно к документам судебного процесса, зафиксировавшим опрос самого Маннергейма, являвшегося в то время президентом страны. На вопрос, касавшийся встречи маршала с Вельтьенсом, последовал такой ответ: «Подполковник Вельтьенс, прибывший в Хельсинки в один из воскресных вечеров августа, представился мне и сказал, что он уполномочен рейхсмаршалом Германии сообщить разрешение на покупки Финляндией оружия из Германии и выяснить, даю ли я согласие на переброску немецких демобилизованных и больных солдат через Финляндию в Норвегию. Я ответил, что не в силах разрешить этот вопрос, так как он не входит в мою компетенцию. Вельтьенс пожелал вновь встретиться со мной, подчеркнув при этом, что указанный вопрос необходимо обсудить в строго секретном порядке и что на просьбу о переброске немецких войск нужно ответить лишь двумя словами - да или нет. После его ухода я позвонил премьер-министру Рюти и доложил ему о визите Вельтьенса. Я не помню подробного ответа Рюти на вопрос о переброске немецких войск, но он сам просил меня ответить «да». Об этом деле я так и доложил генералу Вальдену. Насколько помню, я не имел личной беседы по этому вопросу с президентом Каллио. Также не помню, чтобы Рюти и Вальден имели беседу с ним. Впрочем, чувствовалось, что Рюти услышал об этом деле впервые от меня».
Из сказанного представляется удивительной забывчивость маршала по такому серьезному вопросу, каким являлось решение о впуске немецких войск на территорию страны. Среди финских же историков, как свидетельствовал профессор Мауно Ёкипии, продолжалась вестись дискуссия о том, кто сказал окончательное «да».
Тем не менее, Вельтьенс, посетивший вторично главнокомандующего финской армии маршала Маннергейма 19 августа, получил от него ответ о согласии на впуск войск Германии в Финляндию, причем уведомлялось об этом с благодарностью.
Такого рода решение, конечно же, не должно было быть принято за спиной парламента, а также президента и государственною совета Таким оно могло только стать по закону. Пошло же все иным путем. Дело это решалось тайно по просьбе, исходившей из Берлина. Явно также и Рюти лукавил перед судом. Мери пишет, что «после войны в Берлине нашли рапорт Вельтьенса, где он информировал, что обсуждал вопрос о переброске войск, в том числе и с Рюти».
При докладе Герингу после возвращения в Берлин Вельтьенс сообщил об очевидной заинтересованности финского руководства в том, что ему предлагалось, - имелось в виду возможное в перспективе участие Финляндии в войне против Советского Союза на стороне Германии. Финский историк Хейкки Яланти пишет: «Согласно устному докладу Вельтьенса, Маннергейм и Рюти сказали ему, что с возникновением войны с Советским Союзом Финляндия будет сражаться до последнего человека».
Как видно из всего произошедшего, Геринг не ошибся в своих расчетах, адресовав Вельтьенса именно к Маннергейму, видя в нем ключевую фигуру в решении проблемы с Финляндией, которая рассматривалась как важный северо-восточный фланг в войне против СССР. В последующем Маннергейм совершенно определенно взял на себя руководящие функции по осуществлению обещанного Герингу.
Теперь перед Маннергеймом стала задача выделить круг лиц, которые должны были включиться в решение вопросов, ставших определяющими в новой ситуации. В качестве ответственного за подготовку конкретного соглашения с Германией и практической реализации его маршал привлек находившегося в отставке генерал-майора Пааво Талвела, который был известен весьма враждебным отношением к Советскому Союзу (это особенно проявилось в боях в Карелии в 1921-1922 гг. и затем во время «зимней войны» 1939-1940 гг.). Назначение П. Талвела состоялось 21 августа в довольно необычной ситуации. Маннергейм пригласил его на обед, в ходе которого обсуждалась сложившаяся обстановка. Талвела записал в своем дневнике о произошедшем так: «Эта неделя была судьбоносной для Финляндии. Тогда мы сделали поворот, перейдя на сторону Германии».
Талвела получил распоряжение - приступить к скрытному взаимодействию с немецкими представителями. В его задачу входило обеспечение переброски из Германии в порты Вааса и Оулу более 5,5 тыс. солдат вермахта, прибывающих тремя группами, и транспортировки их дальше в Лапландию соответствующими наземными средствами. Договоренность об этом была оформлена техническим протоколом, который подписали немецкий майор и финский подполковник. Так, по словам М. Ёкипии, германское руководство, действуя сугубо «через военных (Геринг-Вельтьенс-Маннергейм)», проводило столь важные решения. Лишь 22 сентября 1940 г. было официально подписано германо-финляндское соглашение о мнимом транзите немецких войск. Роль Талвела как эмиссара Маннергейма в связях с Герингом не завершилась на выполнении этого задания маршала. Наступал этап налаживания взаимодействия в военно-оперативной области. Для этого требовалось установить соответствующие контакты между генеральными штабами Германии и Финляндии. Расчет делался на то, что удастся в данном случае получить необходимую поддержку непосредственно от Геринга, направив в Берлин для встречи с ним и некоторыми представителями руководства вермахта опять-таки генерала Талвела.
Во время первого визита в Германию Талвела не смог все же сразу встретиться по заданию Маннергейма с Герингом — он отсутствовал в столице. Не состоялся контакт с Герингом также и в ноябре, хотя предполагалось вручить ему памятную записку, одобренную Маннергеймом. Встречи происходили лишь с некоторыми ответственными военачальниками.
В дальнейшем события развивались так, что Маннергеймом было решено вновь направить 4 ноября Талвела в Германию. Его эмиссар через три дня был уже там, но Геринга опять в Берлине не оказалось и пришлось ожидать его. Между тем тогда же в Берлин прибыл В. М. Молотов для переговоров с Гитлером, в ходе которых одной из обсуждаемых проблем, являлось произошедшее уже вступление немецких войск на финскую территорию.
Талвела тем временем пытался вести соответствующий зондаж, встречаясь с некоторыми из тех лиц, кто соприкасался с приближенными к Гитлеру. Так, 20 ноября, беседуя с советником Гитлера по морским делам адмиралом О. Шниевиндом, Талвела поведал ему, что по поручению Маннергейма должен проинформировать руководящих деятелей Германии о военном положении Финляндии. «После того, — сказал он, — как стали получать уже от Германии оружие и немецкие войска продвигаются через Северную Финляндию, мы обретаем смелость, поскольку судьба Финляндии неотделима от Германии. В силу этого надо, чтобы военные проблемы Финляндии интересовали и Германию, особенно в том, где интересы требуют взаимности». При этом Талвела, сославшись на обдумывание Маннергеймом вопроса о способе защиты Аландских островов, высказал идею, чтобы «немцы оккупировали один из островов Аландского архипелага».
22 ноября Талвела возвратился в Финляндию, чтобы доложить о содержании состоявшейся беседы с германским адмиралом. Это он сделал, встретившись с Маннергеймом, а также с Рюти, Вальденом, Витгангом и Хейнриксом. После второй беседы с маршалом тот распорядился вновь направить Талвела в Берлин. 7 декабря генерал прибыл в Германию с заданием попасть на прием к Геришу. Через два дня он встречался в финляндском посольстве, прежде всего, с представителями вермахта, ведавшими разведкой и непосредственно интересовавшихся в своей деятельности Финляндией. Среди них были: генерал-лейтенант К. Типпельскирх, полковник Э. Кинцель и генерал от инфантерии В. Эрфурт.
В это самое время заканчивалась работа по составлению плана «Барбаросса». За день до подписания Гитлером этого договора (18 декабря) Талвела встретился с начальником генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковником Ф. Гальдером. В итоге беседы с Талвела Гальдер записал в своем служебном дневнике: «Я просил дать сведения о сроках приведения финской армии в состояние скрытой боевой готовности для наступления в юго-восточном направлении». Уже по одной этой записи нетрудно понять, что предусмотренное планом «Барбаросса» участие Финляндии в агрессии против СССР имелось в виде предварительного согласия с финской стороны.
Наконец, 18 декабря Талвела был принят Герингом в своем рабочем кабинете министерства авиации. Встреча происходила с участием офицера связи между ним и Гитлером генерала К. Боденшантца, а также И. Вельтьенса в течение более часа. Излагая Герингу то, что было согласовано с Маннергеймом до отъезда в Германию, Талвела, в частности, сказал, что «у Германии в конфликте с Россией едва ли есть более естественный союзник, чем Финляндия. Финляндия всегда была противником России, является она им также в настоящее время, и будет всегда оставаться таковым».
В свою очередь Геринг, говоря об акции Вельтьенса, связанной с его поездкой в Хельсинки и начавшимся «транзитом» немецких войск, с удовлетворением констатировал, что финское руководство ответило положительно и «с этого момента решилась судьба Финляндии». Затем он особо подчеркнул: «После этого Финляндия оказалась в сфере интересов Германии. И Вы, генерал, можете сказать маршалу, что Финляндии больше нечего бояться».
Возвратившись 20 декабря в Финляндию, Талвела сперва доложил Маннергейму о результатах поездки, и только через два часа после этого информировал президента. Вечером он же в ресторане «Сеурахуоне», находясь в обществе Маннергейма, Вальдена и Хейнрикса, поведал еще раз о своем пребывании в Германии.
На следующий день в оперативном отделе генштаба Финляндии сочли возможным сделать первые наброски плана участия финских войск в агрессии против Советского Союза, имея ввиду последующие предстоящие контакты с германским военным командованием. Талвела тогда был упоен достигнутым успехом при выполнении тех заданий, которые ему поручил маршал в качестве связного с Герингом. В своем дневнике 1 января 1941 г. он записал: «Надеюсь, что наступивший год принесет возможности вместе с Германией разбить рюсся (презрительная кличка русских - Н. Б.). Тогда может быть осуществится моя давняя мечта о Карелии».
Маннергейм решил уведомить Геринга о своих чувствах признательности ему. Направив 7 января письмо рейхсмаршалу, он выражал благодарность за то, что тот идет навстречу надеждам Финляндии.
В последующие полгода (1941 г.) развертывалась подготовка Финляндии к войне в соответствии с планом «Барбаросса». Существуют различные толкования относительно того, когда финское руководство официально узнало о существовании этого плана. Более определенно известно, что после работы, проделанной Талвела, маршал Маннергейм поручил начальнику генштаба Хейнриксу заниматься непосредственно согласованием оперативных военных планов Финляндии с командованием вермахта. В конце января 1941 г. он начал обсуждать с Гальдером конкретные вопросы подготовки финской армии к согласованным с Германией боевым действиям против Советского Союза. 30 января Гальдер записал в своем военном дневнике, что достигнута договоренность о скрытном проведении мобилизации в Финляндии и нанесении финской армией удара на ленинградском направлении. Произошедшее 30 января было названо финским военным атташе в Берлине полковником В. Хорном «знаменательным днем в истории Финляндии».
Контакты между Герингом и Маннергеймом продолжались через доверенных лиц. Так, зафиксировано, в частности, что в феврале 1941 г., когда главный квартирмейстер германских ВВС генерал-лейтенант X. Г. Зейдель по указанию Геринга находился в Финляндии, он дважды встречался с Маннергеймом, и тогда обсуждался вопрос об использовании немецкой авиацией финских аэродромов. По словам профессора Ёкипии, «внимание Маннергейма к генералу Зейделю было очевидным». Ему церемониально вручил маршал правительственную награду — Большой крест Белой Розы.
Для ведения завершающих переговоров по оперативным вопросам с представителями германского командования Маннергейм сформировал делегацию, которую возглавил начальник генштаба генерал-лейтенант Хейнрике. Переговоры состоялись 15-28 мая в Зальцбурге и Цоссене с В. Кейтелем, А. Йодлем и Ф. Гальдером. В ходе обсуждения планов совместных операций было достигнуто соглашение о том, что финские войска вступят в боевые действия против Советского Союза через две недели после нападения на него Германии.
Уже через день после начала германской агрессии против СССР были отмечены заслуги куратора Финляндии Геринга. 24 июня 1941 г. финский посланник в Берлине вручил ему изящный памятный знак, которым награждались заслуженные авиаторы военно-воздушных сил. Принимая эту награду, Геринг заверил финское руководство, что Финляндия теперь получит с лихвой все то, «что захочет». Было при этом добавлено, что она «может взять и Петербург, хотя его следует полностью уничтожить так же, как и Москву, что и было сообщено телеграммой, направленной посланником в Хельсинки президенту Рюти. Копия ее была адресована и маршалу Маннергейму, а это означало, что ему с самого начала стало известно о чудовищном замысле германского руководства относительно Ленинграда.
Здесь уместно затронуть вопрос о том, повлияло ли в этот момент на Маннергейма известие о намерении германского руководства уничтожить Ленинград, когда уже должны были осуществляться финским командованием оперативные планы, выработанные совместно с германским генштабом сухопутных сил. Известно, что имеет хождение в исторической литературе и в публицистике мнение, что Маннергейм «любил город на Неве» и не был сторонником не только его уничтожения, но и овладения им.
Перемен в подходе маршала относительно намеченных планов не произошло. В канун вступления Финляндии в войну, с мая 1941 г. полным ходом шел процесс создания новой группировки войск - Карельской армии. Командующим ее назначается вернувшийся из Германии с переговоров генерал Хейнрике, а главным ударным ядром в ней определяется VI армейский корпус, во главе которого маршал ставит генерала Талвела.
Весьма впечатляюще описал Талвела саму картину своего нового назначения. Происходило это в отдельном «кабинете №1» хельсинкского ресторана «Савой» в присутствии генералов Вальдена и Хейнрикса. «Когда я пришел, маршал объявил мне, — рассказывает Талвела, — что Германия на днях начнет наступление против Советского Союза... и об этом теперь официально сообщили Финляндии. Маршал добавил, что немцы не просят нас ни о чем другом, как нанести сильнейший удар в направлении Ленинграда. Он объявил о создании специальной группировки для осуществления этого удара и предложил мне ею командовать, спросив, желаю ли я этого. Я поднялся молниеносно со своего стула и заявил: "Да ведь это является величайшим моментом в моей жизни"». Уже после войны, в 80-е годы, бывший в 1939—1944 гг. пресс-атташе Германии в Хельсинки Ханс Метцгер писал: «Обрисованная Талвелой беседа с маршалом согласуется почти дословно с теми сведениями, которые я получил в начале июня 1941 г. от X. Рессинга (немецкого военного атташе в Финляндии — Н. Б.)». Рессинг также уточнил, что у Маннергейма имелось полученное от Гальдера конкретное «соображение относительно участия в овладении Ленинградом» финской армией. В связи с чем X. Метцгер добавляет: «Когда я попытался усомниться, Рессинг сказал: «Я знаю это из таких весьма достоверных источников, как если бы мне сказал об этом лично маршал».
Неудивительно поэтому, что ряд исследователей в Финляндии без сомнений пишет о том, что перед финской армией совершенно определенно выдвигалась главная задача участвовать во взятии Ленинграда. По словам историка А. Руси, «в определении командующим общих оперативных планов в начальной стадии войны вопрос о взятии Ленинграда составлял сущность финско-немецкого сотрудничества». Подобным же образом писал и более известный финляндский историк, автор целого ряда работ, посвященных участию страны во Второй мировой войне, В. Халсти. Он констатирует, что «падение Ленинграда рассматривалось в качестве задачи первостепенной важности как в ходе войны, так и ее конечного результата».
В более поздних работах военного историка Хельге Сеппяля, уделившего большое внимание событиям войны 1941-1944 гг. с Советским Союзом, дается объективная характеристика оперативных планов финской армии и позиции ее главнокомандующего. «Согласно взглядам финской ставки, — писал он в книге «Битва за Ленинград и Финляндия», - в широких немецких планах овладения Ленинградом являлось фактом наше участие в этой операции». Делая дальнейшие выводы в этом отношении в исследовании «Блокада Ленинграда 1941-1944», опубликованном в 2003 г., X. Сеппяля заключает: «Военное руководство Финляндии незаметно оказалось в сфере «Барбаросса» сразу после его утверждения... Деятельность Финляндии хорошо служила оперативным целям Германии... Вопрос о Ленинграде вновь встал в готовившейся войне-продолжении».
Можно предположить, что отдельные биографы Маннергейма, ретуширующие его портрет периода Второй мировой войны под изображение «спасителя Ленинграда», вынуждены будут, в конечном счете, вернуться к исторической реальности, вытекающей из документальных и иных свидетельств объективных источников.





Чуковский о творческой интеллигенции. Часть IV
kibalchish75
Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

12 февраля 1965 г.
…с негодованием вчера читал любимую Лидой и Люшей Марину Цветаеву. Сплошной моветон, словоблудие, претенциозность, кокетливость: «Я люблю Брюсова и потому ненавижу его, и как он был туп, что не догадался, как я люблю его и только потому ненавижу».
2 июля 1965 г.
Кома же предложил мне подписаться под телеграммой к Микояну о судьбе Бродского. Я с удовольствием подписал — и дал Коме десять рублей на посылку телеграммы. Там сказано, будто Бродский замечательный поэт. Этого я не думаю. Он развязный.
6 января 1966 г.
Был Иосиф Бродский. Производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нем он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле.
16 октября 1967 г.
Был чудесный Митя. Рассказал об Олеше. Тот пьяный вышел в вестибюль «Астории» и говорит человеку с золотыми галунами:
— Швейцар! Позовите такси!
— Я не швейцар. Я адмирал!
— Ну так подайте катер.
[Читать далее]
29 января 1968 г.
В гостях у меня был гений: Костя Райкин. Когда я расстался с ним, он был мальчуганом, играл вместе с Костей Смирновым в сыщики, а теперь это феноменально стройный, изящный юноша с необыкновенно вдумчивым, выразительным лицом, занят — мимикой, создает этюды своим телом: «Я, ветер и зонтик», «Индеец и ягуар», «На Арбате», «В автобусе». Удивительная наблюдательность, каждый дюйм его гибкого, прелестного, сильного тела подчинен тому или иному замыслу — жаль, не было музыки — я сидел очарованный, чувствовал, что в комнате у меня драгоценность. При нем невозможны никакие пошлости, он поднимает в доме духовную атмосферу — и глядя на его движения, я впервые (пора!) понял, насколько красивее, ладнее, умнее тело юноши, чем тело девицы.
Верно сказал Ал. Н. Толстой:
Девка голая страшна:
Живородная мошна.
Март 1968 г.
Читаю 5-ое издание Хрестоматии по детской литературе. Сколько принудительного ассортимента: например, родоначальником детской литературы считается по распоряжению начальства Маяковский. Я прочитал его вирши «Кем быть». Все это написано левой ногой, и как неутомима была его левая нога! Какое глубокое неуважение к ребенку. Дело дошло до такого неряшества — о самолете —
В небеса, мотор, лети,
Чтоб взамен низин
Рядом птички пели.
Почему птички поют взамен низин? Разве низины поют? И потом, разве самолеты для того поднимаются ввысь, чтобы слушать пение птиц? И если бы даже нашелся такой летчик, что захотел бы взлететь в небеса, чтобы послушать птиц, их голос будет заглушен пропеллером. Между тем именно в низинах огромное большинство певчих птиц. И какая безграмотная фразеология. И как устарело! Этот фимиам рабочему, этот рассказ о постройке многоэтажного дома при помощи строительных лесов.
14 апреля 1968 г.
Федору Кузьмичу Сологубу даже в старости была свойственна игривость. Почему-то он всегда носил туфли с очень несолидными бантиками и, сидя, очень легкомысленно подрыгивал ножкой.
Анастасия Чеботаревскал — маленькая женщина с огромным честолюбием. Когда она сошлась с Сологубом, она стала внушать ему, что он гениальный поэт и что Горький ему в подметки не годится. Началось соревнование с Горьким. Она стала издавать (крошечный) журнальчик — специально для возвеличения Сологуба и посрамления Горького. С Васильевского острова молодожены переехали на Разъезжую. Здесь Чеботаревская создала салон, украсила комнаты с претенциозною пышностью. Помню какие-то несуразные вышивки, развешанные по стенам. Чтобы жить на широкую ногу, Сологуб превратился в графомана-халтурщика. Количество своей литературной продукции он увеличил раз в десять. Чуть ли не во все газеты и журналы он рассылал свои скороспелые рассказы и стихи. Порою доходил до плагиата. Его талант стал проявляться в его произведениях все реже. В салоне бывали Блок, Судейкин, Судейкина, Кузмин, Тэффи, Ал. Толстой, Ал. Бенуа и др.— Сологуб встречал их гораздо приветливее, чем это было на Васильевском, — и вообще стал куда говорливее, чаще улыбался, открыто радуясь, что у него есть подруга. На всех вернисажах, премьерах, литературных сборищах он являлся вместе с Анастасией Николаевной — иногда даже взявшись за руки. В его лице появилось что-то наивное. Через несколько лет они оба переехали на Петроградскую сторону — и вдруг обнаружилась ужасная вещь: Анастасия Николаевна влюбилась в NN и совершенно охладела к Сологубу. В доме начался ад. Любовь Анастасии Николаевны была без взаимности. Несчастная находила острую отраду — приходить к знакомым и говорить им о своей безнадежной любви. Наконец не выдержала, выбежала из дому и тут же в двух шагах от квартиры бросилась в реку — утонула…
Я только что сказал, что Сологуб одно время стал опускаться до плагиата. Критики Редько в «Русском богатстве» напечатали статью, где указали на его литературные хищения. Оказалось, что он позаимствовал для своей повести чуть ли не целую главу из какого-то французского романа. Вскоре после этого я встретил Сологуба у Замятиных. Он по обыкновению игриво подрыгивал ножкой (в туфельке с бантиком).
— Видали, — спросил он у меня, — как в «Русском богатстве» осрамились ваши друзья Редьки?
— Осрамились?!
— Еще бы! Уличили меня в том, что я похитил четыре страницы у бульварного французского писателя... А того не заметили, что следующие четыре страницы я списал у Шарлотты Бронте. Не позор ли: знают назубок вульгарного писаку и не имеют понятия о классическом авторе.
Маяковский, тоскуя по биллиарду, часто приходил в Куоккале на дачу к Татьяне Александровне Богданович — играть с ее детьми в крокет. Я как сейчас слышу уверенный и веселый стук его молотка по шару. Он почти никогда не проигрывал. Ему было 23 года, гибкий, ловкий, он не давал своим партнерам ни одного шанса выиграть. Татьяна Александровна ждала гостей — Евгения Викторовича Тарле, Редьков. Она приготовила большой пирог с капустой. Разрезала его пополам и одну половину на восемь частей.
Поставила пирог на террасе и сказала:
— В. В., возьмите себе на террасе пирожок.
В. В. вскочил на террасу и взял цельную половину пирога, ту, что была не разрезана.
Горький был слабохарактерен, легко поддавался чужим влияниям. У Чехова был железный характер, несокрушимая воля. Не потому ли Горький воспевал сильных, волевых, могучих людей, а Чехов — слабовольных, беспомощных?
Был единственный русский поэт, которого после 1917 года называли «господин», а не «товарищ». Это — Юргис Бальтрушайтис, литовский подданный, писавший русские символические стихи. В первые годы революции он стал литовским послом, кажется, получил даже автомобиль, о котором прежде не смел и мечтать. Это был очень молчаливый господин, высокого роста, редко расстававшийся с бутылкой. Он любил пить в одиночестве, прихлебывая вино небольшими глотками. Фамилия его была похожа на русское повелительное наклонение множест. числа. Поэтому, когда он знакомился с Куприным и сказал ему свою фамилию: — Бальтрушайтис, — пьяный Куприн ответил: — Я уже набальтрушался.
28 сентября 1968 г.
Ася Берзер… провожала на самолет Виктора Некрасова. Тот напился. И, увидев портрет Ленина, сказал громко:
— Ненавижу этого человека.
22 ноября 1968 г.
Евтушенко... Читал стихи — лучшие о «ползучих березках» —то есть о себе, о своей литературной судьбе. К этому сводятся все его стихи.
3 декабря 1968 г.
Я увидел в «Times» статью Харти о неизбрании Евтушенко в Оксфорд и решил отвезти ему вырезку. Мимо проезжал милиционер в мотоцикле, подвез. «Евтушенко болен» — сказала нянька. Оказалось, он три дня был в Москве и три дня пил без конца. «Пропил деньги на магнитофон», — сокрушается он. Стыдно показать глаза женé.
2 августа 1969 г.
Был Евтушенко... Стихи такие убедительные, что было бы хорошо напечатать их на листовках и распространять их в тюрьмах, больницах и других учреждениях, где мучают и угнетают людей. /От себя: мало кто знает, что в тоталитарном СССР в больницах мучили людей так же, как в лагерях. Например, как Солженицына, лечили от рака./ Одно стихотворение, где он пишет, как прекрасно раннее утро в Москве, как хороша в Москве ночь — ему запретили оттого, что — значит, вы предпочитаете те часы, когда начальство спит? /От себя: так и сказали, можно ли этому не поверить?/





Устрялов о колчаковщине
kibalchish75
Из дневников Николая Васильевича Устрялова.

1919 год
Омск, 9 февраля
Общее политическое положение смутно, тревожно, неустойчиво. "Радости нет" -- это уже во всяком случае. На глазах ухудшаются отношения с союзниками, шевелится внутренний большевизм, с другой стороны нарастает самая черная и бессмысленная военная реакция. Жизнь все время, как на вулкане. Мало у кого есть надежда победить большевиков.
...нет, увы, это не новая Россия, это не будущее. Это - отживший старый мир, и ему не торжествовать победу. Грустно.
Это не авангард обновленной государственности, это арьегард уходящего в вечность прошлого.
Омск, 14 февраля
Вчера читал доклад о Советской России в заседании "Восточного Отдела Центрального Комитета Партии Народной Свободы". Говорил о мудрости Ленина и о силе большевиков. В общем, тревожные перспективы...
Омск, 20 февраля
Все усилия напрягает власть ради создания действительной, настоящей, а не игрушечной власти. Выйдет ли что?..
Омск, 4 марта
По-видимому, фатально назревает японская "ориентация" -- последняя ставка.
Омск, 6--7 марта
Кругом иностранцы -- слетелись на развалины...
Омск, 7--8 марта
Большевики, видимо, держатся крепко. Молодцы!
...
Vive la Russie revolutionnaire! Пусть мы боремся с нею, -- не признавать ее величия было бы близоруко и... непатриотично. Мы должны "до полной победы" продолжить нашу борьбу с большевизмом, но мы обязаны воздать ему должное.
[Читать далее]
Омск, 8--9 марта
Уже третье заседание обсуждается "ориентационная" проблема, или, конкретнее, японский вопрос (японцы -- варяги).
...
У большевиков более многочисленная и более совершенная (!) армия, чем у нас.
...
Войска наши посредственны, офицеров совсем мало, мобилизация проводится ставкой бессистемно и бессмысленно.
...у большевиков много офицеров и даже офицеров Генерального штаба, которые, впрочем, иногда "играют в поддавки".
Омск, 26 мая
Большевики -- как затравленные звери, умирают, но не сдаются. Честь им и слава! Возможно, что они попробуют и им удастся ближе сойтись с Германией и тем подбросить хвороста в угасающий очаг всемирной революции. Во всяком случае, жить все интереснее и интереснее становится. И за Россию все спокойнее. Откровенно говоря, ее будущее обеспечено -- вне зависимости от того, кто победит -- Колчак или Ленин...
Омск, 10--11 июля
В общем, тревожно. Начинаются там и сям "панические" разговоры, обыватели готовят чемоданы, "беднота" открыто радуется и поджидает большевиков. Говорят, и в сибирских деревнях настроение большевистское.
Омск, 14 июля
В тылу -- гнусная грызня генералов, обывательская паника, рост общественного недовольства -- верный спутник неудач.
Омск, 15--16 июля
Заседание "блока" -- о политическом положении. Отвратительное, гнусное впечатление. Сброд невежд, шумящий, ищущий "виновника" и, конечно, находящий его в Правительстве, Правителе, власти... Суждения "чем я хуже Сукина?", "отчего не выслушивают наших мнений о международной политике?", "мы должны им прямо сказать", и т.д.. и т. д. ... Какие-то казацкие полковники, едва ли не впервые попавшие в "высокое собрание", делающие "большую политику"... И вот -- общественное мнение...
Одни (Белорусов) хотят использовать чехов для фронта, другие (промышленники, казаки) мечтают о японцах -- и все это примитивно, наивно...
Омск, 20 июля
Сейчас вместе с делегацией омского "блока" был у Верхового Правителя... Говорил очень искренно, откровенно. Об "отсутствии порядочных людей", "трудном положении армии ("развал")", о союзниках. "Мое мнение -- они не заинтересованы в создании сильной России... Она им не нужна". О Японии, о наивности тех, кто думает, что стоит лишь ее попросить, и она пришлет дивизии... Об отвратительных злоупотреблениях агентов власти на фронте и в тылу. "Худшие враги правительства -- его собственные агенты". То же и у Деникина, то же и у большевиков -- "это общее явление, нет людей"...
Омск, 21 июля
Говоря о том, что союзники не хотят помочь России стать снова великой, он прибавил вчера: "Это мое мнение... Но ведь иногда приходится руководствоваться не внутренними убеждениями, а интересами государства... Политика в смысле попыток привлечения помощи союзников будет продолжаться...". Чувствовалось, что он лично считал бы нужным более независимый, самостоятельный тон в разговорах с союзниками. Но... он поддается доводам советников. То же в вопросе с Семеновым. "Разве я держал бы себя так во всей этой истории с Семеновым?"...
Омск, 25 июля
Все более и более заманчивою представляется Москва, хотя бы даже и большевистская.
Омск, 7--8 августа
Сейчас вернулся с заседания блока. Горячо обсуждался вопрос "реконструкции" власти. Глупо, гнусно, противно... Трещим...
Омск, 12--13 августа
Объявлен указ (или закон?) о мобилизации городского населения до 43 лет. Отсрочки и освобождения недействительны. Значит, призываться. Куда? Как?
...
Ну, а интриги не затихают, льются обильно во всех направлениях помои, душно, гадко... В народе повсюду большевизм, везде враждебная атмосфера, радостное ожидание. Тяжко.
Омск, 25 августа
Открылись агитационные курсы при Осведверхе. Читал вступительные лекции, потом беседовал со слушателями. Ощущается в них -- даже у них! - состояние недовольства властью, полуоппозиции. Ужасно санитарное состояние армии, до 70% тифозных, полное отчуждение от начальства, бурбонство. Нет доверия к власти даже у тех, кто заведомо -- враг большевиков. Армия голодна, гола, мужики перепороты -- трудно агитировать при таких условиях.
Омск, 7 сентября
Чтобы понять многое в союзной политике, надо знать, что Клемансо, Вильсон и Ллойд-Джордж, все трое, не любят России и боятся нашего усиления.
Омск, 14 сентября
Мы взяли порядочно пленных. Офицеров и комиссаров расстреливают, вешают...
Внутри -- усиливающееся злое чувство к союзникам за их политику расчленения России...
...антипатия ко всем союзникам (кроме Японии) растет в самых различных кругах -- от солдатских до ультра-политических -- и пропорционально усиливается интерес к Германии.
...
Несомненно, для "германской ориентации" почва становится все благоприятнее.
Омск, 29 сентября
...брошены бомбы на собрании коммунистов, есть убитые, раненые -- все второй и третий сорт.
Омск, 14 октября
...трудно здесь уберечься от налета провинциализма: везде ведь здесь третий сорт...
1919 год
Иркутск, 4 января
Окончательно рушится привычная идеология, отвергнутая, разбитая жизнью. Уже давно сомнение закрадывалось в душу, но теперь уже ясно: большевизм побеждает и вооруженная борьба против него не удалась. Скрывать от себя дальше эту истину просто бессмысленно, глупо.
И острый личный вопрос: что же делать, если сегодня окончательно завершится капитуляция правительства? Допустим, что можно будет уехать на Восток -- согласно условиям, которые удастся выклянчить при помощи союзников. Но зачем ехать? Служить делу, в которое не веришь, которое считаешь вредным, уже безвозвратно проигранным? Мириться с Семеновым, когда в душе -- ни грана симпатий к нему, особенно после последних дней, когда так беспощадно обнажилось его полное бессилие? Защищать гражданскую войну, когда ясна ее пагубность для страны?
Иркутск, 7 января
Ночевал эти две ночи у председателя местного армянского комитета -- по протекции. "Под защитою независимой Армении". Ужас, ужас...
...
Все мои предчувствия сбываются. Мы стояли на ложном пути. Большевизм победил. И нет основания об этом печалиться. Жаль только, что не понял, не разгадал вовремя.
Иркутск, 10 января
Каменев, главнокомандующий большевистским фронтом, будто бы здесь уже и договаривается с политическим центром. Возможно, что большевики признают на время политический центр. Словом, все устраивается прекрасно, на глазах объединяется, возрождается страна.
...
Помню, как-то в беседе с Ключниковым перед его отъездом обсуждали эту проблему. Он еще говорил -- "ну, если увидим, что ошибались -- придет время и встретимся с большевиками".. Он, быть может, прав, я соглашался. Теперь вот осуществилось...
Уехать на Восток, оттуда кругом -- на юг России, оттуда -- в Москву! Вот бы счастье, даже не верится... А потом -- да здравствует Советская Россия!
Поезд Чита--Харбин, 26-го января
Проехали знаменитую Даурию, где, как Соловей-Разбойник, сидит барон Унгерн и грабит проезжающих -- под именем реквизиции вещей и денег, запрещенных к провозу за границу...

Чуковский о творческой интеллигенции. Часть III
kibalchish75
Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

10 апреля 1936 г.

Ездил в Сокольники с Янкой Купалой. Тихий, скромный, приятно-бесцветный человек.

4 января 1941 г.

Шолохов говорил о «Саше Фадееве»: «Если бы Саша по-настоящему хотел творить, разве стал бы он так трепаться во всех писательских дрязгах. Нет, ему нравится, что его ожидают в прихожих, что он член ЦК и т. д. Ну, а если бы он был просто Фадеев, какая была бы ему цена?»

11 февраля 1941 г.

Позвонил дней пять назад Шолохов: приходите скорей. Я пришел: номерок в «Национале» крохотный (№ 440) — бешено накуренный, сидят пьяный Лежнев, полупьяная Лида Лежнева и пьяный Ш-в. Ниже — в 217 № мать Ш-ва, которую он привез показать врачам. Был в Кремлевке консилиум. Но больно было видеть Ш-ва пьяным, и я ушел.

[Читать далее]

29 октября 1942 г.

Был в Москве. Вернулся. Третьего дня Толстой сказал мне, что Фадеева зовут «Первый из Убеге». Никита Богословский сказал Погодину:

«Ну что ваши «Кремлевские прейскуранты»?» О Михоэлсе он сказал: «депутат Ветхого Завета».

2 июня 1942 г.

Шолохов завтра утром улетает на Дон. Сидит в «Национали», трезвый, печальный. …

1 января 1944 г.

Был вчера у Михалкова, он всю ночь провел у Иос. Вис. — вернулся домой в несказанном восторге. Он читал Сталину много стихов, прочел даже шуточные, откровенно сказал вождю: «Я, И. В., человек необразованный и часто пишу очень плохие стихи». Про гимн М. говорит: «Ну что ж, все гимны такие. Здесь критерии искусства неприменимы! Но зато другие стихи я буду писать — во!»

29 июня 1944 г.

Горький не верил Книпперше, будто Чехов, умирая, произнес «Ich sterbe» («я умираю»). На самом деле он, по словам Горького, сказал: «Ах ты стерва!»

21 августа 1946 г.

Мережковские, оказывается, были заядлыми гитлеровцами и получали подачки от Муссолини. Эти богоискатели всю жизнь продавались кому-ниб. Я помню их, как они лебезили перед Сытиным, перед Румановым. Помню скандал, когда Суворинцы в «Нов. Вр.» напечатали их заискивающие письма к Суворину…

1 мая 1952 г.

Зашла речь об Алексее Толстом… Толстой слушал скорбные стихи своей брошенной жены Крандиевской — она писала в этих стихах, сколько страданий причинило ей его отношение к ней, а он сказал:

— Туся с каждым годом пишет все лучше и лучше. Ну, Туся, прочти-ка еще.

6 февраля 1954 г.

Говорил Катаев…

«Маяковского втянул в детскую л-ру я, — говорит он. — Я продал свои детские стишки Льву Клячке и получил по рублю за строку. Маяк., узнав об этом, попросил меня свести его с Клячкой. Мы пошли в Петровские линии, — в «Радугу», и Маяк. стал писать для детей».

18 июня 1954 г.

Сегодня был у Федина... Заговорили об Эренбурге. «Я, — говорит он, — был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ — и Эр. вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное».

12 ноября 1957 г.

Был у меня сегодня Твардовский… и говорил обо многом вполне откровенно. Об Эренбурге: «бездарно переводит франц. поэтов, и читая его низкопробные вирши, я не верю ни в его романы, ни в его стихи. Вообще по стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел — пришел врач — у меня было растяжение жил, он прописал лекарство, а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи — и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей. Сразу увидел, что и врач он никудышный». <...>

О Маяковском: «Прятали отзыв Ленина о «150 миллионах» — и всячески рекламировали его похвалу «Прозаседавшимся». И 25 лет заставляли любить Маяковского. И кто относился к нему не слишком восторженно, тех сажали, да, да, — у меня есть приятель, который именно за это и был арестован — за то, что не считал его величайшим поэтом...»

К Барто относится с презрением…

2 декабря 1957 г.

Сегодня юбилей Маршака. Я должен выступить — так хотел Твардовский и так хочет Маршак. Вчера я почувствовал, что и Алянский и Конашевич уверены, будто я участвую в чествовании Маршака из тактических соображений, неискренне. Почему-то они не хотят поверить, что, несмотря на все колоссальные недостатки Маршака, я люблю его талант, люблю его любовь к поэзии, его юмор, то, что он сделал для детей — и совершенно отрешаюсь от тех каверз, кои он устраивал мне. Он насквозь литератор. Ничего другого, кроме литератора, в нем нет. Но ведь это же очень много.

На днях были у меня Казакевич и Алигер. Алигер, замученная свалившейся на нее катастрофой, понемногу выползает из-под бессонниц и слез. Теперь она (и Казакевич) ударились в смех и без конца говорят смешное, от к-рого кошки скребут: изыскивают, например, слова, из к-рых можно сделать имена и фамилии. Пров Акатор, Циля На, Геня Рал, Витя Мин, Злата Уст, Элек Тричка. Я хотел было предложить им Оскар Блять, но постеснялся. Сина Гоголь, Голгофман, Арон Гутанг.

3 декабря 1957 г.

Твардовский подвел меня ужаснейшим образом. Он упросил меня сделать содоклад о Маршаке на 20—25 минут. Я возился с этим содокладом 2 недели, изучал Бернса, Блэйка, сонеты Шекспира — и вдруг у Твардовского начался запой — он даже не пришел на юбилей (который состоялся вчера) — и возглавил все дело Сурков, который сказал мне, что может предоставить мне не больше 8 минут. Я скомкал свою речь на чествовании Маршака самым отвратительным образом, убежал как оплеванный — с ощущением полного провала. А сегодня мне звонили Паперный, Алигер и сам Маршак — и говорили, что речь моя была блистательна. Мне же больше всего понравился Назым Хикмет, который явился на секунду как солнечный луч — и сказал 10 талантливых слов.

25 декабря 1958 г.

Принц Афганский совсем стал домашним. Когда он проигрывает в козла, ему говорят:

— Ваше высочество, вы — козел!

Дегтярь зовет его «товарищ принц».

Беседовал с директором Константином Алексеевичем о Гладкове, и оба сошлись на том, что он скончался, гл. обр., от злобы. Злоба душила его. Он смертельно ненавидел Горького, считал Маяковского жуликом и ненавидел всякого, кто по его мнению коверкал русский язык. «Ужас, ужас! — говорил он. — Подумать только: говорят «тягловая сила» про автомобиль — между тем «тягло» это...» и т. д. И хватался за голову.

5 мая 1959 г.

Дважды был у Федина по делу Литнаследства. Хлопотал, чтобы он, председательствуя в Комиссии, созданной Академией Наук специально для рассмотрения вопроса о Лит. Наследстве («Новое о Маяковском»), сказал бы похвальное слово о Зильберштейне и Макашине. Второй визит нанес ему вместе с Макашиным. М. боится, что «Литнасл.» передадут в Институт Горького, где распоряжается Эльсберг — тот самый Эльсберг, по доносу которого (так утверждает Макашин) он и был сослан. «Из-за этого человека я узнал лагерь, войну, плен, этот человек мерзавец, и работать с ним я не буду». /От себя: то есть в противном случае от войны бы этот замечательный товарищ откосил?/

10 июня 1959 г.

Говорил с Маршаком о поэтах-символистах, почти все их фамилии начинались на б: Брюсов, Бальмонт, Белый, Бальтрушайтис, Блок.

— Да, да, — сказал он. — А Сологуб даже кончался на б. А Кузмин и сам был б.

23 августа 1961 г.

Нас догнал Твардовский... Заговорили о романе Федина «Костер» — «Чистописание». «Внутри пусто, но форма хорошая. Видно, что не знает, кто в деревне бригадир, кто председатель — никогда в жизни с этим не сталкивался. Но очень старателен». Паустовский — мещанин, влюбленный в красивость. Его автобиография ложь. «Волк вбежал в палатку, я схватил винтовку и уложил его на месте». «В Переделкино умирание талантов: Леонов — бывший талант, Фед. — бывший талант, Тихонов, Всев. Иванов. И вот еще Соболев. — Как должно быть ему страшно проснуться ночью — и вспомнить, что он — Соболев». (Рассказал историю с m-me Соболевой — и раком). Очень ругает Серг. Михалкова. «Ведь уже седой, а такой мазурик...» Рад, что отстоял Дороша о деревне, «в печати еще не было отзывов, но писем приходит много». Поезжайте по России — во всех книжных киосках найдешь нераскупленным роман Леонова «Русский лес». А его — о Толстом: жульничество. Ни одной мысли — одни вензеля. А начальство не видит, что это пирог с нетом, и он продал эту чушь за 10000 р.— Она вышла брошюрой. — Ведь читать невозможно — смехота. И т. д., и т. д.

7 марта 1962 г.

…каков Югов! Во время войны он здесь в Переделкине симулировал сумасшествие — и как пресмыкался предо мной! А я долго не знал, что он — симулянт, и очень жалел его.

17 февраля 1963 г.

О Бабеле. Всем врал даже по мелочам. Окружал себя таинственностью. Уезжая в Питер, говорил (даже 10-летней дочери соседей): еду в Калугу.

Когда у отца Бабеля, у которого в Одессе был склад земледельческих машин (Мал Кормика), делали обыск, его жена (мать Бабеля) закрыла мужа в комнате на ключ, чтобы он не проговорился. Обыск прошел благополучно: партийцы ничего не нашли. Но мать Бабеля выпустила своего старика слишком рано, он выскочил и показал партийцам фигу— «ну чтó, взяли! Уходите-ка ни с чем!» Те вернулись, вскрыли подполье и нашли там кучу долларов, золото и т. д.

Вчера черт меня дернул согласиться выступить в 268 школе с докладом о Маяковском. Кроме меня выступала сестра Маяковского, 79-летняя Людмила Маяковская. Ее длинный и нудный доклад заключался весь в саморекламе: напрасно думают, что Володя приобрел какие-нб. качества вне семьи: все дала ему семья.

Остроумию он научился у отца, чистоплотности от матери. Сестра Оля отличалась таким же быстрым умом, «у меня — скромно сказала она — он научился лирике. Я очень лиричная».

Выступала А. И. Кальма. Та прямо начала с саморекламы. «Сегодня у меня праздник. Вышла моя новая книжка». И показала книжку, которая не имеет никакого отношения к Маяковскому. Потом: «Всем, что я сделала в литературе (?!?), я обязана Маяковскому. Вся моя литературная деятельность» и т. д.

Потом рассказала, как Маяк. любил детей. Познакомившись с девочкой Витой, служаночкой, он каждый день встречал ее словами: «Вита немыта, небрита» и т. д. Это вовсе не значит, что он любил детей. Это значит, что он любил рифмы. У Маяк. была эта черта: услыхав чью-нб. фамилию, он немедленно подбирал к ней рифму…

18 марта 1963 г.

Паустовский рассказывал о житье-бытье Рыльского. Позвонишь к нему на квартиру — отзывается свора собак — в квартире их множество. Хозяин отгоняет их и предостерегает гостя: сюда не садитесь: грязно. А этот стул развалился и т. д. В комнатах беспорядок, сумбур. Куча родственников и какие-то приживальщики. Внизу под Рыльским живет Павло Тычина. Он не выносит громких звуков, страдает от каждого стука. Чтобы обезопасить себя от шума, идущего с верхнего этажа, он на свой счет «подковал» всю мебель Рыльского резиной. Но Рыльский, подвыпив, предлагает гостям и домочадцам:

— Давайте дразнить Тычину.

Гости начинают горланить дубинушку:

Англичанин мудрец, чтоб работе помочь,

Изобрел за Тычиной Тычину.

Это выводит Тычину из себя. Он прибегает с проклятиями... и остается, и сам принимает участие в хоре.







П. С. Парфёнов об итогах гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке
kibalchish75
Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

…только несколько человек: Болдырев, Розанов, Колчак, Хорват и Андогский — являются «настоящими царскими генералами», служившими буржуазии не из-за карьеры, а по убеждению.
По приблизительным статистическим данным, гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке стоила русскому народу около миллиона человеческих жизней; нет почти ни одного села, деревни, поселка, не говоря — города, где бы не было жертв этой войны. Причем с той и другой стороны подавляющее большинство убитых и искалеченных падает на рабоче-крестьянское население.

Разрушено, сожжено, уничтожено даже то, что строилось большими усилиями и, казалось, нужно было всем одинаково: отступая под напором советских сил, войска белогвардейских правительств взорвали за собою все железнодорожные мосты уральских, сибирских и дальне-восточных железных дорог.
Только в Алтайской, Енисейской, Приморской и Амурской губерниях карательными отрядами польских, сербских, чехо-словацких и пр. войск было сожжено около 40.000 крестьянских хозяйств, не говоря уж о том, что гражданская война способствовала всеобщему разрушению даже в районах, отдаленных от ее непосредственного влияния.
...
Но гражданская война, как и всякая война, имеет не только хозяйственные, материальные минусы. Она породила собой сотни тысяч людей без определенных профессий, недоучек, физически и нравственно больных, отвыкших трудиться и мыслить. Сделать вновь их полезными обществу, научить и заставить их работать, убить в них скептицизм, звериные инстинкты, апатию — тоже не легкая задача.
Таковы итоги гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке...