?

Log in

No account? Create an account
Майсурян о визите Хрущёва в США
kibalchish75
Взято у maysuryan

60 лет назад, 15-27 сентября 1959 года, на землю США впервые за 42 года существования советской власти ступил лидер СССР. Это был Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Советского правительства Никита Хрущёв. Советский Союз в этот момент переживал один из своих «звёздных часов» — после первых спутников, был новый триумф в космосе — лунник, ракета, которая доставила металлический вымпел с гербом СССР на поверхность Луны. Впервые в истории состоялся перелёт с одного космического тела на другое.
Сейчас эмоции тех дней уже позабыты, но вот как это было. Из книги «Лицом к лицу с Америкой» (о визите Хрущёва): «Одна из здешних радиостанций передавала сообщения о движении советского лунника через каждые пять минут. Затем через каждые три. И, наконец, диктор стал отсчитывать последние минуты… «До удара советской ракеты о Луну осталось четыре минуты… Три минуты… Две…» Ракета попала в цель!». Одна из американских газет после этого написала, что Хрущёв прибывает в США, «захватив с собой в чемодане Луну». Другая заметила, что Хрущёв вступает на американскую землю не только как «глава Советского правительства, но и как председатель правительства Луны».
Понятно, что Никита Сергеевич старался показать Советский Союз Америке с самой выгодной стороны. В Вашингтон он прилетел на новеньком серебристо-белом «ТУ-114» — самом большом пассажирском самолёте в мире. Сам лайнер был воплощением мощи: для него даже не подходили обычная взлётная дорожка и обычный трап. В первый же день визита, 15 сентября, Хрущёв в Белом доме вручил президенту США Дуайту Эйзенхауэру памятный дар — копию советского вымпела, доставленного в ракете на Луну.
В тот же день прибытия Первый секретарь ЦК КПСС заявил:
— Мы не сомневаемся в том, что замечательные учёные, инженеры и рабочие Соединённых Штатов Америки, которые работают в области завоевания космоса, также доставят свой вымпел на Луну. Советский вымпел, как старожил Луны, будет приветствовать ваш вымпел, и они будут жить в мире и дружбе, как и мы с вами на Земле должны жить в мире и дружбе, как должны жить в мире и дружбе все народы, населяющие нашу общую мать-землю...
Америка тоже постаралась не ударить в грязь лицом перед высоким советским гостем. Его пригласили в Голливуд, где в это время шли съёмки фильма «Канкан».
[Читать далее]Для показа гостю специально выбрали самый пикантный фрагмент будущей кинокартины. Большая книга «Лицом к лицу с Америкой», вышедшая в СССР под редакцией журналиста Алексея Аджубея, зятя Хрущёва, рассказывала об этом эпизоде так:
«Никиту Сергеевича и других советских гостей приглашают в один из павильонов студии, где им продемонстрировали съёмку нескольких эпизодов из фильма «Канкан». После небольшой сценки, в которой участвовали американец Фрэнк Синатра и французы Морис Шевалье и Луи Журден, зрителям был показан канкан. Но прежде, чем говорить о нём, хочется сказать, что та самая девушка, которая танцевала в этом канкане главную партию, известная американская актриса Шерли Маклейн, обратилась к Никите Сергеевичу с удивительно теплыми словами на русском языке: она приветствовала его здесь, в Голливуде, желала ему успеха во время поездки и говорила, что американские киноактёры были счастливы увидеть и услышать главу Советского правительства.
И той же девушке и её подругам пришлось исполнить для гостей низкопробный танец. Девушки кривлялись, падали на пол, дрыгали ногами. И всем, кто видел этот танец, было ясно, что актрисам стыдно и перед собой, и перед теми, кто видит их. Они танцевали, не понимая, кому и зачем пришло в голову заставить их делать это перед Никитой Сергеевичем Хрущёвым и перед другими советскими гостями. А Никита Сергеевич спокойно сидел в ложе для почётных зрителей и, когда девушки кончили танец, поаплодировал им.
Только Никита Сергеевич распрощался с актёрами, как стая американских журналистов кинулась к нему. Тут-то и был задан тот главный вопрос, ради которого хозяева студии, очевидно, показывали канкан. Очень спокойно, прямо и остроумно Никита Сергеевич сказал несколько фраз, которые обошли потом многие газеты мира:
— Вы спрашиваете меня о канкане? С моей точки зрения, с точки зрения советских людей, это аморально. Хороших актёров заставляют делать плохие вещи на потеху пресыщенных, развращённых людей. У нас в Советском Союзе мы привыкли любоваться лицами актёров, а не их задами».
Эта тема потом всплывала не раз в репликах Хрущёва, особенно когда он был в боевом настроении. К примеру, на одной из последующих встреч он сказал:
— Но что поделаешь, у нас с вами разные понятия о свободе. Когда мы были в Голливуде, нам показали танец канкан. В этом танце девушкам приходится задирать юбки и показывать заднее место, и этот танец приходится исполнять хорошим, честным артисткам. Их заставляют приспосабливаться к вкусам развращённых людей. У вас это будут смотреть, а советские люди от этого зрелища отвернутся. Это порнография. Это культура пресыщенных и развращённых людей. Показ подобных фильмов у вас называется свободой. Нам такая «свобода» не подходит. Вам, очевидно, нравится «свобода» смотреть на заднее место. А мы предпочитаем свободу думать, мыслить, свободу творческого развития.
В общем, таким «несимметричным» оказался в тот момент ответ великой Америки на космический вызов СССР: в обмен на лунник — канкан. И очень символичным...
...
Никита Сергеевич произвёл на американцев довольно сильное впечатление как опытный полемист, который за словом в карман не полезет. И которого никаким доводом, никакой темой и никаким возражением нельзя смутить или заставить замяться. Президент Эйзенхауэр полушутливо заметил по адресу американских оппонентов советского гостя:
— Вам все равно не переспорить Хрущёва!
Эти маленькие полемические стычки Первого секретаря ЦК КПСС и американской прессы начались ещё в аэропорту Эндрюс, с момента его прибытия. Корреспондент агентства Юнайтед Пресс пошутил:
— На Луну прибыли вовремя, а в Вашингтон опаздываете…
И тут же получил ехидный ответ:
— При полёте на Луну не было такого встречного ветра, какой дует в лоб нашему самолёту «ТУ-114»… Наведите порядок в своей погоде, и опозданий не будет!
Никита Сергеевич не избегал дискуссий с американцами, часто острил, и на острые вопросы старался давать не менее острые ответы. Из книги Аджубея (далее цитаты в тексте — также из неё): «Выступая... на обеде, устроенном Экономическим клубом Нью-Йорка, Н.С. Хрущёв шутил:
— Господин Вудман сказал, что в истории вашего клуба никогда ещё не было такого наплыва желающих принять участие во встрече с гостем, как сегодня. Перед началом нашей встречи я сказал в шутку господину Вудману, что у нас в некоторых районах, жители которых никогда не видели, например, верблюда, возникает большое скопление народа, если верблюд появляется. Всем хочется его посмотреть, а кое-кто желает и за хвост его подёргать... Вы простите меня за шутку, но я хотел бы провести некоторую аналогию. Здесь собрался цвет капиталистического мира Нью-Йорка, да и не только Нью-Йорка. И вдруг среди столь избранной публики, привычной вам, появляется коммунист. Понятно, что возникает желание посмотреть на него, а если у него окажется хвост, то и подёргать за него.
И вновь взрыв смеха раздался в зале.
Как бы завершая беседу, Н.С. Хрущёв сказал:
— В конце концов мы не так страшны, как нас малюют. Мы не едим детей. Мы едим то же самое, что и вы, — немножко мяса, немножко картошки...»
Хрущёва не преминули уколоть напоминанием о вмешательстве Советской Армии в Венгрии в 1956 году. Его спросили: «В своём выступлении Вы говорили о том, что не должно быть вмешательства во внутренние дела других стран. Как совместить эти слова с русским вмешательством в дела Венгрии?»
«Никита Сергеевич отвечает с уничтожающим сарказмом:
— Видите ли, так называемый венгерский вопрос у некоторых завяз в зубах, как дохлая крыса: им это и неприятно и выплюнуть не могут.
Нужно было видеть лица журналистов. У многих непроизвольно появилась гримаса отвращения, словно им действительно кто-то пытался сунуть в рот дохлую крысу. Взрывы дружного, искреннего смеха долго не смолкали в зале.
— Если вы хотите нашу беседу направить в этом направлении, то я вам не одну дохлую кошку могу подбросить. Она будет свежее, чем вопрос известных событий в Венгрии».
Отвечал на подобные претензии Хрущёв и вполне серьёзно: выступая в сенате США, предложил взаимно вывести советские и американские войска из всех других государств, вернуть их в пределы собственных стран. Ответом ему было растерянное молчание: конечно, США не могли принять такое предложение, но и отвергать его вслух сенаторам было не с руки...
Хрущёва угостили продуктами, ставшими символами американского образа жизни — хот-догами и кока-колой. «Перед тем, как покинуть цех, Н.С. Хрущёв осматривает автоматы, отпускающие кофе и прохладительные напитки. Его угощают стаканчиком кока-кола. Подняв бумажный стаканчик, Н. С. Хрущёв провозгласил тост за мир во всем мире.
Один из американских корреспондентов, стоявший рядом, спросил:
— Нравится Вам кока-кола?
— Нет, слишком сладкий напиток.
— Вы предпочитаете водку? — вновь задал вопрос навязчивый корреспондент.
— Вы думаете, что русские только и делают, что пьют водку. Если бы мы так поступали, то не обогнали бы вас по производству и запуску ракет! — с усмешкой ответил Никита Сергеевич.
Незадачливый корреспондент поспешил ретироваться: уж очень громко смеялись над ним рабочие».
«В цехе переработки мяса рабочие просят Н.С.Хрущева попробовать только что приготовленные ими «хот догс» — горячие сосиски. Советские гости с удовольствием отведали это любимое кушанье американцев. Н.С. Хрущёв заметил шутливо, что, хотя Советский Союз обогнал США в космических исследованиях, Америка идёт всё же впереди по производству сосисок. Но Советский Союз, добавил Н.С. Хрущёв, скоро догонит США и в этом».
Хрущёв побывал в Вашингтоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско...
23 сентября Хрущёв посетил и ферму своего старого американского знакомого фермера Росуэлла Гарста. Бытует мнение, что именно там Никита Сергеевич «заболел» любовью к выращиванию кукурузы. На самом деле всё обстояло ровно наоборот: знакомство с Гарстом потому и состоялось, ещё в СССР, что Хрущёв давно был поклонником кукурузы, а Гарст её выращивал... (Забегая вперёд, можно сказать, что их дружба продлилась до смерти Хрущёва в 1971 году — семья Гарстов прислала по этому случаю соболезнование).
И здесь, на ферме, Никита Сергеевич тоже блистал своим своеобразным красноречием:
«Кто-то из американских журналистов подаёт голос:
— Скажите, у вас разводятся коммунистические индейки?
Н. С. Хрущев берёт в руки индейку и под смех всех присутствующих говорит:
— Чем больше индеек мы будем выращивать, тем лучше для народов, а химический анализ мяса индеек одинаковый: если не дать им паспорта, никто не узнает, какая коммунистическая и какая капиталистическая!»




Родзянко об Александре Фёдоровне, Николае II и Распутине. Часть II
kibalchish75
Из книги Михаила Владимировича Родзянко «Крушение империи».

Мне рассказывал епископ, член синода, что в одном из секретных заседаний синода обер-прокурор Саблер, один из наиболее влиятельных сторонников Распутина, предложил синоду рукоположить Распутина в иереи.
Св. синод с горячим негодованием отверг это предложение, и, несмотря на настояние Саблера, указывавшего на высокий источник этого предложения, склонить ему на свою сторону синод не удалось, при этом епископ Гермоген произнес в заседании громовую речь, изобличая всю грязную жизнь и деятельность мнимого святого старца. Конечно, Распутину это стало известно через Саблера…
Саблер, видя, что синод неумолим в вопросе о рукоположении Распутина, придумал новую комбинацию.
[Читать далее]Он предложил возвести в сан епископа викарного каргопольского некоего архимандрита Варнаву, сторонника Саблера и Распутина, малообразованного монаха, бывшего до пострижения своего простым огородником. Саблер рассчитывал, что этот послушный обер-прокурору епископ исполнит его волю и рукоположит Распутина в священнический сан. Надо отдать справедливость синоду: он и против этого восстал единодушно и ответил отказом. Но Саблер не смутился. Он объяснил иерархам, что лично он тут ни при чем и что это — воля лиц, повыше его стоявших, и синод заколебался. Первоприсутствующий в синоде петербургский митрополит Антоний был так потрясен этой интригой, что после заседания слег в постель и проболел всю зиму, не принимая участия в заседаниях синода. В конце концов, Саблер уломал-таки большинство членов синода: под председательством епископа Сергия финляндского, который замещал митрополита Антония, вопрос о возведении Варнавы в епископы был разрешен большинством голосов в утвердительном смысле. Епископ Гермоген остался верен себе; он не унимался, громя и обер-прокурора и малодушных членов синода и, наконец, вызывающе покинул заседание, заявив, что не желает принимать никакого участия в этом нечестивом деле и грозя участникам постановления церковной анафемой за отсутствие в них ревности к достоинству православной церкви. По странной игре судьбы все эти интриги совпали по времени. Результат обличительной речи епископа Гермогена был совсем неожиданный: последовало высочайшее повеление, безотлагательно приказывавшее ему вернуться в свою епархию с исключением из числа членов синода. Одновременно был выслан из столицы и иеромонах Илиодор, бывший совершенно ни при чем в решении синода. Этот остракизм в отношении двух ярых врагов старца ясно показывает, кто руководил этим действием и кто мстил и устранял со своего пути противников.
Распутин с образовавшимся уже тогда кружком начал проявлять себя. Однако строптивый владыка Гермоген отказался подчиниться постигшей его опале. Он написал государю горячее искреннее письмо, умоляя его вырвать выросшие вокруг трона плевелы, доказывая силою неопровержимых доводов все малодушие синода и всю кривду возникшего гнусного дела. Всей мощью своего красноречия он молил императора поберечь себя, наследника и всю царскую семью от того ужасного вреда, который им приносится, требовал суда епископов над собой, который только и может по каноническим правилам отстранить его от участия в синоде. Письмо это осталось без ответа, но обер-прокурор Саблер уведомил епископа Гермогена, что за ослушание царскому приказу он ссылается на покой в Жировецкий монастырь и, если не уйдет туда добровольно, то будет выслан силой. Владыка серьезно заболел, но оправившись, смирился, подчинился приказу и добровольно отправился в ссылку.
Иеромонах Илиодор, однако, иначе использовал вою высылку, подняв по этому поводу шумиху вокруг своего имени. Он помещал, где мог, откровенные интервью, прямо указывая на Распутина, как на инициатора и вдохновителя всего происшедшего. Затем он таинственно исчез, отправившись в Саратов пешком, корреспонденты гнались за ним по пятам, описывая, то путешествие, превратившееся, таким образом, в триумфальное шествие. В конце концов, Илиодор был арестован и водворен в предназначенное ему место ссылки…
Характерно при этом, что император Николай II лично ничего не имел против сосланного владыки. Последний, по прибытии на свое новое местожительство, прислал ко мне своего секретаря с письмом, в котором призывал меня к исполнению моего долга в том отношении, чтобы я раскрыл всю правду царю и со своей стороны предостерег его величество от надвигающейся опасности.
В одном из ближайших моих всеподданнейших докладов я доложил всю подноготную инцидента в св. синоде и просил смягчить участь невинно пострадавшего владыки. Государь ответил мне буквально следующее: «Я ничего не имею против епископа Гермогена. Считаю его честным, правдивым архипастырем и прямодушным человеком, способным стойко и бесстрашно отстаивать правду и непоколебимым в служении истине и достоинству православной церкви. Он будет скоро возвращен. Но я не мог не подвергнуть его наказанию, так как он открыто отказался подчиниться моему повелению».
Но прощения все же не последовало. Вероятно, иные воздействия оказались сильнее и поколебали слабую волю императора.
Для расследования дела Илиодора государем был послан в Царицын флигель-адъютант Мандрыка. Попутно он узнал многое и о преступной деятельности Распутина. Вернувшись в Петербург, Мандрыка, как честный человек, решил довести обо всем до сведения государя и в присутствии императрицы, сильно волнуясь (он так волновался, что ему сделалось дурно, и государь сам приносил ему стакан воды), рассказал, что он узнал о хлыстовской деятельности Распутина в Царицыне. Это подтверждает, что в сущности государь не был в неведении относительно Распутина.
Общественная совесть была возмущена и требовала правды. В печати появились мельчайшие подробности этого дела. Газеты платили большие штрафы в цензуру, но все же статьи свои помещали.

Столыпин неоднократно указывал императору Николаю II на гибельные последствия, могущие произойти от близости к царской чете несомненного сектанта. Но Распутин в период 1905–1909 гг. держал себя сравнительно в тени, подготовляя себе твердую почву медленно и методично. Чувствуя все возрастающую свою силу, этот изувер мало-помалу распоясывается. Похождения эротического характера делаются все наглее и отвратительнее, число его жертв все увеличивается и захватывается им все больший круг последователей и поклонниц. В виду такого обстоятельства тогдашний обер-прокурор св. синода Лукьянов совместно с председателем Совета министров П. А. Столыпиным предприняли обследование документальных данных, имевшихся в наличности о Распутине, чтобы пролить свет на загадочную и неясную еще тогда личность этого проходимца. Истина не замедлила вылиться во всем своем неприглядном виде. Имея в своем распоряжении все секретные дела архива синода, обер-прокурору Лукьянову было легко приступить к расшифровке личности «великого старца». Документы, на основании которых это обследование производилось, были впоследствии в моем обозрении и изучении. Результаты обследования оказались довольно убедительными, и на основании этого обильного следственного материала председателем Совета министров П. А. Столыпиным был составлен исчерпывающий всеподданнейший доклад, приведший, однако, к совершенно неожиданному результату. Император Николай II внимательно выслушал доклад премьера, не принял, однако, по нему определенного решения, но поручил Столыпину вызвать к себе Распутина и лично убедиться в том, каков он есть человек. Об этом повороте дела мне лично говорил при моем докладе о том же деле государь император Николай II. От самого Столыпина я слышал, что он действительно вызывал к себе Распутина. Последний немедленно, войдя в кабинет министра, стал испытывать над ним силу своего гипнотического свойства: «Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, — говорил Столыпин, — произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из священного писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение, к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза, и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда, отталкивающее, но все же моральное впечатление. Преодолев себя, я прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что, на основании документальных данных, он у меня в руках, и я могу его раздавить в прах, предав суду по всей строгости закона о сектантах, в виду чего резко приказал ему немедленно, безотлагательно и притом добровольно покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше сюда не появляться».
Это было в начале 1911 года. Премьер оказался сильнее гипнотизера, который понял, что дело грозило принять очень невыгодный для него оборот, и, действительно, очень быстро и неожиданно исчез с петербургского горизонта и долгое время на нем не появлялся. Но надо при этом заметить, что если на такого железной воли человека, каким был по существу своему Столыпин, Григорий Распутин все же оказывал скрытой в нем силой гипноза известное влияние, то какой же силы влияние могло быть на натурах, менее крепких нервами и самообладанием?
Однако, несмотря на кажущееся безмолвное согласие государя на изгнание Распутина по настоянию Столыпина, дело приняло несколько иной оборот. В скором времени после отъезда «старца» в родное село, следом за ним отправилась одна из приближенных к императрице Александре Феодоровне дам, А. А. Вырубова, и с нею он вернулся, но не в Петербург, а в Киев, куда прибыла царская семья на торжества введения земских, учреждений в юго-западном крае. Надо при этом помнить, что положение Столыпина сильно поколебалось в это время при Дворе. Закон о введении земства в юго-западном крае, принятый в Г. Думе, был отклонен в Г. Совете. П. А. Столыпин заявил государю императору, что он выходит в отставку. Но состоялся компромисс, в силу которого законодательные палаты были распущены на три дня, и в это время закон о введении земства в юго-западном крае был обнародован по 87 ст., в точной редакции принятого Г. Думой законопроекта, и П. А. Столыпин взял свою отставку обратно. Негодованию членов Г. Совета не было границ, но и в придворных кругах поднялась по этому поводу сильная агитация против председателя Совета министров.
Много было толков в обществе о том, что уже сформировавшийся тогда кружок Распутина принимал в этой кампании деятельное участие. Как бы то ни было, но факт поездки Вырубовой в с. Покровское, очевидно, за Распутиным, до некоторой степени подтверждал эти разговоры. Определенно уже говорилось тогда, что Распутин успел убедить царскую чету в том, что, пока он при ней в наличности, никакого несчастья ни с ней, ни в особенности с наследником цесаревичем случиться не может. Императрица Александра Феодоровна, души не чаявшая в своем сыне, дрожавшая за него постоянно, в силу своего мистического настроения вполне подчинилась этим внушениям ловкого гипнотизера. Ей казалось, что она обязана принимать все меры, не брезгать ничем, лишь бы оберечь и охранить своего обожаемого сына. Поэтому в ее мировоззрении, естественно, сложилось твердое убеждение, что Распутин должен находиться неотлучно при царской семье и в Киеве, где предстоял ряд торжеств и многочисленные появления царской четы среди народа. Во всяком случае, Распутин был привезен Вырубовой в Киев, а затем отправился вслед за императорской фамилией в Крым, в Ливадию, где жил в Ялте в гостинице «Эдинбург», но под именем Никонова. Когда это обстоятельство дошло до сведения тогдашнего градоначальника города Ялты генерала Думбадзе, этот честный человек немедленно выслал Никонова (Распутина) из Ялты административным порядком, не считаясь с опасностью для своей карьеры. По возвращении царской семьи в Петербург Распутин был уже там и вновь занял прежнюю позицию при Дворе.
Таким образом, кажущаяся победа Столыпина и обер-прокурора Лукьянова была лишь временной им уступкой, и все вошло в прежнюю колею. В Киеве во время торжеств Столыпин был предательски убит во время парадного спектакля, и на его место был назначен Коковцов. Лукьянов понял, что ему без Столыпина не сохранить своего поста, вышел в отставку и был заменен В. К. Саблером, убежденным сторонником Распутина, при котором уже и разыгрались все, описанные мною выше, инциденты в синоде, окончившиеся опалой еп. Гермогена и Илиодора.
Последовательные политические победы все более и более окрыляли Распутина, и он закусил удила.
Стало известно, что он соблазнил нянюшку царских детей, воспитанницу императорского воспитательного дома. Мне известно, что в этом она каялась своему духовному отцу, призналась ему, что ходила со своим соблазнителем в баню, потом одумалась, поняла свой глубокий грех и во всем призналась молодой императрице, умоляя ее не верить Распутину, защитить детей от его ужасного влияния, называя его «дьяволом». Нянюшка эта, однако, вскоре была объявлена ненормальной, нервнобольной, и ее отправили для излечения на Кавказ. Побывав у лечившегося там митрополита Антония, она чистосердечно призналась ему в своем грехе и обрисовала во всех подробностях преступную деятельность Распутина в царском дворце, умоляя владыку митрополита спасти из когтей этого «чорта» наследника цесаревича.
Вернувшись в начале 1911 года в Петербург, митрополит Антоний, испросив всеподданнейший доклад, подробно доложил императору о всем ему известном. Государь с неудовольствием возразил ему, что эти дела его, митрополита, не касаются, так как эти дела его — семейные. Митрополит имел твердость ответить: «Нет, государь, это не семейное дело только, но дело всей России. Наследник цесаревич не только ваш сын, но наш будущий повелитель и принадлежит всей России». Когда же царь вновь остановил владыку, сказав, что он не позволит, чтобы кто-либо касался того, что происходит в его дворце, митрополит, волнуясь, ответил: «Слушаю, государь, но да позволено будет мне думать, что русский царь должен жить в хрустальном дворце, доступном взорам его подданных».
Государь сухо отпустил митрополита, с которым вскоре после этого сделался нервный удар, от которого он уже не оправился.
Очевидно, влияние Распутина крепло, а число его апологетов росло. К нему уже начали обращаться за помощью и покровительством со всех сторон. У него завелось несколько секретарей, он, как высокопоставленное лицо, имел приемные часы и сделался даже малодоступным. Явиться перед его ясные очи сделалось уже делом довольно сложным: записывались в очередь и все же шли со всякого рода возможными и невозможными просьбами в полном убеждении, что «всемогущий» старец все сделает. По-видимому, и Распутин убедил себя в том же. По крайней мере, еще председатель Совета Министров П. А. Столыпин, а впоследствии и другие высшие должностные лица стали получать от него безграмотно написанные записки в довольно императивной редакции, на «ты»: «помоги такому-то» или «сделай то, что просит такой-то», «я его знаю, он хороший человек».
К сожалению, надо сказать, что отказ эти домогательства встречали редко. Лично я один раз тоже получил такую записку, но, конечно, ничего не сделал по ней, и после принятых мною довольно суровых и решительных мер этого больше не повторялось. Просители, видя, что заступничество Распутина помогает, рассказывали о нем другим, и слава его росла. Приезжали даже специально из далекой провинции ходатайствовать о помощи пресловутого Григория Ефимовича.
Итак, безграмотный, безнравственный, развратный мужик, сектант, человек порочный, явился как бы в роли всесильного временщика, которого к сожалению часть общества поддерживала и окружила организованным кружком. Что хорошего могло сулить России такое мрачное явление? Как назвать психологию тех, кто являлись апологетами «старца», как не низкопробным карьеризмом, сервилизмом низкой марки, корыстью и преследованием узких личных выгод? Этим людям не было дела до величия и ореола верховной власти, основы которой явно ими колебались. Им не было никакого дела и до России.
В это время в силу исключительного положения, занятого Распутиным, вокруг него стали образовываться темные деловые кружки сомнительного финансового свойства, чаявшие через влиятельного «старца» втихомолку обделать свои делишки, и было фактически известно, что своих целей эти люди достигали.

Если бы дело ограничивалось исключительно увлечением императрицы Александры Феодоровны воображаемым даром пророчества этого человека и гипнотической его силой, облегчавшей ее нервное страдание и умерявшей ее страхи и опасения за свою семью, в особенности за жизнь наследника, — то, конечно, это особой тревоги возбудить бы не могло. Но Распутин, завладев неограниченным доверием царской семьи, организовал (или вокруг него был другими организован) плотно спаянный кружок единомышленников, который сначала преследовал личные цели, а засим мало-помалу стал вмешиваться сначала в церковные, а затем весьма основательно и в государственные дела, устраняя популярных деятелей и заменяя их своими ставленниками.

Императрица сказала мне:
— Я слышала, что вы имеете намерение говорить о Распутине государю. Не делайте этого. К несчастью он вам не поверит, и к тому же это его сильно огорчит. Он так чист душой, что во зло не верит.





Генерал Лукомский о недостаточном жаловании царских министров
kibalchish75
Из Воспоминаний генерала Лукомского.

Сухомлинов, стремясь удовлетворить желания своей молодой и красивой жены, все время искал денег, ибо жалованье военного министра (18 тыс. рублей) было для него совершенно недостаточно.

/От себя: разумеется, это жалкие гроши, на которые невозможно прожить приличному человеку. Тем более - если сравнить с зарплатой рабочего в 60-80 копеек в день, информацию о которой приводит в своей книге врач Покровская./




Как решались государственные и церковные дела в России, которую мы потеряли
kibalchish75
Из Воспоминаний Степана Петровича Белецкого, царского чиновника.

…приближалась сессия Государственной Думы, а думская агентура, сведения от Родзянко и других депутатов предсказывали неизбежность высту­плений по поводу Распутина при обсуждении сметы министерства внутренних дел.
К тому же наш план сделать кн. Андронникова единственным посредником для сношений с нами Распутина по его делам и ходатайствам не удался... Мы увеличили поэтому сумму наших выдач Распутину, и мне пришлось, кроме ежемесячной выдачи в 1500 р., давать ему разновременно по 3 т. р. (тайно от кн. Андронникова)…
Все вышеизложенное побудило нас серьезно приняться за проведение ряда широких мер, не жалея, по приказанию А. Н. Хвостова, денег из секретного фонда, ибо с именем Распутина связывалось антидинастическое движение в стране, — ряда широких мер, чтобы предупредить проникновение в общество сведений и фактов из жизни Распутина, повлиять на Распутина в смысле большей разборчивости его в знакомствах, развить ради того же тесную кружковую жизнь около Распутина при помощи расположенных к нему лиц, особенно дам, не проводивших через него своих дел (а таких было очень мало), бороться с разного рода влияниями на него и т. п.
По докладе об этом А. А. Вырубовой она согласилась с нашими планами и просила нас отдалить от Распутина лиц, имеющих на него дурное влияние, хотя она по опыту хорошо знала, как трудно было, а иногда бесполезно пытаться влиять на Распутина в хорошую сторону, так как эти попытки только его озлобляли.
О наших мероприятиях, отнюдь не опорачивая Распутина, а, наоборот, защищая его и указывая лишь на обстановку времени и дурные извне влияния, А. Н. Хвостов доложил и государю, получив и его согласие, и благодарность.
[Читать далее]Помимо всего, политическая жизнь того времени и наши служебные обязанности требовали от нас слишком много времени, — и мы решили, что лучше всего было бы удалить Распутина на некоторое время из Петрограда, хотя бы для путешествия по монастырям, и затянуть это путешествие на возможно долгий срок, с тем, чтобы к моменту открытия Государственной Думы Распутина в столице не было. Во время моего директорства, после речи А. И. Гучкова в Государственной Думе о Распутине, такой план удаления его из Петрограда удался, и Распутин, хотя неохотно, но соз­нательно подчинился и уехал.
Удалением Распутина из Петрограда мы имели в виду создать себе возмож­ность спокойно работать, но главным образом, заставить общество забыть о Распу­тине. В думскую среду мы предполагали провести слухи о том, что нам удалось ослабить влияние Распутина в сферах настолько, что Распутин уехал не к себе домой, как обычно делал, а по монастырям, чтобы таким смирением восстановить подорванное к себе у высоких особ доверие; мы хотели убедить влиятельных депу­татов Думы и ее председателя не мешать нам в нашей дальнейшей в этом направ­лении работе своими выступлениями против Распутина: такие выступления, в силу особого склада характера августейших особ, усиливали только положение Распутина…
С поездкой Распутина к себе домой были связаны многие важные дела. Еп. Варнава, еще до приезда Распутина, взял с А. Н. Хвостова и меня слово назначить тобольским губернатором, вместо бывшего тогда на этом посту Станкевича, вице-губернатора Гаврилова, своего друга, что нами и было обещано. Но Распутин по приезде категорически заявил, что Станкевича надо удалить, а на его место наз­начить «своего человека», который защищал бы его, Распутина, а не предавал. Дело в том, что Распутин, в последние дни министерства Маклакова, едучи на пароходе с Мартемианом, в пьяном виде наскандалил на пароходе, где, после пьянства и плясок с новобранцами, избил лакея, за что и был высажен капитаном парохода на берег, о чем был составлен полицией протокол. Полиция, однако, протокола по подсудности не направила, имея предписание считаться с личностью Распутина и затушевывать подобные факты поведения его, и отослала этот протокол губернатору Станкевичу, который, не имея директив в отношении Распутина от министра внутренних дел кн. Щербатова, личным письмом «в собственные руки» препроводил ему всю переписку по делу в копии. Кн. Щербатов отправил переписку министру юстиции А. А. Хвостову, а последний вернул ее князю, указав, что подобные дела не подлежат разрешению министерства юстиции, так как в законе указана подсудность подобного рода дел. Кн. Щербатов осведомил об этой переписке и председателя совета министров И. Л. Горемыкина. Об этом проникли слухи и в думские сферы. И в таком виде переписка поступила в наследство к новому министру внутренних дел — А. Н. Хвостову. Дело же должно было разбираться в волостном суде, так как потерпевший лакей отказался от примирения. Это обстоятельство сильно беспокоило А. А. Вырубову и Распутина, который отрицал правдивость протокола, хотя Мартемиан в беседе со мной подтвердил справедливость всех деталей скандала. Распутин же успел по-своему изложить все происшествие и в высоких сферах, так что возобновление дела его очень трево­жило. Мы понимали, что необходимо как-нибудь уладить этот инцидент и отстрочить по крайней мере процесс, чтобы он не совпал с думской сессией, иначе при огласке дело вызвало бы неудовольствие и А. А. Вырубовой, и августейших особ.
Так как Распутин настаивал на удалении Станкевича, то мы его вызвали теле­граммой в Петроград, предписав привезти подлинное дело, касавшееся Распутина. Станкевич привез, однако, и второе дело о Распутине по обвинению его в неуважитель­ном отзыве в пьяном виде об императрице и августейших дочерях. Дознание поэтому делу велось жандармским управлением и, по требованию Станкевича, было переслано ему. Об этом дознании не знали еще ни Вырубова, ни Распутии, и, таким образом, у меня явился хороший козырь в отстаивании Станкевича, которого я считал необходимым и полезным оставить на службе в качестве губернатора с пере­водом в лучшую, земскую губернию…
А. Н. Хвостов заявил Распутину, что все расходы по его поездке будут оплачены и соответствующие суммы выданы игумену Мартемиану. В беседе со мной, затем последовавшей, А. Н. Хвостов сказал мне, что верит в удачу поездки Распутина, потому что знает Мартемиана и потому что в Вологде и в губернии у него есть много преданных ему лиц, которые окружат тесным кольцом Распутина и надолго его задержат путем спаивания; особенные надежды в этом отношении он возлагал на вологодского исправника, друга Мартемиана. В денежном отношении решено было не скупиться и предложить Мартемиану не стесняться в средствах, в особен­ности на вино... Игумен Мартемпан ставил, однако, условием своего участия в поездке с Распутиным возведение его, Мартемиана, в сан архимандрита. Поэтому я, по просьбе А. И. Хвостова, ввиду согласия еп. Варнавы войти с соответствующим представлением в синод, заехал на другой день к Волжину и отвез ему послужной список Мартемиана, прося Волжина о содействии, на что последний, в особенности узнав о предполагаемом отъезде Распутина, охотно согласился.
Мы удовлетворили также все просьбы еп. Варнавы и устроили ему собственную квартиру, выдав для этой цели денег на обстановку и ежемесячное пособие его сестре, и, кроме того, выдали епископу и пособие. На другой день деньги на поездку Мар­темиану были выданы. Кроме того, я передал Распутину на личные расходы 5 т. р. и на примирение с побитым им лакеем еще 3 т. р. После этой передачи я сообщил Распутину о втором о нем деле по поводу оскорбления им высочайших особ и отметил в этом инциденте тактичную роль Станкевича, с которым рекомендовал не ссориться. Это второе дело сильно поразило Распутина, очевидно, боявшегося, что о нем узнает государь. Распутин переменил свой тон и манеру обращения, стал доказывать полную свою невиновность и успокоился тогда лишь, когда я сообщил ему, что об этом деле решительно никто не знает, кроме меня и А. Н. Хвостова, не знает даже кн. Андронни­ков… Весь этот образ действий я объяснил Распутину сердечным к нему отношением с нашей стороны. Мы расцеловались, и когда я после этого заго­ворил о Станкевиче, то Распутин уже заявил, что он зла ему не желает, но что в Тобольск требует назначения «своего человека», а именно председателя пермской ка­зенной палаты Ордовского-Танеевского. Вопрос о Станкевиче был улажен. А. А. Вырубова согласилась на перевод его губернатором в Самару, и соответ­ствующий об этом доклад был сделан А. Н. Хвостовым царю и не встретил возра­жений.
Что касается кандидатуры Ордовского-Танеевского, то, как оказалось из дальней­шей беседы с Распутиным, она была предрешена. Пермский управляющий казенной палатой был в отличных отношениях с Распутиным, воздавал ему почесть при проезде его через Пермь, когда Ордовский-Танеевский исправлял там должность губернатора, и о переводе его в Тобольск губернатором Распутин уже условился с А. А. Вырубовой, и государыня уже одобрила этот план. А. А. Вырубова была также весьма довольна нашим планом покончить первое пароходное дело Распутина примирением с лакеем, для чего я выдал Распутину 3 т. р.; и еще более довольна тем, что я передал ей в подлиннике второе дело о Распутине (оскорбление высочайших особ), чем оно и было ликвидировано. Но когда я заговорил о поездке Распутина, то Вырубова, не возражая ни слова, быстро перевела разговор на другую тему. Распутин же все оттягивал под разными предлогами свой отъезд, поджидая, между прочим, Ордовского-Танеевского, а когда тот приехал, и А. Н. Хвостов провел доклад об его назначении у госу­даря, то положение сразу изменилось.
Распутин определенно заявил, что он никуда по монастырям не поедет, и свой отказ выразил в такой категорической форме, что возражать, из опасения вызвать только его гнев, уже никто не решался. В виду этого я поручил Ордовскому-Танеевскому, по приезде его в Тобольск, ликвидировать дело с лакеем, о чем его просил и сам Распутин, но 3 т. р. он не дал ему для передачи лакею... Я предложил Ордовскому-Танеевскому для ликвидации дела не стесняться расходами.
Почему Распутин не поехал? Мне казалось, что его путешествие по монастырям теперь теряло свой смысл, так как все тобольские инциденты были улажены, а, с другой стороны, ему казались подозрительными наши настойчивые убеждения его в необходимости поездки. Религиозная же цель поездки никакого веса ни в глазах, ни в сердце Распутина не имела...
Но впоследствии, после моей отставки, в 1916 году, когда Распутин стал отно­ситься ко мне доверчивее, я его спрашивал о причинах его отказа от поездки по монастырям. И Распутин откровенно мне сказал, что он и не предполагал выезжать, и что А. А. Вырубова была также против этой поездки. Не устраивала эта поездка и Мартемиана... Играл же свою роль Распутин потому, что хотел выяснить, к чему же все наши настояния клонятся...
Все вопросы, тесно связанные с церковной жизнью и назначениями, как по обер-прокурорскому надзору, так и в составе высшей духовной иерархии, не только интересовали Распутина, но близко его задевали, так как в этой области он считал себя не только компетентным, но и как бы непогрешимым. Поэтому при всяком видном назначении или в мероприятиях в сфере духовных интересов церкви он играл, особенно в последнее время, доминирующую роль. С ним считались многие, в том числе видные иерархи церкви, не говоря уже о средних духовных слоях, искавших, по человеческой слабости, мощной поддержки у него. И наоборот, ко всему тому, что происходило помимо Распутина и его желаний, он относился нервно и небла­гожелательно. Это задевало его самолюбие, и Распутин искал тех или других сла­бых сторон данного лица, чтобы оттенить их в высоких сферах, как крупную ошибку при назначении, происшедшую потому, что его не послушали или с ним не посове­товались. Этим объясняется, почему зачастую предположения синода по некоторым вопросам или проектам назначений, представляемые через обер-прокурора, не раз­решались немедленно при докладах, а оставлялись царем и возвращались с резолю­циями, дававшими иные указания.
После ухода Самарина и в связи с делом еп. Варнавы предстояло обновление состава синода.
Мы предупредили Волжина об отношении к подобного рода вопросам со стороны Распутина и рекомендовали, предварительно всеподданнейшего доклада, хорошо узнать, нет ли в составе представляемых лиц таких, к которым Распутин относится неблагоприятно. Что касается нашего участия в деле составления списка присут­ствующих в синоде, то А. Н. Хвостов рекомендовал архиепископа тверского, а я — епископа могилевского Константина (противника Распутина). С этими кандидату­рами согласилась и Вырубова, записавшая эти имена себе на память. Когда мы заговорили по этому вопросу на одном из обедов с Распутиным, то он согласился с нашими кандидатурами, но прибавил категорически, что необходимо вызвать с Кав­каза экзарха Питирима, так как он «свой человек» и Варнаву защитит.
Ни я, ни Хвостов Питирима не знали, но у обер-прокурора Волжина имелись, как оказалось, секретные сведения о нем, касавшиеся его отношений к своему секре­тарю Осипенко. Эти секретные сведения Волжин доложил царю, когда Николай II повелел Волжину вычеркнуть из списка епископа могилевского Константина и вместо него поместить Питирима. Царь ответил, что он впервые слышит об этом, список оставил у себя, а затем вернул его с пометкой о вызове преосвященного Питирима. Оказалось, что Вырубова уже давно знала Питирима, что у него были давнишние связи со двором и что, наконец, кандидатуру его провел Распутин.

характерная особенность государыни, — отождествлять личное к ней отно­шение с отношениями ко всей августейшей семье, — заставляла нас серьезно считаться при проведении всех наших дел и проектов, а также и при различных докладах Вы­рубовой. Относительно этих докладов приходилось во все посвящать Распутина, который подозрительно относился к влияниям на Вырубову вне своего участия и всегда проверял, правильно ли ему был передан доклад Вырубовой. Он придавал большое значение своей осведомленности, чтобы при свиданиях с государем, которым он придавал большое значение, обнаруживать знание и интерес к вопросам государ­ственного порядка…

Распутин понимал хорошо, насколько для него лично важно парализовать влия­ние великих князей на государя. Поддерживая настроение императрицы и государя против тех высочайших особ, которые шли против него, Распутин в тех случаях, когда видел возможность заручиться хоть каким-нибудь поводом завязать с каким-нибудь двором августейших особ связи, старался проявить к тому свой живой интерес. …вел. кн. Павел Александрович был в опале из за своего морганатического брака. Отношение со стороны императрицы к его супруге было исключительно отрицатель­ным, и последняя поэтому обратилась за содействием к Распутину. Распутин обрадо­вался случаю и со свойственной ему настойчивостью добился того, что императрица переменила свое отношение к жене Павла Александровича: опала была снята, брак великого князя был признан, его жене был дан титул светлейшей княгини Палей, а великий князь был привлечен к активной деятельности... Однако Распутин и поддерживавшие его лица не простили княгине Палей перемену ее отношений к Рас­путину, и результатом ее разрыва с ним явилось охлаждение к великому князю Павлу Александровичу и опала княгини Палей со стороны императрицы.
Тем же надо объяснить и последовавшее в последнее время охлаждение царской семьи к великому князю Михаилу Александровичу. Снятие с него опалы, признание его брака с дарованием его супруге титула графини Брасовой, назначение командиром дикой дивизии, его посещение Кавказа и оказанный ему прием, успехи этой дивизии, все это невольно выдвигало личность вел. кн. и служило причиной частого упоминания его имени. Распутин все время поддерживал в императрице опасность популярности Михаила Александровича в армии и народе. Когда вел. кн. Михаил Александрович, после недолгого пребывания на театре военных действий, вернулся с супругой в Гат­чину, то императрица обратила внимание на его личную жизнь и, в особенности, на его появление запросто с женою в общих залах петроградских ресторанов «Астории» и «Медведя» и на круг его знакомств и родственных связей его супруги. Вследствие этого Вырубова поручила нам сообщать ей для доклада императрице все сведения о Михаиле Александровиче. Нам было поручено возможно подробнее осветить его жизнь, так как императрица и Вырубова видели в замкнутой жизни семьи великого князя в Гатчине, в его знакомствах и в особенности во влиянии его жены, обладавшей сильным характером и большим честолюбием, — указания на возможность тайных династических притязаний. Однако, мои данные не дали никаких для этого мате­риалов.
За тот же свой служебный период я заметил огромное влияние Распутина на возраставшее в ту пору охлаждение государыни к своей августейшей сестре Елиза­вете Федоровне. Со слов Распутина я знал, что приезды Елизаветы Федоровны, в осо­бенности, если они совпадали с пребыванием государя в Царском Селе, сильно нерви­ровали императрицу. При этом Распутин прибавлял, что Елизавета Федоровна постоянно поднимает вопрос об удалении его, Распутина, от близости к августейшей семье, чем, по словам Распутина, она добьется только того, что ее совсем не будут принимать.

Государь после речи А. И. Гучкова в Государственной Думе о влияниях Распу­тина заглушил в себе, считаясь с государственными соображениями, личное чувство обиды и не пошел навстречу сильному напору на него разных влияний, желавших использовать этот момент личных чувств государя в своих домогательствах об упраз­днении Государственной Думы. Но зато государыня с этого момента резко изменила свое отношение к ней и всецело перешла в этом вопросе на точку зрения правых групп. Она прислушивалась к их голосу, в особенности идущему из провинции и зачастую отвечавшему правительственным директивам. Старалась приблизить к госу­дарю тех влиятельных сановников, которые могли бы содействовать изменению его взглядов на Государственную Думу, нервно относилась ко всеподданнейшим личным докладам председателя Государственной Думы, в особенности, если темою доклада служили вопросы, которым она придавала личное значение.

В нашу задачу входило также примирить государыню с необходимостью, в интересах армии и страны, прохождения бюджета в предстоящей сессии Государственной Думы, а также принять все меры к сближению с председателем Государственной Думы и влиятельными ее депутатами. Подготовив такую обстановку, мы предполагали, переговорив с гене­ралом Алексеевым и убедив Воейкова, — осветить именно в этом направлении вопрос о Думе при личном докладе государю.
Центральную роль в осуществлении этого плана взял на себя Хвостов, а я, под­готовляя ему обстановку, должен был влиять на Вырубову и на Распутина. По моему совету, А. Н. Хвостов сделал визиты влиятельным правым Государственного Совета и вошел в кружок Штюрмера, находившийся в полном согласии с Горемыки­ным и придворными сферами. Я лично просил Штюрмера оказать Хвостову содей­ствие, обещая ему перевод его старшего сына в Петроград, а затем и назначение его вице-губернатором в одну из отдаленных губерний. Равным образом, я постарался обеспечить Хвостову хорошее отношение к нему сенатора А. А. Римского-Корсакова и его монархического кружка. Кроме того, я устроил ряд обедов для правых членов Государственного Совета и влиятельных правых Государственной Думы, а также некоторых сенаторов для закрепления более тесного единения их с Хвостовым. Что касается монархических организаций, то вели переговоры с их представителями как Хвостов, так и я.
В отношении же Государственной Думы мною было значительно усилено, — пу­тем дополнительного, по три тысячи рублей в месяц, ассигнования полковнику Бертхольду из секретного фонда, — агентурное освещение всех фракционных и советских заседаний Государственной Думы, а также кулуарных разговоров и ложи журнали­стов. Кроме того, секретно от Куманина было установлено проверочное наблюдение сообщаемых им председателю совета министров того же порядка сведений. Кроме того, все то, что мне сообщал А. Д. Протопопов или члены Государственной Думы Марков, Замысловский, Алексеев и Дерюгин при получении у меня субсидии, и все другие сведения о Думе я докладывал Хвостову при личных, почти ежедневных сви­даниях. Что касается Хвостова, то он широко использовал князя Волконского, имевшего в Государственной Думе большое значение и большой круг знакомств, — как для парализования нежелательных для нас течений, слухов и разговоров, так и для передачи тех сведений, которые могли бы успокоительно подействовать на депу­татов, особенно в вопросе своевременного открытия сессии и отношения государя к работам Думы. Вместе с тем, Хвостов, кроме инструктирования указанных выше правых депутатов, в особенности Барача, предпринял, как он мне говорил, меры к сближению с националистами и октябристами (насколько они были удачны, не знаю) и сблизился с членом Государственной Думы П. Н. Крупенским, которому я, по поручению Хвостова, переданному мне в присутствии Крупенского, выдал 20 тысяч рублей якобы для устройства потребительной при Государственной Думе лавки. При сем по уходе Крупенского Хвостов, смеясь, мне заявил, что эта ассигновка имеет своим назначением привлечение Крупенского к освещению настроения Государствен­ной Думы.

Зная со слов Протопопова, сообщавшего мне сведения о настроениях Родзянко и о совете старейшин, насколько был обижен Родзянко пожалованием ему по случаю трехсотлетия юбилея дома Романовых ордена Владимира З-ей степени в очередном, как рядовому чиновнику, порядке, тогда как министры получили награды в исклю­чительном порядке, я высказал мысль о пожаловании Родзянке к предстоящему 6-го декабря вне правил ордена св. Станислава 1-ой степени, что покажет Родзянко знак милостивого отношения государя к нему и его заслугам…

Архиепископ иркутский Иннокентий был удален со своего поста ввиду того, что в департамент полиции попала перлюстрированная военной цензурой его пере­писка с одной из игумений монастыря, в которой, кроме чисто интимных излияний, был высказан ряд горьких мыслей по поводу губительно отражающегося на всем ходе церковного управления, развращающего высшую иерархию влияния Распутина и отношений к нему высоких особ. Я ознакомил Вырубову с этой перепиской и по ее указаниям передал копию обер-прокурору Волжину и митрополиту Питириму. После указа об удалении епископа были приняты меры к тому, чтобы его прощание с паствой, в которой он был популярен, не сопровождалось демонстрациями.





Борис Соколов об Учредительном собрании
kibalchish75
… сомневающиеся говорили:
«Вот увидите, что ни семеновцы, ни преображенцы, да и вообще никто не выступит на защиту Учредительного Собрания. Почему в октябре, кроме женского батальона, юнкеров, да гласных городской думы, никто даже не пошевельнулся? Что с тех пор переменилось? И чем У. С. лучше Временного Правительства? Лучше и не стоит затевать это вооруженное выступление, раз нельзя быть вполне уверенным в успехе».
А другие добавляли:
«Сейчас большевизм, точно зараза, захватил народные массы. С этим надо считаться, это надо учесть».
[Читать далее]
…в той же Экспедиции происходит митинг 6 января. Уже в верхнем зале, столь же многолюдный, еще более бурный. Но прежнего настроения уже нет. Большевистские ораторы выслушиваются внимательно, хотя угрюмо и молча. Ведь большевики победители, а демократия побежденная. Притом, побежденная в условиях, которые кажутся рабочим непонятными и дикими. Сдача позиций почти без боя.
И в психологии рядового рабочего невольно возникает мысль: если так легко досталась победа большевикам, то не значит ли это, что за ними есть известная доля правды?
И теперь среди рабочих Экспедиции я уже не мог заметить ни возмущения большевиками, столь резко и ярко выраженного до 5 января, ни того поклонения перед демократией и идеей Учредительного Собрания, которое было характерно для этого фабричного центра.
И на том же Франко-Русском заводе митинг шестого января.
Говорит Зиновьев. Говорит о том, почему «пролетарская власть» была принуждена разогнать «мелкобуржуазную Учредиловку».
И сам Зиновьев встречается рабочими, как победитель. А его речи, демагогически-грубые, принимаются с энтузиазмом. И рабочие, самые умеренные, между собой толкуют:
«Ведь никто собственно не разогнал Учредиловку, она разошлась сама собой. Немного понадобилось большевикам, чтобы с нею справиться».
Пятое января.
С утра на улицах Петрограда собирались группы народа.
Были эти группы неопределенны по своему составу: чиновники, рабочие, студенты и просто обыватели и интеллигенты [большинство было именно этих последних].
Собирались вяло. Немного робко. Без энтузиазма, сколь-нибудь заметного. Не чувствовалось, во всяком случае, гнева народного. Недовольство было пассивное и злое.
На Рижском проспекте я встретил демонстрацию рабочих Экспедиции. Много мужчин. Немало женщин. Даже несколько детей. Растянулись они тонкой цепью и с пением нескладным революционных песен шли по направлению к Технологическому Институту.
…против казарм Петроградского полка стояла большая группа солдат... Ругань самая площадная, российская, обрушилась на наши головы.
«Буржуи проклятые, куда собрались идти?»
«Вот задаст вам Ленин, будете знать».
«Контрреволюционеры. Прислужники Антанты...»
И многое другое из лексикона, столь известного в то время.
Кое-кто из солдат угрожал ружьями, но своими же сотоварищами был останавливаем…
Далее, до самого Невского проспекта, мы шли беспрепятственно. Два-три красногвардейских патруля прошли мимо нас, не обратив на нас внимания.
Когда манифестация поравнялась с казармами Семеновского полка /От себя: напомню, Семеновский полк – это тот самый, который в 1905 году участвовал в карательной экспедиции Римана, убивая без разбора виновных и невиновных/, оттуда высыпало несколько сот солдат, большинство неодетых и без шапок и шинелей. Они провожали нас сочувственными напутствиями и ироническими добродушными пожеланиями:
«Подай вам бог удачи. Разбейте большевиков».
«Берите в плен самого Ленина».
«Смотрите, защищайте хорошо Учредительное Собрание».
Рабочие-манифестанты зовут идти за собой семеновцев. Те отмахиваются, пожимают плечами, смеются.
«Не велено! Запрещено!»
…трудно предполагать, что большинство демонстрантов было на стороне У. С. Более чем вероятно, что только незначительная часть демонстрировавших была подлинными сторонниками последнего.


Генерал Лукомский о Николае II
kibalchish75
Из Воспоминаний генерала Лукомского.

Когда я приехал в Петербург в 1909 г., будучи назначенным на должность начальника мобилизационного отдела Гл. Упр. Генерального Штаба, я должен был представиться Государю…
Начался прием отдельно названных лиц, которых по очереди дежурный флигель-адъютант впускал в кабинет Государя. Ждать нам пришлось довольно долго. За время ожидания, конечно, я много думал о предстоящем представлении: «Что скажет Государь?», «Какие вопросы будет задавать?», «Чем заинтересуется?» и т. п. Мне казалось, что ввиду исключительности (по молодости) моего назначения на ответственный пост начальника мобилизационного отдела, Государь скажет что-либо по этому поводу...
Наконец отдельный прием лиц закончился, и кн. Орлов нас предупредил, что Государь сейчас выйдет. Мы подтянулись и замерли... Открылась дверь из соседней комнаты, и Государь показался в дверях. После общего поклона и быстрого взгляда на нашу группу Государь что-то сказал кн. Орлову и затем, несколько нервно обдергивая свой аксельбант, подошел к правофланговому... Выслушав представление («Ваше Императорское Величество, такой-то имеет честь представиться В. И. В. по такому-то случаю») и пожав руку, Государь задал несколько вопросов. Я, находясь на левом фланге, следил за всяким движением Государя, наблюдал выражение лица и жадно вслушивался в каждое Его слово...
Выражение лица Государя, и особенно его чудных глаз, были чрезвычайно ласковы и приветливы. Улыбка, часто озарявшая лицо Царя, была очаровательная. Голос поражал своей задушевностью и ласковыми тонами. Получалось впечатление, что нельзя не быть покоренным этим удивительным ласковым и приветливым чародеем...
Но, вслушиваясь в вопросы Государя, я чувствовал некоторое разочарование: они были крайне однообразны, поверхностны и не производили впечатление, что Государь действительно интересуется узнать что-либо от представлявшихся...
[Читать далее]Очередь дошла до меня. Я отрапортовал фразу представления, Государь подал мне руку и задал ряд вопросов:
«Где Вы начали Вашу службу?»
«Долго ли были в строю до поступления в Академию?»
«Где вы служили после окончания Академии?»
«Когда состоялся мой приказ о Вашем назначении на должность нач-ка мобилизационного отдела?»
Выслушав мои ответы, Государь ласково улыбнулся и, вновь протягивая мне руку, сказал: «Желаю Вам полного успеха в Вашей работе».
Прием кончился, и нас повезли завтракать в другое здание дворца...
Мое ощущение было сложно: я чувствовал очарование от личности Государя и разочарование от самого приема. Я совсем иначе рисовал в своем воображении «прием» и разговор с Государем...
После приема у Государя я поехал расписаться у Министра Двора, у Дворцового Коменданта, и у начальника Военно-походной канцелярии.
Через несколько дней после приема меня Государем я был у военного министра Сухомлинова, который меня спросил о моих впечатлениях. Я откровенно высказал мое разочарование. Ген. Сухомлинов, выслушав меня, сказал приблизительно следующее: «Государь чрезвычайно застенчив. Для него очень трудно разговаривать с лицами, которых он не знает. Трудно Государю и выбирать темы для разговора. Ваше впечатление, что Государь как будто не интересуется теми вопросами, коими, по Вашему мнению, Ему следовало бы интересоваться, — не совсем верное. При моих докладах я, наоборот, вынес впечатление, что Государь очень интересуется всеми отделами нашего сложного военного дела, но, повторяю, в разговоре с лицами, которых Государь не знает, он всегда задает банальные вопросы...»
Впоследствии мне пришлось еще несколько раз представляться Государю, а затем, во время войны, в бытность мою генерал-квартирмейстером Верховного Главнокомандующего, видеть Государя ежедневно во время утренних оперативных докладов и часто присутствовать на представлениях Государю различных лиц перед Высочайшими Завтраками или Обедами.
Мое окончательное впечатление получилось такое: Государь вообще очень интересовался всеми вопросами, касающимися России, жизни армии и жизни всей страны во всех ее многообразных проявлениях, но совершенно не умел проявлять этого интереса в разговорах с лицами, которых он мало знал. Конечно, это происходило в значительной степени от застенчивости, но также и от недоверия к людям, из-за опасения, что лица, с ним разговаривающие, могут выйти из «законных» рамок и разговор может принять нежелательное направление...
Мне случалось неоднократно наблюдать, что при разговоре с известными Ему лицами Государь оживлялся и начинал задавать вопросы, касающиеся самых животрепещущих сторон дела... Но это случалось чрезвычайно редко, обыкновенно же разговоры с Государем были чрезвычайно сухи, официальны и банальны...
У Государя не было дара повелителя, который мог бы каким-нибудь брошенным словом, каким-нибудь вопросом или проявленным интересом покорять сердца и вести за собой людей куда ему угодно... Государь, при разговоре с ним, своей лаской, своим чарующим голосом и своими чудными, добрыми глазами привлекал сердца людей, вызывал в эти минуты обожание, но... Государь отходил к другому, и настроение как-то падало, чувствовалось какое-то разочарование... Не было победы над собеседником до конца...
Я неоднократно думал, что у Государя совсем не было дара Наполеона I, который какой-нибудь брошенной фразой, обращением по фамилии к какому-нибудь простому гренадеру, воспоминанием какого-нибудь боевого эпизода именно умел покорять сердца людей до конца…
Я невольно задавал себе вопрос: происходило ли это оттого, что Государь мало интересовался этими вопросами или по какой-либо другой причине... Так я этот вопрос и не разрешил.
Один раз (декабрь 1916 г., на другой день после убийства Распутина) я, пользуясь тем, что ген. Гурко (исп. должность нач-ка штаба Верховного Главнокомандующего), по указанию Государя председательствовал на совещании Главнокомандующих, а я один делал доклад Е. И. Величеству, хотел дерзнуть и сказать Государю мое мнение по поводу надвигавшихся грозных событий... При первых же моих словах: «Разрешите мне, Ваше Императорское Величество, сказать несколько слов по вопросам, совершенно не касающимся сегодняшнего моего доклада»... Государь быстро встал и, взяв меня за локоть, сказал: «Нет, Лукомский, мы и так слишком долго здесь задержались, нас ждут Гурко и Главнокомандующие. Пойдем скорей на заседание. Дайте мне один из Ваших портфелей, а то Вам трудно будет их нести»...
Сказано это было чрезвычайно ласково, но твердо... Государь определенно давал мне понять, что не хочет меня выслушивать, но смягчил это ласковыми словами, милой улыбкой и предложением взять один из моих портфелей... Я только глубоко поклонился и пошел за Государем, взявшим всё же, несмотря на мои возражения, один из моих портфелей...
Из сопоставления отдельных фактов, рассказов лиц, имевших случаи часто соприкасаться с Государем, наконец вследствие назначения на посты министров лиц самых разнообразных настроений, облик Государя мне рисовался так.
Прежде всего, Государь был человеком чрезвычайно добрым и стремился дать России и всем своим подданным счастье. Государь готов был на какие угодно личные жертвы, лишь бы этим принести пользу России. Интересуясь всеми сторонами жизни России и ее населения, Государь старался их узнать и способствовать их улучшению. С целью ближе подойти к нуждам населения и узнать быт народа, Государь неоднократно высказывал желание, чтобы доступ к нему был облегчен, чтобы при его объездах давали ему возможность соприкасаться с подлинным «народом»... Но эти стремления Государя постоянно разбивались о меры охраны, о строгую фильтрацию лиц, допускаемых к Государю.
Но, будучи полон самых лучших намерений, Государь не обладал твердым и настойчивым характером; будучи чрезвычайно застенчивым, он поддавался влиянию докладчиков. Зная этот свой недостаток, Государь боялся подпасть под влияние того или иного лица и отсюда вытекала недоверчивость Государя к им же приближаемым к себе министрам, докладчикам и отдельно принимаемым лицам...
Чувство «недоверчивости» в значительной степени усиливалось у Государя под влиянием Его Супруги, Императрицы Александры Феодоровны. Государь всеми силами души был привязан к Императрице и, как человек с более слабым характером, подчинялся Ее влиянию. Императрица же, по-видимому, почти никому не доверяла и склонна была видеть всюду «крамолу». Будучи мистически настроена (чему, как известно, способствовала болезнь Наследника и постоянный страх Его потерять), она поддавалась влиянию различных шарлатанов (последний был Распутин) и таким лицам, как Вырубова. Следствием этого явилось то, что были случаи влияния на Государя и этих лиц — через Императрицу. Но необходимо отметить, что, стремясь всеми помыслами к благу России и русского народа и стараясь быть вне каких-либо влияний, случалось часто, что Государь как бы вырывался из-под влияния Государыни и поступал согласно докладу того или иного министра..., но проходило некоторое время и влияние Императрицы опять преобладало и следовало изменение прежде принятого решения, перемена того или иного министра... Этими колебаниями и объясняются, в значительной степени, частые перемены министров и неустойчивость в проведении различных мер и во внутренней политике...

 
Метки:

С. П. Белецкий о Распутине
kibalchish75
Из Воспоминаний Степана Петровича Белецкого, царского чиновника.

Я лично близко подошел к Распутину уже тогда, когда его положение во дворце и сила его влияния на августейших особ настолько упрочились, что он считал себя как бы неотъемлемо связанным с высочайшею семьею узами средостения не только в личной жизни их величеств, но и в сфере государственного правления. При этом надо иметь в виду и то обстоятельство, что если Распутин в редких случаях когда-либо и касался этого вопроса, то он всегда высказывался по этому поводу в самых неопределенных формах…
Распутин обладал недюжинным природным умом практически смотрящего на жизнь сибирского крестьянина, который помог ему наметить свой жизненный идеал, как только он начал ясно отдавать себе отчет в необходимости улучшить свои жизне­нные условия. В обстановке обихода своей крестьянской семьи Распутин этой воз­можности не видел, тем более, что тяжелый и упорный труд земледельца его, при­выкшего с ранних лет к праздношатанию по монастырям, к себе не привлекал. Поэ­тому Распутин пошел по пути своих склонностей, которые в нем развились под влиянием общения его во время странствований с миром странников и с монашеской средой. Общение это дало Распутину зачатки грамотности и своеобразное богослов­ское образование, приноровленное к умению применять его к жизненному обиходу, расширило его взгляд на жизнь, развило в нем любознательность и критику, вырабо­тало в нем чутье физиономиста, умевшего распознавать слабости и особенности че­ловеческой натуры и играть на них, и само по себе повело его по тому пути, который растворял пред ним страдающую женскую душу. Сильно чувствуя в себе с юных лет человека с большим уклоном к болезненно-порочным наклонностям своей натуры, Распутин ясно отдавал себе отчет в том, что узкая сфера монастырской жизни, в случае поступления его в монастырь, в скорости выбросила бы его из своей среды, и поэтому он решил пойти в сторону, наиболее его лично удовлетворявшую — в тот мир видимых святош, странников и юродивых, который он изучил с ранних лет в совершенстве.
[Читать далее]Очутившись в этой среде в сознательную уже пору своей жизни, Распутин, игнорируя насмешки и осуждения односельчан, явился уже, как «Гриша провидец», ярким и страстным представителем этого типа, в настоящем народном стиле, будучи разом и невежественным и красноречивым, и лицемером и фанатиком, и святым и грешником, аскетом и бабником, и в каждую минуту актером, возбуждая в себе любо­пытство и в то же время приобретая несомненное влияние и громадный успех, вы­работавши в себе ту пытливость и тонкую психологию, которая граничит почти с прозорливостью.    
Заинтересовав собою некоторых видных иерархов с аскетическою складкою ду­ховного мировоззрения и заручившись их благорасположением к себе, Распутин, под покровом епископской мантии владыки Феофана, проник в петроградские великосветские духовные кружки, народившиеся в последнее время в пору богоискательства, и здесь сумел быстро приспособиться и ориентироваться в чуждой ему до того новой среде, стремившейся вернуться к старомосковским симпатиям, но слабой духом и волею; оценил всю выгоду своего положения и, применив и к этой среде усвоенный им метод влияния, заставил остановить на себе внимание влиятельных представитель­ниц этих салонов и заинтересовать своею личностью великого князя Николая Нико­лаевича. Дворец вел. кн. Николая Николаевича для Распутина явился милостью, брошенной пророком Илией своему ученику Елисею, привлекшей внимание к нему высочайших особ, чем Распутин и воспользовался, несмотря на наложенный на него в этом отношении запрет со стороны вел. князя, после того, как его высочество, поближе ознакомившись с Распутиным, разгадал в нем дерзкого авантюриста. Войдя в высочайший дворец при поддержке разных лиц, в том числе покойных гр. С. Ю. Витте и кн. Мещерского, возлагавших на него свои надежды с точки зрения своего влияния в высших сферах, Распутин, — пользуясь всеобщим бесстрашием, основанным на кро­тости государя, ознакомленный своими милостивцами с особенностями склада мисти­чески настроенной натуры государя, во многом по характеру своему напоминавшего своего предка Александра I, — до тонкости изучил все изгибы душевных и волевых наклонностей государя, сумел укрепить веру в свою прозорливость, связав со своим предсказанием рождение наследника и закрепив на почве болезненного недуга его высочества свое влияние на государя путем внушения уверенности, все время под­держиваемой в его величестве болезненно к тому настроенной государыней, в том, что только в одном нем, Распутине, и сосредоточены таинственные флюиды, врачующие недуг наследника и сохраняющие жизнь его высочества, и что он как бы послан проведением на благо и счастье августейшей семье. В конце концов Распутин на­столько даже сам в этой мысли укрепился, что он мне несколько раз с убежденностью повторял, что «если меня около них не будет, то и их не будет», и на свои отношения к царской семье он смотрел, как на родственную связь, называя на словах и в пись­мах своих к высочайшим особам государя «папой», а государыню «мамой».
В обществе моего времени ходило много легенд о демонизме Распутина, причем сам Распутин не старался никогда разубеждать в этом тех, кто ему об этом передавал или к нему с этим вопросом обращался, большей частью отделываясь многозначитель­ным молчанием. Эти слухи поддерживались отчасти особенностями нервности всей его подвижной жилистой фигуры, аскетической складкою его лица и глубоко впавшими глазами, острыми, пронизывавшими и как бы проникавшими внутрь своего собеседника, заставлявшими многих верить в проходившую через них силу его гипно­тического внушения.
Когда я был директором департамента полиции, то в конце 1913 г., наблюдая за перепискою лиц, приближавшихся к Распутину, я имел в своих руках несколько писем одного из петроградских магнетизеров к своей даме сердца, жившей в Самаре, которые свидетельствовали о больших надеждах, возлагаемых этим гипнотизером, лично для своего материального благополучия, на Распутина, бравшего у него уроки гипноза и подававшего, по словам этого лица, большие надежды в силу наличия у Распутина сильной воли и умения ее в себе сконцен­трировать. В виду этого, я, собрав более подробные сведения о гипнотизере, при­надлежавшем к типу аферистов, спугнул его, и он быстро выехал из Петрограда. Продолжал ли после этого Распутин брать уроки гипноза у кого-либо другого, я не знаю, так как я вскорости оставил службу и, при обратном моем возвращении в ми­нистерство внутренних дел, проследка за Распутиным этих данных мне не давала. Но в этот последний мой служебный период при одном из моих разговоров с Распутиным об А. А. Вырубовой, когда я касался железнодорожной катастрофы (между Петрогра­дом и Царским Селом), жертвой которой явилась А. А. Вырубова, Распутин с большими подробностями и с видимой откровенностью рассказал мне, что своим, по выражению Распутина, воскрешением из мертвых А. А. Вырубова обязана исключительно ему.
По словам Распутина, несчастный случай с А. А. Вырубовой произошел в период сильного гнева на него со стороны государя после одного из первых докладов о нем генерала Джунковского, по оставлении мною должности директора департамента полиции, — и поэтому сношения Распутина с дворцом были временно прекращены. О несчастном случае с А. А. Вырубовой Распутин узнал только на второй день, когда положение А. А. Вырубовой было признано очень серьезным, и она, находясь все время в забытьи, была уже молитвенно напутствована глухой исповедью и при­частием святых тайн. Будучи в бредовом горячечном состоянии, не открывая все время глаз, А. А. Вырубова повторяла лишь одну фразу:
— Отец Григорий, помолись за меня!                          
В виду настроения матери А. А. Вырубовой, решено было Распутина к А. А. Вы­рубовой не приглашать. Узнав о тяжелом положении А. А. Вырубовой, со слов графини Витте, и не имея в ту пору в своем распоряжении казенного автомобиля, Распутин воспользовался любезно предложенным ему графинею Витте ее автомобилем и прибыл в Царское Село в приемный покой лазарета, куда была доставлена А. А. Вырубова женщиною-врачом этого лазарета княжною Гедройц, оказавшей на месте катастрофы первую медицинскую помощь пострадавшей.
В это время в палате, где лежала А. А. Вырубова, находились государь с госу­дарыней, отец А. А. Вырубовой и княжна Гедройц. Войдя в палату без разрешения и ни с кем не здороваясь, Распутин подошел к А. А. Вырубовой, взял ее руку и, упорно смотря на нее, громко и повелительно сказал ей:
— Аннушка! Проснись, поглядь на меня!...
И, к общему изумлению всех присутствовавших, А. А. Вырубова открыла глаза и, увидев наклоненное над нею лицо Распутина, улыбнулась и сказала:
— Григорий — это ты? Слава Богу!
Тогда Распутин, обернувшись к присутствовавшим сказал:
— Поправится!
И, шатаясь, вышел в соседнюю комнату, где и упал в обмороке. Придя в себя, Распутин почувствовал большую слабость и заметил, что он был в сильном поту.
Этот рассказ я изложил почти текстуально со слов Распутина, как он мне пере­давал; проверить правдивость его мне не удалось, так как с княжной Гедройц я не был знаком, и мне не представилось ни разу случая с нею встретиться, чтобы рас­спросить ее о подробностях этой сцены и о том, не совпал ли этот момент посещения Распутина А. А. Вырубовой с фазою кризиса в болезненном состоянии г-жи Вырубовой, когда голос близкого ей человека, с которым она душевно сроднилась, ускорил конец бредовых ее явлений и вывел ее из забытья.
Объясняя себе таким образом всю картину происшедшего исцеления Распутиным А. А. Вырубовой, я ясно представлял себе, какое глубокое и сильное впечатление эта сцена «воскрешения из мертвых» А. А. Вырубовой Распутиным должна была произвести на душевную психику высочайших особ, воочию убедившихся в наличии таинственных сил благодати Провидения, пребывавшей на Распутине, и упрочить значение и влияние Распутина на августейшую семью. После этого случая А. А. Вы­рубова, — как мне закончил свой рассказ Распутин, — сделалась ему «дороже всех на свете, даже дороже царей», так как для нее, по словам Распутина, не было той жертвы, которую она не принесла бы по его требованию. Действительно, — как я сам замечал в особенности в последнее время, — Распутин относился к своей августейшей покрови­тельнице без того должного внимания и почтительности, какие следовало бы в нем предполагать за все милости, ему ее величеством оказываемые, по сравнению с А. А. Выру­бовой, в которой он видел безропотное отражение своей воли и своих приказаний.
А. А. Вырубова, по натуре своей, была очень религиозна, в чем я сам имел воз­можность несколько раз убеждаться, но в Распутине, несмотря на то, что она не могла не видеть его некоторых порочных наклонностей, находила твердую опору в своих душевных стремлениях. Когда я был у А. А. Вырубовой утром на другой день после убийства Распутина, до обнаружения его тела, примерзшего ко льду, — как мне передавал потом Протопопов, — еще живым, но находившимся в беспамят­стве, брошенного с моста в полынью, то я видел по лицу А. А. Вырубовой, какая сильная душевная борьба происходила в ней от начавшего заползать в ее душу сом­нения в отношении Распутина; этого чувства она не скрыла от меня, сказав, что не может допустить мысли, чтобы Распутин не предчувствовал своей смерти и не сказал бы ей об этом, тем более, что в день его убийства она, до прихода А. Д. Протопопова, была вечером в 8 часов у Распутина, и он ей передал, что после Протопопова к нему должен заехать молодой князь Юсупов, чтобы отвезти его к себе в дом к больной своей жене для ее «исцеления». А. А. Вырубовой показалось несколько странным такое позднее приглашение князем Юсуповым к себе Распутина, что она ему и вы­сказала, не зная того, что супруги князя в это время в Петрограде не было, и по­советовала Распутину отказаться от этого приглашения, объяснив ему, что если кн. Юсупов и его жена стыдятся открыто принять его у себя днем, то ему не для чего унижать себя перед ними и ехать к ним. Передавая об этом, А. А. Вырубова сообщила мне о своем недоумении по поводу того, что Распутин, дав обещание, не последовал затем ее совету, тем более, что она настойчиво указывала ему, что, по ее мнению, в данном случае кроется другая цель, которую преследовал князь Юсупов, приглашая его ночью к себе в гости, так как из слов Распутина она поняла, что кн. Юсупов осо­бенно настаивал на том, чтобы ко времени его заезда за ним у пего никого не было из посторонних, хотя бы и близких к Распутину лиц, кроме его домашних; в виду этого она, А. А. Вырубова, узнав на другой день об исчезновении Распутина, сразу невольно поставила это обстоятельство в связь с таинственною обстановкою пригла­шения Распутина кн. Юсуповым к себе и укрепилась в своем подозрении после получения императрицей в тот же день, без всякого запроса со стороны ее величества, письма от кн. Юсупова, в котором он, в виду распространившихся в Петрограде слухов о причастности его к исчезновению Распутина, заверял честным словом госу­дарыню, что он накануне у Распутина не был, с ним даже по телефону не разговаривал и к себе Распутина не приглашал, между тем как это находилось в полном противо­речии с тем, что она лично слышала от Распутина.
Но потом уже Симанович сообщил А. А. Вырубовой, что Распутин за три дня перед своей смертью был грустно настроен, находился в подавленном состоянии и попросил помочь ему советом в деле устройства им денежного вклада на имя дочерей, для чего они вдвоем секретно ездили в банк, куда Распутин и положил для каждой дочери несколько десятков тысяч, бывших у него в ту пору на руках, а затем, по приезде домой, Распутин велел затопить печь и, вместе с Симановичем, несмотря на просьбы старшей дочери, сжег все письма и телеграммы, им полученные как от вы­сочайших особ, так и от А. А. Вырубовой. В день же своего убийства Распутин по­веселел, пошел в баню и вечером, после отъезда А. А. Вырубовой, надел лучшую свою новую шелковую верхнюю рубаху и новый костюм и, несмотря на убеждения Симановича никуда без него не ехать, успокоив его, настоял на его уходе, заявив, что он ожидает к себе А. Д. Протопопова. Наконец, в той же мысли, что Распутин как бы предчувствовал свою кончину, укрепил А. А. Вырубову и М. В. Скворцов, со­общив ей, — как мне потом об этом он сам рассказывал, — что, зайдя за день до смерти Распутина к нему на квартиру, он был поражен видом Распутина, лицо которого было землистого цвета и носило уже на себе, по словам Скворцова, печать смерти, причем он застал Распутина в сильно подавленном настроении духа, и ему стоило больших трудов вывести Распутина из его меланхолического настроения и отвлечь от разговоров о смерти. К рассказу В. М. Скворцова, им переданному уже после смерти Распутина, я отнесся несколько скептически, так как, посетив Распутина, по просьбе А. А. Вырубовой, за день или за два дня до его смерти поздно вечером, я не нашел в нем никакой перемены, а, наоборот, видел в нем жизнерадостное настроение, полное удовлетворение по случаю полученного им обещания о назначении на пост министра юстиции Н. А. Добровольною, при посредстве которого он рассчитывал добиться окончательного погашения дела генерала Сухомлинова, и большую самона­деянность в том, что его никто не посмеет тронуть — в ответ на мое предупреждение быть осторожным в своих поездках в мало знакомые дома…
Что же касается других, искренно веровавших в Распутина его поклонниц, то, после его убийства, среди этих немногих его почитательниц, кроме А. И. Гущиной, серьезно заболевшей после его смерти, почти ни у кого не оставалось прежней веры в его духовную обособливость; в этом мне пришлось убедиться из разговора моего с матерью М. Головиной при встрече с ней в воскресенье на масленой неделе у А. А. Вырубовой, причем г-жа Головина (одна из самых давних почитательниц Распутина) откровенно высказала мне свое разочарование в прозорливости Распутина, в виду непредвидения им такой ужасной своей смерти, так как в последнее время Распутин уверял своих поклонниц, чему я сам раз был свидетелем во время одного из воскресных часов у него на квартире, в июне 1916 г., в присутствии А. А. Вырубовой, — что ему положено на роду еще пять лет пробыть в миру с ними, а после этого он скроется от мира и от всех своих близких и даже семьи в известном только ему одному, намеченном им уже глухом месте, вдали от людей, и там будет спасаться, строго соблюдая устав древней подвижнической жизни. Это свое намерение Распутин, как я понимал, навряд ли привел бы в осуществление, даже если бы он и не был убит, так как он довольно глубоко, за последнее время, опустился на дно своей порочной жизни.
Но Распутин ясно, по настроению государя, замечал близость наступления поворота в отношениях к нему со стороны его величества и заранее подготовлял себе почетный отход от дворца, указывая на пятилетний срок, как на то время, когда наступит для наследника юношеский возраст, кладущий преграду гемофилии, вну­шавшей их величествам постоянную боязнь за жизнь его высочества и связавшей Распутина, в силу приведенных мною причин, с августейшей семьею.
Приобретя в лице А. А. Вырубовой послушную исполнительницу своих желаний и деятельную помощницу в деле укрепления своего влияния и значения во дворце, Распутин дерзко перешагнул черту заповедного ранее для него другого мира, укре­пился в повой своей позиции и из Гриши превратился в отца Григория для своих почитательниц и всемогущего Григория Ефимовича для лиц, прибегавших к его заступничеству, влиятельной поддержке, помощи или посредничеству.
В дополнение обрисовки личности Распутина считаю необходимым передать вынесенные мною из разговора с ним и наблюдения за ним свои впечатления отно­сительно религиозной стороны его духовной структуры. Этот вопрос останавливал на себе мое внимание еще в бытность мою директором департамента полиции. Из имевшихся в делах канцелярии обер-прокурора святейшего синода сведений, пере­данных секретно мне директором канцелярии г. Яцкевичем, несомненным являлся тот вывод, что Распутин был сектант, причем из наблюдения причта села Покровского, родины Распутина, явствовало, что он тяготел к хлыстовщине. Переписка эта своего дальнейшего развития не получила и только повлекла за собою перемену причта и назначение взамен его нового духовенства, которое, благодаря влияниям Распутина, было хорошо обеспечено, пользовалось его поддержкой и покровительством и счи­тало Распутина преданным церкви, вследствие его забот о благолепии и украшении местного храма, благодаря щедрым милостям не только его почитательниц, но и дарам августейшей семьи. Таким образом, официально установить, путем соответ­ствующего расследования, на основании фактических и к тому же проверенных данных, несомненную принадлежность Распутина к этой именно секте не удалось, тем более, что Распутин после этого случая был крайне осторожен, никого из своих односельчан не вводил в интимную обстановку своей жизни во время приездов к нему его почитательниц и филерное наблюдение к себе не приближал. В виду этого я принужден был, секретно даже от филерного отряда и местной администрации и сельских властей, всецело бывших на стороне Распутина, поселить на постоянное жительство в селе Покровском одного из развитых и опытных агентов и приблизить его к причту. Из донесений этого агента, которые он, вследствие дружбы Распутина с местным начальством почтово-телеграфного отделения, посылал окружным путем, для меня было очевидным уклонение Распутина от исповедания православия и несомненное тяготение его к хлыстовщине, но в несколько своеобразной форме пони­мания им основ этого учения, применительно к своим порочным наклонностям. Проникнуть несколько глубже в тайны его души мне в ту пору не удалось, так как этого агента, сумевшего уже заручиться и доверием причта и местной интеллигенции, и особым благорасположением к себе Распутина, я должен был, с уходом полковника Коттена из службы по корпусу жандармов, немедленно, во избежание провала, ото­звать из Покровского, а затем и я сам в скорости ушел из департамента полиции. Познакомившись затем лично с Распутиным и заручившись доверчивым его к себе вниманием, я, продолжая интересоваться духовным мировоззрением Распутина, укре­пился в вынесенных мною ранее выводах. Поддерживая в обиходе своей жизни обрядовую сторону православия и безапелляционно высказывая, даже в присутствии иерархов, свои далеко не авторитетные мнения по вопросам догматического характера, Распутин не признавал над своею душою власти той церкви, к которой он себя сопри­числял; вопросами обновления православной церковной жизни, к чему его хотел направить г. Панков, не интересовался, а любил вдаваться в дебри церковной схо­ластической казуистики; православное духовенство не только не уважал, а позволял себе его третировать, никаких духовных авторитетов не ценил даже в среде высшей церковной иерархии, отмежевав себе функции обер-прокурорского надзора, и чувство­вал в себе молитвенный экстаз лишь в момент наивысшего удовлетворения своих болезненно-порочных наклонностей, что мною и было засвидетельствовано в свою пору вел. кн. Николаю Николаевичу, на основании точно проверенных данных. Мне лично пришлось, бывая на воскресных завтраках-чаях Распутина в ограни­ченном кругу избранных, слышать своеобразное объяснение им своим неофиткам проявления греховности. Распутин считал, что человек, впитывая в себя грязь и порок, этим путем внедрял в свою телесную оболочку те грехи, с которыми он боролся, и тем самым совершал «преображение» своей души, омытой своими грехами.
К той общей характеристике, которую я дал Распутину, мне остается добавить только несколько штрихов для обрисовки его личности. Распутин пренебрежения к себе и обид, ему наносимых, не прощал и никогда не забывал, а мстил за них до жестокости; на людей смотрел только с точки зрения той пользы, которую он мог извлечь из общения с ними в личных для себя интересах; будучи скрытным, подоз­рительным и неискренним, он тем не менее требовал от окружавших его безусловной с ним искренности, и фальши в отношении себя не допускал; помогая кому-нибудь, он затем стремился поработить того, кому он был полезен; в своих выводах и ре­шениях отличался упрямством и трудно поддавался переубеждению, идя на уступки лишь в тех только случаях, когда это отвечало его интересам; в своих домогательствах и в желаниях отличался поразительной настойчивостью и до той поры не успокаи­вался, пока не осуществлял их, умея носить на лице и в голосе маску лицемерия и простодушия, вводил этим в заблуждение тех, кто, не зная его (а таких было много, в особенности из состава правившей бюрократии), мечтали сделать из него послушное орудие для своих влияний на высокие сферы. Присматриваясь к судьбе тех лиц, которые искали в Распутине той или иной поддержки, я видел или печальный исход влияния на них Распутина и всей окружавшей его порочной обстановки, или фатальный для них позор, как последствие сближения их с Распутиным, но не в силу демонизма Распутина, а, главным образом, вследствие свойства тех побуждений, которые тол­кали их идти к Распутину и заставляли затем поступаться многим, в ущерб своей чести и достоинству, в исполнении желаний или, лучше сказать, требований Распутина.







Метки:

Н. Плешко о белых
kibalchish75
Из книги Н. Плешко «Из прошлого провинциального интеллигента».
Довелось мне как-то в поле встретиться с тремя пожилыми крестьянами... Заговорили о большевиках; крестьяне бранили их, возмущались поборами, произволом, насилием. В это время вдали показались, приближаясь к нам, какие-то кавалерийские части. «А это как, лучше большевиков?» спросил я. «Эти-то?», крестьяне замялись и пытливо посмотрели на меня. «Эти, что же, ничего». Потом, словно решившись, один из них сказал: «Известное дело, это власть, а все-таки и они творят не приведи Бог что. Те хоть большевики были, что с них спросишь, ни Царя, ни Бога не признавали. А этим поступать так не годится. Ну, только и от них бедному человеку не житье. Намедни вот у соседа свинью свели, а у другого сено забрали. Денег не платят, а спросить боязно. Не поверите, у меня самого с ног сапоги сняли, так в деревню босой и пришел. Один срам. Особенно эти как их, ингуши, что ли, называются. От них людям прямо житья нет».
[Читать далее]
Другой раз еду в поезде, идущем в Киев. Вагоны «битком набиты» киевлянами, освободившимися от большевистского пленения и хлынувшими за продовольствием в Полтавскую губернию. Всюду мешки с картофелем, мукой, хлебом. Пассажиры усталые, но довольные результатом поездки, возвращаются в Киев. Бранят большевиков… Вообще настроение среди них царило самое противобольшевистское. Но вот доезжаем до какой-то, не помню названия, станции. Вдруг суета, крики. В чем дело? Оказывается, явилась какая-то казачья часть. Теперь очищают для себя вагон и без церемоний выбрасывают ехавших в нем пассажиров. Несчастные покорно покидают вагон, хотя найти место в других вагонах буквально невозможно, и им, очевидно, придется ждать следующего поезда. Вслед за ними летит их багаж. Хлеб бросается прямо в грязь, мешки с силой швыряют на перрон. Один из упавших мешков лопнул, и из него сыплется мука. Несчастный хозяин его, по виду рабочий, с растерянным видом стоить над ним, не зная, что делать, ведь в этот мешок им вложено почти все его месячное содержание, а казаки хохочут. Казачий офицер, молодой человек, с серьгой в одном ухе, подошел к рабочему и стал кричать, чтобы тот немедленно «убирался вон». И когда рабочий возразил, что он не может уйти, не собрав муки, офицер стал хлестать его нагайкой. Нужно сказать, что и дальше, на следующих станциях офицер этот творил что-то ужасное. На одной из станций, через которую мы проезжали, он, увидя, что какой-то старик-крестьянин взгромоздился с двумя мешками муки на буфера вагона, велел своим казакам арестовать этого крестьянина и «всыпать горячих», а когда тот начал умолять этого не делать, офицер «сжалился» и ограничился лишь тем, что приказал отобрать муку и отнести ее в свой вагон, заявив, что «все равно мука эта везется для спекуляции. Крестьянин стал плакать, и публика сложившись уплатила ему стоимость погибшей муки. На третьей станции тот же офицер, увидев молодого парня в солдатской шинели, стоявшего па перроне и ковырявшего самым мирным образом в своем носу, подошел к нему и заорал: «чего стоишь, почему не поступаешь в Добровольческую Армию, большевиков ждешь, сукин сын? Мало вас били, хамово отродье» и с этими словами он стал бить парня по лицу рукояткой нагайки.
Смотря на это, пассажиры приумолкли, прекратились похвалы по адресу добровольцев, чувствовалась какая-то растерянность. В то время, о котором я говорю, евреи перестали ездить в поездах, так как за ними устраивалась настоящая погоня; травили, как зайцев; заводили в воинские поезда, обирали и избивали. Я был свидетелем, как какой-то офицер, проверяя документы в вагоне, долго допытывался у одного пассажира, еврей он или русский. И когда тот стал уверять, что он не еврей, офицер сказал «не может быть, рожа больно жидовская, хотя документ и в порядке». Впрочем, он ограничился только этим замечанием и ушел далее, оставив пассажира в покое.
На смену большевистской пропаганде, поставленной, должен сознаться, на большую высоту, в виду того, что к этому делу ими были привлечены лучшие специалисты по пропаганде, пришел злополучный «Осваг». 
Живя в Полтавской губернии, я видел, как с аэропланов разбрасывали в целях пропаганды испорченные советские деньги.

До чего бездарен этот способ пропаганды, легко убедиться, взглянув на помещенный образец разбрасываемых денег.
По приходе добровольцев в Киев один знакомый мой — молодой человек, выгнанный за тупоумие и неспособность из всех учебных заведений, не умевший правильно писать по-русски, с целью уклониться от вступления в ряды войск, поступил в «Осваг» и, как говорят, был там на прекрасном счету.
Смутно носятся слухи о восстаниях кругом, о кровавых еврейских погромах, происходящих в разных местах Юга. Жизнь в Киеве течет тихо и спокойно, и спокойствия этого не будит даже несмолкающая канонада, висящая над Киевом. И лишь в немногих кругах зловеще шепталось о слабости Добровольческой Армии и возможности падения Киева. Даже первого октября с утра население не испытывало сильной тревоги. Оно верило объявлениям, которые расклеивались по улицам от имени Киевского Губернатора, призывавшего к спокойствию и утверждавшего, что Киев вне опасности. А в двенадцать часов дня застрекотали пулеметы — предвестники близкой кровавой борьбы, и население потоком хлынуло за Днепр, спасаясь от большевиков. Власть обманула население, предпочитая прибегнуть к излюбленному способу утверждения: «все обстоит благополучно», нежели дать понять, что опасность близка... Впоследствии злые языки утверждали, что объявление Киевского Губернатора об отсутствии для Киева угрозы со стороны большевиков он подписывал, садясь в автомобиль, который должен был отвезти его за Днепр.
Чувствовалось, что свеча надежды, зажженная незабвенной памяти Ген. Алексеевым на берегах Дона и осветившая на миг сумерки русской действительности, уже догорала и каждую минуту готова погаснуть. Очевидно, такое же сознание, что ставка бита, была и у окружавших меня офицеров огнесклада. И среди веселья и удалых песен, распеваемых ими, скрывалось уже полное отсутствие надежды. Почти каждый из них старался «запастись на черный день». И, Боже, что здесь творилось! По пути захватывались целые вагоны с сахаром, спиртом и керосином, а иногда устраивались просто-таки набеги на сахарные заводы, и все это распродавалось на следующих станциях. К чести нашего начальника эшелона — полковника, нас приютившего, старого офицера, воспитанного в лучших традициях, нужно сказать, что он, по-видимому, не принимал участия в этих аферах, но, несомненно, он повинен в том, что смотрел сквозь пальцы на то, что творили его подчиненные-офицеры. Особенно отличалась молодежь, она была неизлечимо больна недугом спекуляции. Я видел часто, как собравшись вечером в общей столовой после «трудового дня», они, не стесняясь, считали свои миллионы. А какие при этом высказывались убеждения — страшно вспомнить. Понятия морали, нравственности или просто человечности здесь отсутствовали. Очевидно, большевизм, как отрицание права, справедливости, закона и даже, скажу, патриотизма в лучшем смысле этого слова, основательно пустил свои корни и в «стане белых» и отравил его своим зловонным ядом. И люди, называвшие себя белыми, в действительности, сами не подозревая того, были красными из красных. /От себя: конечно, во всём виноват большевизм. Он, как Сталин, дотянулся до благородных белых рыцарей./ Это тлетворное влияние не прошло мимо и детей: я был свидетелем, как 15-летний кадет «Вовочка», прикомандированный к нашему огнескладу, играя в азартные игры, ставил в банк по 20-30 тысяч. Откуда могли быть такие деньги у мальчика? Очевидно, в этом обогащении играли немалую роль его таинственные экскурсии с солдатами по ночам в еврейские местечки при наших остановках на станциях.
…оказалось, что обещанного товарищу моему парохода нет. Начальство надуло его. Вдруг в то время, когда мы обсуждали, как нам поступить дальше, близко и совершенно неожиданно застрочил пулемет. Раздались крики, что стреляют по публике, набившейся в порт. Публика, охваченная паникой, ничего не соображая, бросая свои вещи, теряя детей, хлынула с криками о спасении к стоявшим у пристани нескольким пароходам. Однако попасть на них удалось немногим счастливцам, так как пароходы и без того были нагружены народом. Я с женой и сыном был также подхвачен потоком человеческих тел и занесен на какую-то баржу. …только что я ступил на баржу, как были сняты сходни и обрублены канаты, на которых она держалась у берега... Попали мы, как оказалось потом, на баржу «Зворона», которую должен был буксировать маленький колесный пароходик «Мэри»... Несмотря на вопли и крики, несшиеся со «Звороны» и «Мэри», ни один из пароходов не взял нас на буксир, спасаясь от выстрелов. Все ушли, а мы остались одни... После долгого ожидания было решено послать шлюпку к французскому или английскому командованию с просьбой спасти нас. Время шло, посланные не возвращались, и спасение не приходило. Но вот, наконец, перед вечером на горизонте пока
зался дымок, все ближе и ближе. Идет какое-то судно. Все с трепетом и нетерпением ждут его. Вот оно уже близко. Его приветствуют криками радости и умоляют скорее взять на буксир, но судно, не обращая внимания на крики, меняет направление... Несмотря на то, что на «Звороне» находилось несколько десятков человек военных, вооруженных винтовками, никто не думал об отражении нападения, а напротив, все будто ошалев, бросая винтовки, переодеваясь в штатское платье, ползали по полу, не смея поднять головы, набились в трюм, с легким сердцем предоставляя женщинам и детям оставаться наверху. Немногие голоса смелых людей тонули в общем море трусости, подлости и самого отвратительного вида шкурничества. Я не знаю, чем объяснить со стороны военных проявление такого малодушия, но допускаю, что объяснение этому может быть найдено в специфическом подборе публики вообще и военных в частности, — на «Звороне» оказались «Осваг», уголовно-розыскные управления и несколько контрразведок.
…было решено, что «Мэри» одна пробьется через лед и постарается найти какое-либо судно, чтобы сообщить ему о нашем бедственном положении. Но тут явилось опасение, что «Мэри» уйдет и не вернется к «Звороне». Люди ожесточились и перестали доверять друг другу. Поэтому поступили так: несколько вооруженных человек с «Звороны», оставивших на ней свои семьи и вещи, пересели на «Мэри» с тем, чтобы в случае надобности заставить командира ее вернуться назад.

В Константинополе нас очень долго держали на рейде, а потом отделили всех невоенных, пересадили на какое-то небольшое суденышко и повезли в Сан-Стефано. Шел мелкий дождь, который чем дальше, тем больше усили­вался, и когда мы остановились у Сан-Стефано, шел настоящий ливень. Суденышко, на котором мы находились, не имело крыши, и дождь мочил нас не переставая. Под проливным дождем стояли мы, промокшие и промерзшие до костей всю ночь, и лишь утром нас стали высаживать. А дождь все не переставал. А затем мы очутились в месте нашего нового жи­тельства — в знаменитых Сан-Стефанских лагерях.
Представьте себе громадный плац, окруженный колючей проволокой, охра­няемый черными бдительными стражами; весь плац этот покрыт черной липкой грязью. На нем раскинуты деревянные бараки, некоторые без крыш, и все почти без стекол, вместо которых в некоторых местах висит лоскутами грязная мокрая бумага. Всюду в грязи валяются вещи, корзины, портплэды, чемоданы и другой скарб беженцев, толпы которых копошатся всюду, как муравьи. Некоторым из них удалось укрыться от дождя под навесом для скота, и они, словно стадо, толкутся там в ожидании, когда им отведут место для отдыха. С трудом протискиваемся под на­весь, становимся в очередь и терпеливо ждем. Через несколько часов утомительного стояния получаем какой-то билетик. Оказывается, это ордер на постель в бараке. Вместе с другими бежим по грязи к указанному бараку, чтобы захватить получше место. Предоставленный нам барак ока­зался несколько лучше остальных. Правда, в нем, как и в других, нет стекол, нет печей, крыша его протекает, земляной пол покрыт такой же липкой грязью, как и плац, но здесь по крайней мере есть кро­вати, и соломенные матрацы лежат не прямо на полу. Все наши вещи про­мокли — нет, что называется, сухой нитки. Переодеться не во что и негде. И вот потянулись дни наших мучений в Сан-Стефано. Переодеться мы не могли, белье гнило, умыться нельзя — нет воды, достать кипяток удавалось с трудом лишь раз в сутки. У нас завелись вши... Разрешение на выход из лагерей давалось очень немногим счастливцам. Наконец, с большим трудом такое разрешение удалось получить и мне. Решил ехать в Константинополь, добиваться возможности уехать в Сербию, которая казалась тогда «обетованной страной».
Когда я очутился в Константинополе, городе, ставшем городом русского горя, голода, нищеты, унижения, позора и падения наших несчастных женщин, я понял, что здесь оставаться дальше нельзя. Холодное дыхание смерти чувствовалось кругом, призрак голодной смерти витал всюду. Он носился над толпами бедных голодных, измученных русских людей, наводнявших дверь русского посольства, он стоял за спиной тех, кто растерянно толокся на улице «Пера», он следовал за вами в бани, где, не имея приюта, ночевали многие русские, он смотрел на вас из каждого двора по улице «Веу Oglou», места позорных прогулок наших сестер и дочерей, принужденных из-за куска хлеба продавать свое тело. Нужно было во что бы то ни стало бежать отсюда, из этой холодной, чуждой, за­нятой интернациональной толпы, этого «современного Вавилона».
Я направился в посольство. Мне сказали там, что выдачей разрешений на проезд в Сербию ведает какой-то генерал. Я с трудом добился свидания с его адъютантом. Выслушав меня, адъютант, взглянув на часы, заявил, что прием у генерала до 3 часов, а сейчас уже четверть четвертого, и поэтому доложить обо мне генералу он не может. Я возразил ему, что в такое время ограничивать прием определенными часами едва ли до­пустимо, и что явиться раньше в посольство я не могу, так как живу в лагерях Сан-Стефано. Адъютант пожал плечами и со словами: «Ну, хорошо, я доложу», скрылся в генеральскую комнату. Приблизительно минуть через двадцать он вышел оттуда и, подойдя ко мне, сказал с язвительной улыбкой: «Я докладывал генералу, и он, узнав, что Вы из лагеря, предлагает Вам немедленно отправиться к французскому командованию, которое водворит Вас обратно, так как выезд из лагеря запрещен». На это я заметил, что столь остроумный ответ был бы, пожалуй, уместен, если бы у меня на выезд из лагеря не было соответствующего разрешения, и поэтому я прошу меня принять... Генерал… дал мне бумагу к лейтенанту Скворцову, ведавшему посадкой на пароходы, идущие в Сербию...
Скворцов заявил мне, что «никаких пароходов в Сербию в ближайшем времени не предвидится». Когда же я заметил, что по имеющимся у меня сведениям, в ближайшее время должен уйти пароход «Виттим», Скворцов сказал, что на этот пароход можно попасть только с разрешения генерала Ермакова.
Генерал Ермаков, по-видимому, заваленный работой, едва меня выслушал и ответил на мою просьбу, что попасть на пароход «Виттим» можно только с согласия начальника штаба командующего флотом. Оказывается, канцелярия последнего помещается на дредноуте «Корнилов». Еду туда, но начальник штаба «не принимает».
/От себя: в общем, всё те же высокие отношения между их благородиями. Но гордым обладателям голубой крови приятнее унижаться на чужбине, чем служить своему народу./


Генерал Лукомский о взаимоотношениях белых с интервентами
kibalchish75
Из Воспоминаний генерала Лукомского.

Уход англичан с севера предрешил собой прекращение борьбы с большевиками и русскими войсковыми частями, так как это подорвало дух войск и населения.
Что касается внутренней политики англичан в Архангельском и Мурманском краях, то надо отметить, что отдельные англичане добивались получить крупные концессии, особенно в Мурманском крае, вдоль железных дорог, к северу от Печорского озера и в печорских лесах; но Северное правительство не считало себя вправе распродавать русские национальные богатства и, когда соглашение не состоялось, сразу почувствовалось, что интерес англичан к Северной области пропал.
В прибалтийском районе к лету 1919 г. была сформирована Северо-Западная армия под начальством генерала Юденича. Для успешного наступления на Петроград, в союзе с Финляндией и совместно с эстонскими войсками, нужно было, прежде всего, обмундировать, вооружить и снабдить эту армию боевыми припасами, а затем достигнуть полного политического соглашения между генералом Юденичем, Финляндией и Эстонией.
Снабжение армии всем необходимым приняла на себя Англия, и было обещано, что все нужное будет прислано в течение июня месяца. В действительности помощь, обещанная союзниками вооружением, снаряжением и обмундированием, запоздала прибытием более чем на месяц.
Это запоздание, в связи с тем, что эстонские войска уже получили обмундирование от англичан, а прибывший в район армии отряд князя Ливена был прекрасно обмундирован и снабжен всем необходимым германцами, вызвало среди Северо-Западной армии большое неудовольствие против англичан, и появилось сильное германофильское течение.
[Читать далее]Переговоры представителей генерала Юденича с эстонским правительством затянулись и к августу даже приняли несколько острый характер.
Стоявшие во главе английской военной миссии генералы Гоф и Марш, считая, по-видимому, что они не состоят при генерале Юдениче, а являются распорядителями по всем вопросам, решили ликвидировать все возникшие недоразумения.
Генерал Гоф, стремясь пресечь возникшее неудовольствие против союзников в армии, обратился к генералу Юденичу с письмом от 4 августа, которое он мотивировал желанием помочь главнокомандующему Северо-Западной армии в деле борьбы с недовольством и интригами.
Перечисляя главные причины неудовольствия, царившего в Северо-Западной армии (неприбытие военного снаряжения; отсутствие помощи со стороны союзников; помощь, предложенная Германией без вознаграждения; прибытие войск князя Ливена, хорошо снаряженных немцами; снабжение эстонских войск обмундированием, тогда как русская армия такового не получает), он дает разъяснения по каждому пункту отдельно. Но при этом в письме допущен был ряд невероятно резких выражений, которые, конечно, не способствовали установлению добрых отношений.
Так, например: «До моего прибытия Вам не было обещано никакой помощи. Вы тогда наступали и забирали припасы у большевиков, сердца Ваших людей были верны и их лица были обращены в сторону врага. Наше обещание помочь Вам, по-видимому, развело мягкотелость среди людей...»
«Союзников начинает тяготить эта черная неблагодарность, и, имея дома столько неразрешенных проблем, нельзя ожидать, чтобы они позволили такое отношение к себе...»
«За помощь Великой России в те дни (т. е. в первый год войны) союзники будут благодарны. Но мы уже более чем возвратили наш долг натурой».
«Многие русские командиры до такой степени тупоумны или памятью коротки, что уже открыто говорят о необходимости обратиться за помощью к немцам, против воли Союзных Держав...»
10 августа прибывшие из Финляндии в Ревель Кузьмин-Караваев, Карташев и Суворов были приглашены немедленно прибыть в английское консульство. Там они застали генерала Марша и из русских — Крузенштерна, Александрова, Маргулиеса, Филиппео, Лианозова, Горна и Иванова.
Генерал Марш охарактеризовал якобы катастрофическое положение Северо-Западного фронта и, указав на необходимость немедленного соглашения с эстонским правительством, предложил присутствующим, в ультимативном и крайне резком тоне, немедленно, не выходя из комнаты, образовать демократическое русское правительство, которое обязано будет в тот же день заключить договор с эстонским правительством; текст договора им тут же был оглашен и передан список лиц, которых он предлагал включить в состав правительства. В заключение генерал Марш заявил, что если к 19 ч (было 18 ч 20 мин) правительство не будет образовано, то всякая помощь со стороны союзников будет сейчас же прекращена.
Присутствовавшие члены совещания, состоявшего при генерале Юдениче, не рискнув отказаться от требования генерала Марша, посоветовавшись между собой, ответили ему, что принимают на себя обязательство в кратчайший срок образовать правительственную власть и впредь до ее образования принимают на себя общее руководство русскими делами; но просят смотреть на переданный список министров как проект и до приезда генерала Юденича не принимать окончательного решения о конструкции власти и составе правительства.
Генерал Марш согласился, но потребовал, чтобы Лианозов, Крузенштерн и Суворов были уполномочены подписать соглашение с представителями эстонского правительства.
Вследствие того, что прибывшие представители эстонского правительства заявили, что у них нет полномочий от Государственного совета на подписание соглашения, генерал Марш объявил, что все лица, который войдут в состав правительства, должны подписать соглашение и для этого должны собраться в английском консульстве 11 августа к 18 ч.
Генералу Юденичу по телеграфу было сообщено обо всем, что произошло; он ответил, что вследствие порчи пути может приехать лишь в ночь на 13 августа, и просил передать генералу Маршу, что он требует, чтобы до его приезда не было принимаемо никакое окончательное решение.
11 августа в назначенный час все собрались в английском консульстве, и генерал Марш потребовал подписи собравшихся лиц под «заявлением эстонскому правительству и представителям Соединенных Штатов, Франции и Великобритании в Ревеле»…
На замечание одного из присутствующих, что генерал Юденич может это «заявление» не подписать, генерал Марш ответил, что если генерал Юденич «заявления» не подпишет, «у нас готов другой главнокомандующий». После подписания заявления генерал Марш приветствовал образовавшееся правительство и извинился за форму своих действий, объяснив, что, как солдат, он привык действовать решительно, не заботясь о формах.
Эстония, с разрешения Великобритании, заключила мир с большевиками. Командование Северо-Западной армии обвиняло союзников в том, что они не дали возможности эвакуировать армию из Эстонии, где она, особенно офицерский состав, попала в катастрофическое положение и испытала тяжкие оскорбления и унижения со стороны эстонцев.

…французское командование явно отвергало право генерала Деникина распоряжаться в Одессе и подчеркивало, что в районе, ими занятом, они являются полными хозяевами.

14/27 января 1919 г. от генерала Франше Д’Эспере, на имя начальника французской военной миссии, была получена телеграмма: «Получил Ваше извещение о предполагаемом переводе штаба генерала Деникина в Севастополь. Нахожу, что генерал Деникин должен быть при Добровольческой армии, а не в Севастополе, где стоят французские войска, которыми он не командует».
Мы тогда не отдавали себе еще отчета в том, что французское командование смотрит на районы, в которые вводит свои войска, как на оккупированные, и не допускает в них какого-либо иного влияния.

На генерала Деникина французское командование, а следовательно, и французское правительство смотрели лишь как на командующего Добровольческой армией, действующей в районе Кубани и Дона и объединяющего в этом районе в своем лице единое командование. Права же за генералом Деникиным устанавливать и возглавлять гражданское управление на всей территории юга России, освобождаемой от большевиков, не признавалось.
Устанавливалась возможность формирования русских воинских частей, не подчиняемых командованию Добровольческой армии; предоставлялось право свободного решения для этих частей о желании или нежелании подчиняться генералу Деникину.
В зонах своего действия, т. е. в Крыму и во всей освобождаемой Новороссии (Одесская зона с Николаевом и Херсоном) французское командование признавалось высшим по разрешению всех вопросов, т. е. должно было действовать как в оккупированных районах, а следовательно, и устанавливать гражданское управление, не руководствуясь в этом отношении указаниями генерала Деникина. Затем оставалось совершенно не выясненным, входит ли Донецкий угольный бассейн в сферу французского или английского влияния и как впоследствии будет распространяться французское влияние при дальнейшем освобождении русской территории от советской власти.
Французское командование в своей зоне действий должно было вести самостоятельные операции против большевиков, причем оно и генерал Деникин «будут, по мере возможности, оказывать друг другу взаимную поддержку».
Генерал Деникин во главе вооруженных сил, ему подведомственных, при действии против большевиков, рассматриваемый просто как один из командующих армиями, должен был вести операции для освобождения России от советской власти по соглашению с французским командованием, направляющим военные операции в своих зонах действий. Причем под начальством французского командования оставались русские войска, которые не хотели подчиниться генералу Деникину или об оставлении которых под французским командованием было достигнуто соглашение с генералом Деникиным.
Относительно русских торговых судов Черного моря (надо понимать, что речь шла о приписанных к Одессе, т. е. 9/10 всех черноморских торговых судов) распорядителями являются французы.

Недоразумения же и трения с представителями английского командования в Закавказье происходили вследствие того, что получалось впечатление определенной ими поддержки сепаратных, во вред России, стремлений Грузии и Азербайджана. Затем казалось, что англичане хотят образовать из Закавказских республик буферную зону между будущей Россией и Персией, а также, пользуясь обстоятельствами, захватить исключительное влияние в Закавказье.
После занятия англичанами Батума, Тифлиса и Баку командование Добровольческой армии получило уведомление, через начальника британской военной миссии, что разграничительной линией между Добровольческой армией и Закавказьем надлежит считать линию: Кизил-Бурун (на берегу Каспийского моря, между Дербентом и Баку), Закаталы и далее по Главному Кавказскому хребту до Туапсе на Черном море.
Проведение разграничительной линии на Туапсе показывало, что англичане, поддерживая в этом отношении грузин и стоя на формальной точке зрения — сохранить в Закавказье то положение, которое было до их прихода туда, признают, что Сочинский округ должен, до решения мирной конференции, оставаться во владении Грузии. С этим командование Добровольческой армии согласиться никак не могло.
9/22 января начальник британской военной миссии генерал Пуль уведомил, что генерал Уоккер, командующий английскими военными силами в Закавказье, сообщил, что он получил инструкцию поддерживать грузин, пока их поведение удовлетворительно, и что продвижение войск Добровольческой армии в Сочинском округе без предварительного сношения с ним не должно иметь места.
Командующему британскими военными силами было, письмом от 14/27 января, разъяснено, что грузины, совершенно незаконно захватив Сочинский округ осенью 1919 г., никаких прав на него не имеют; что вряд ли правильно англичанам поддерживать грузин в той политике, которая последним была внушена немцами; и что во всем этом кроется серьезное недоразумение, которое необходимо разъяснить возможно скорей.
22 января / 4 февраля грузинские войска открыли неприязненные действия против наших войск, и генерал Деникин приказал перейти в наступление и занять Сочи. Это было исполнено 24 января / 6 февраля.
Министр Грузинской республики Гегечкори 4/17 февраля послал радиотелеграмму, адресованную на имя «Добровольческой» и «Союзнической» армий, следующего содержания: «6 февраля нового стиля частями Добровольческой армии учинено внезапное нападение на отряд, стоящий в Сочи. Генерал Бруневич представил нашим частям требование о сдаче оружия. Подобное распоряжение командования Добровольческой армии является актом самочинно-грубого насилия и вероломства последней. Сочинский округ занимался нами по соглашению и настоянию английского командования.
13 февраля грузинским правительством было получено от английского командования в Константинополе письменное заявление, что со стороны генерала Деникина не будет предпринято никаких враждебных действий по отношению Грузинской республики; ввиду этого мы заявляем самый решительный протест против такого нападения и требуем свободного пропуска наших частей с оружием в руках из Сочинского округа, а в противном случае возлагаем всю ответственность на штаб Добровольческой армии. Грузинское правительство примет крутые меры против всех чинов Добровольческой армии, находящихся в пределах Грузинской республики, и с оружием в руках заставит уважать свои права».
В ответ на это командование Добровольческой армии просило командование британскими вооруженными силами в Закавказье об освобождении арестованных русских офицеров и об ограждении русских граждан, находящихся в Грузии, от репрессий.
6/19 февраля (как раз в день занятия Сочи) генерал Бригс, начальник британской миссии, передал Деникину следующее заявление:
«Я получил указание военного министерства предложить Вам немедленно прекратить операции против Сочи, затем обратить Ваше внимание на постановление мирной конференции от 24 января, в силу которого захват силою спорной территории будет серьезно вменен в вину захватчику. Если генерал Деникин не согласится ожидать решений из Парижа и не воздержится от перехода в район южней линии Кизил-Бурун, Закаталы и далее по Кавказскому хребту до Туапсе на Черном море, то правительство Его Величества может оказаться вынужденным задержать (или отменить) помощь оружием, снаряжением и одеждой».
Но Сочи нами уже был занят.
К этому же времени относится письмо генерала Мильна на имя генерала Деникина, в котором, между прочим, сообщалось: «Окончательная судьба Сочинского округа — это несомненно вопрос, который должен быть разрешен по окончании войны и всякая попытка решить его теперь же силою оружия должна повести к осложнениям с Грузией... Я прошу Ваше Превосходительство прийти к дружелюбному соглашению с Грузией, по крайней мере о Сочинском округе, и тем избежать военного столкновения с этой страной. Операции против грузин в Сочинском округе никоим образом не способны облегчить Ваших операций против большевиков, для каковой цели британское правительство снабжает Вас оружием и военным снаряжением...»
Но «дружелюбного» соглашения с Грузией относительно Сочинского округа достигнуть было невозможно, ибо грузины, поддерживаемые в этом отношении тем же британским командованием в Закавказье, не хотели и слышать о возможности добровольного отказа от этого округа.

25 января / 7 февраля наш представитель при британском командовании в Баку генерал Арпсгофен прислал телеграмму о том, что генерал Томсон (командующий британскими военными силами в Азербайджане) заявил, что Добровольческая армия не имеет права распространять своего влияния на Дагестан и Баку, так как хозяевами там являются горское и азербайджанское правительства, и что изменение полученной им в этом смысле инструкции от высшего британского командования может быть сделано лишь по соглашению с горским правительством относительно Дагестана и после сношения с главнокомандующим британскими войсками генералом Мильном.
От генерала Эрдели (был командирован генералом Деникиным в Батум, Тифлис, Баку и в Закаспийскую область для полной ориентировки на месте) была в тот же день получена телеграмма, что генерал Томсон обещал горскому правительству, что в Дагестане и в Петровске не будет русских войск, а будут введены британские войска для поддержания порядка в области, находящейся в сфере английского влияния, причем генерал Томсон высказал, что генерал Деникин не может назначать главнокомандующего в Терско-Дагестанский край. Это заявление основывалось, по словам генерала Томсона, на инструкции, полученной генералом Форестье Уоккером от генерала Мильна.
В разговоре с генералом Эрдели генерал Томсон заявил, что северной границей английской зоны на Кавказе является линия Петровск-Кавказский хребет-Сочи (все пункты, указанные в этой линии, входят в английскую зону) и что на этом основании в Дагестанскую область и в г. Петровск введены британские войска для поддержания порядка.
Наконец тот же генерал Томсон заявил: 1) Все русские заводы, железные дороги, учреждения и имущество, находящиеся на территории Азербайджана, перешли к последнему, и пользоваться ими Добровольческая армия может только за плату по соглашению с азербайджанским правительством; 2) смотреть на Баку и Дагестан как на свою базу Добровольческая армия не может.

27 февраля / 12 марта из Батума была получена газета «Грузия» от 22 февраля / 7 марта, в которой был приведен следующий приказ от 15/28 февраля генерала Пржевальского:
«Ввиду предъявления английским командованием требования — завтра 1 марта к 16 ч всем русским войсковым частям Вооруженных сил юга России выступить из Баку, а к 24 ч того же дня очистить пределы Бакинского военного губернаторства». Далее идут подробности по выполнению этого приказа с добавлением, что командующему флотом, относительно подведомственных ему судов, получить указание непосредственно от английского командования.

11/24 июня 1919 г. начальник британской военной миссии прислал на имя генерала Деникина письмо следующего содержания: «Мною получена телеграмма из Великобританского военного министерства: Занятие Дербента генералом Деникиным не способствует установлению мира на Кавказе и потому противно его же интересам».
Было отвечено, что Дагестан добровольно, без единого выстрела, присоединился к Добровольческой армии, при сохранении автономии, и его выборное правительство утверждено генералом Деникиным. Но эта телеграмма британского военного министерства показала, что действительно, вопреки первоначальному решению британского правительства, сообщенного генералу Деникину начальником британской военной миссии, британское правительство расширило зону «своего влияния», или, проще говоря, границы Азербайджана до границы, сообщенной генералу Эрдели генералом Томсоном, и, кроме того, разрезало Дагестан на две части, из коих дна оказалась в зоне влияния Добровольческой армии, а другая, естественно, подпадала под управление горского правительства, которое командованием Добровольческой армии не признавалось…
Крайне показательным в смысле отношения Великобританского правительства к Добровольческой армии являлось то, что об изменении разграничительной линии с Азербайджаном ни командованию армии, ни начальнику британской военной миссии в Екатеринодаре ничего не было сообщено официально.






Родзянко об Александре Фёдоровне, Николае II и Распутине. Часть I
kibalchish75
Из книги Михаила Владимировича Родзянко «Крушение империи».

Александра Феодоровна еще с малых лет имела склонность к мистическому миросозерцанию; это свойство ее природы, по мнению многих, — наследственное, крепло и усиливалось с годами, а в описываемый мною период достигло религиозной мании, скажу даже, религиозного экстаза — вера в возможность предсказаний будущего со значительной долей суеверия.
Причины такого ее душевного состояния объяснить, конечно, трудно. Было ли это последствием частого деторождения, упорной мысли о желании иметь наследника, когда у нее рождались все дочери, или крылось ли это настроение в самом ее душевном существе — определить я не берусь.
Но факт ее болезненного мистического и склонного к вере в сверхъестественные явления настроения, даже к оккультному, — вне всякого сомнения.
Это обстоятельство было немедленно учтено дальновидными политиками Западной Европы, изучавшими всегда более внимательно нас, русских, и особенно придворные настроения. Чтобы иметь сильную руку при Дворе русском, быстро ориентировавшись в создавшемся положении, они немедленно решили использовать это настроение.
В начале 1900 года стали появляться при императорском русском Дворе несколько загадочные апостолы мистицизма, таинственные гипнотизеры и пророки будущего, которые приобретали значительное влияние на мистически настроенный ум императрицы Александры Феодоровны. В силу доверия, которое оказывалось этим проходимцам царской семьей, вокруг них образовывались кружки придворных, которые начинали приобретать некоторое значение и даже влияние на жизнь императорского Двора.
[Читать далее]В этих кружках тайное, незаметное участие принимали, без сомнения, и агенты некоторых иностранных посольств, черпая, таким образом, все необходимые для них данные и интимные подробности о русской общественной жизни. Так, например, за это время появился некий Филипп. Он отвечал, как нельзя лучше, тому типу людей, которые, пользуясь своим влиянием на психологию царственной четы, готовы служить всякому делу и всяким целям за достаточное вознаграждение.
Ко двору этот господин был введен двумя великими княгинями. Но вскоре агент русской тайной полиции в Париже Рачковский донес в Петербург, что Филипп темная и подозрительная личность, еврей по национальности и имеет какое-то отношение к масонству и обществу «Гранд Альянс Израелит». Между тем Филипп приобретает все большее и большее влияние. Он проделывал какие-то спиритические пассы и сеансы, предугадывал будущее и убеждал императрицу, что у нее непременно явится на свет в скором будущем сын, наследник престола своего отца. Филипп приобретает такую силу при Дворе, что агент Рачковский был сменен за донос его на Филиппа. Но как-то загадочно исчез и Филипп при своей поездке в Париж.
Не успел он исчезнуть с петербургского горизонта, как ему на смену появился в высшем обществе такой же проходимец, якобы его ученик, некий Папюс, который в скором времени и тем же путем был введен ко Двору.
Не могу не отдать справедливости тогдашним руководителям русской внутренней политики и высшим иерархам церкви. Они были озабочены столь быстро приобретаемым влиянием приезжающих, а может быть, и подсылаемых загадочных субъектов.
Власти светские были озабочены возможностью сложных политических интриг, так как в силу доверия, оказываемого им царями, вокруг них образовывались кружки придворных, имевших, конечно, в виду только свои личные дела, но способные и на худшее.
Власть духовная, в свою очередь, опасалась возникновения в высшем обществе сектантства, которое могло бы пойти из придворных сфер и которое пагубно отразилось бы на православной русской церкви, примеры чему русская история знает в царствование императора Александра I.
Совокупными ли усилиями этих двух властей, или в силу других обстоятельств и происков, но Папюс вскоре был выслан, и его место занял епископ Феофан, ректор СПБ Духовной академии, назначенный к тому же еще и духовником их величеств. По рассказам, передаваемым тогда в петербургском обществе, верность которых документально доказать я, однако, не берусь, состоялось тайное соглашение высших церковных иерархов в том смысле, что на болезненно настроенную душу молодой императрицы должна разумно влиять православная церковь, стоя на страже и охране православия, и, всемерно охраняя его, бороться против тлетворного влияния гнусных иностранцев, преследующих, очевидно, совсем иные цели.
Личность преосвященного Феофана стяжала себе всеобщее уважение своими прекрасными душевными качествами. Это был чистый, твердый и христианской веры в духе истого православия и христианского смирения человек. Двух мнений о нем не было. Вокруг него низкие интриги и происки иметь места не могли бы, ибо это был нравственный и убежденный служитель алтаря господня, чуждый политики и честолюбивых запросов.
Тем более непонятным и странным, покажется то обстоятельство, что к императорскому Двору именно им был введен Распутин.
Надо полагать, что епископ Феофан глубоко ошибся в оценке личности и душевных свойств Распутина. Этот умный и тонкий, хотя почти неграмотный, мужик ловко обошел кроткого, незлобивого и доверчивого епископа, который по своей чистоте душевной не угадал всю глубину разврата и безнравственности внутреннего мира Григория Распутина. Епископ Феофан полагал, несомненно, что на болезненные душевные запросы молодой императрицы всего лучше может подействовать простой, богобоязненный, верующий православный русский человек ясностью, простотой и несложностью своего духовного мировоззрения простолюдина. Епископ Феофан, конечно, думал, что богобоязненный старец, каким он представлял себе Распутина, именно этой ясной простотой вернее ответит на запросы государыни и легче, чем кто другой, рассеет сгустившийся в душе ее тяжелый мистический туман. Но роковым образом честный епископ был жестоко обморочен ловким пройдохой и впоследствии сам тяжко поплатился за свою ошибку.
Кто же был по существу своему Григорий Распутин? Его curriculum vitae до появления его на государственной арене установлено документально.
Крестьянин села Покровского, Тобольской губернии, Распутин, по-видимому, мало чем отличался от своих односельчан, был рядовым мужиком среднего достатка.
Из следственного о нем дела видно, что с молодых лет имел наклонности к сектантству; его недюжинный пытливый ум искал какие-то неизведанные религиозные пути. Ясно, что прочных христианских основ в духе православия в его душе заложено не было, и поэтому и не было в его мировоззрении никаких соответствующих моральных качеств. Это был, еще до появления его в Петербурге, субъект, совершенно свободный от всякой нравственной этики, чуждый добросовестности, алчный до материальной наживы, смелый до нахальства и не стесняющийся в выборе средств для достижения намеченной цели.
Таков нравственный облик Григория Распутина на основании следственного о нем дела, бывшего у меня в руках. Из этого же дела я почерпнул и следующие сведения. Местный священник с. Покровского стал замечать странные явления во дворе Григория Распутина.
Была возведена в глухом углу двора какая-то постройка без окон, якобы баня. У Распутина с сумерками стали собираться какие-то таинственные сборища. Сам Распутин часто стал отлучаться в Абалакский монастырь вблизи Тобольска, где содержались разные лица, сосланные туда за явную принадлежность к разным религиозным сектам. Пока местный священник выслеживал подозрительные обстоятельства, происходящие во дворе Распутина, этот последний решил испытать счастье вне родного села и махнул прямо в Петербург. Документально установить, каким образом Распутин сумел втереться в доверие к епископу Феофану, мне не удалось…
Распутин на первых порах держал себя очень осторожно и осмотрительно, не подавая виду о своих намерениях. Естественно, что он осматривался, изучал придворный быт и придворных людей, придворные нравы и своим недюжинным умом делал из своих наблюдений надлежащие для своей дальнейшей деятельности выводы. Этим он не только укрепил веру в себя своего покровителя епископа Феофана, но приобрел еще влиятельного сторонника в лице епископа саратовского Гермогена, впоследствии члена св. синода, сознавшего, в конце концов, свое заблуждение и много за него пострадавшего. Сторонником же Распутина явился и небезызвестный иеромонах Илиодор, но про последнего определенно говорили, что это карьерист и провокатор, хотя своим пылким темпераментом и горячим красноречием был одно время в Саратове идолом толпы, народным трибуном и, несомненно, пользовался огромным влиянием на народные массы в Саратове и Царицыне, имея там могучего покровителя в лице местного епископа Гермогена.
В этот период времени Распутин не выходил из роли богобоязненного, благочестивого старца, усердного молитвенника и ревнителя православной церкви Христовой. Во время тяжелого лихолетия японской войны и революции 1905 года он всячески утешал царскую семью, усердно при ней молился, заверял, что-де при его усердной молитве с царской семьей и наследником цесаревичем не может случиться никакой беды, незаметно приобретал все большее и большее влияние и, наконец, получил звание «царского лампадника», т. е. заведующего горевшими перед святыми иконами неугасимыми лампадами.
Таким образом, он получил беспрепятственный вход во дворец государя и сделался его ежедневным посетителем по должности своей, вместо спорадических его там появлений по приглашению…
Почувствовав, таким образом, под собою твердую почву, Распутин постепенно меняет тактику, отдаваясь мало-помалу своим безнравственным наклонностям и сектантским побуждениям.
По мере того, как затихали революционные волны и жизнь государства входила исподволь в нормальное русло, стали ходить, сначала неопределенно, неясно, слухи о проделках этого пройдохи. Потом определеннее и точнее стали указывать на то, что Распутин основывает хлыстовские корабли с преобладанием в них молодых женщин и девиц. Стали поговаривать, что Распутина часто видят в отдельных номерах петербургских бань, где он предавался дикому разврату. Стали называть имена лиц высшего общества, якобы, последовательниц хлыстовского вероучения Распутина. Мало-помалу гласность росла, стали говорить уже громко, что Распутин соблазнил такую-то, что две сестры, молодые девицы, им опозорены, что в известных квартирах происходят оргии, свальный грех. В моем распоряжении находилась целая масса писем матерей, дочери которых были опозорены наглым развратником. В моем же распоряжении имелись фотографические группы так называемого «хлыстовского корабля». В центре сидит Распутин, а кругом около сотни его последователей: все как на подбор молодые парни и девицы или женщины. Перед ним двое держат большой плакат с избранными и излюбленными хлыстами изречениями св. писания. Я имел также группу гостиной Распутина, где он снят в кругу своих поклонниц из высшего общества и, к удивлению своему, многих из них узнал. Мне доставили два портрета Распутина: на одном из них он в своем крестьянском одеянии с наперсным крестом на груди и с поднятой, сложенной трехперстно, рукою, якобы, для благословения. На другом он в монашеском одеянии, в клобуке и с наперсным крестом. У меня образовался целый том обличительных документов. Если бы десятая доля только того материала, который был в моем распоряжении, была истиной, то и этого было бы довольно для производства следствия и предания суду Распутина. Ко мне, как к председателю Гос. Думы, отовсюду неслись жалобы и обличения преступной деятельности и развратной жизни этого господина.
Наконец, дело перешло на страницы повседневной печати. Цензурный комитет и министерство внутренних дел переполошились не на шутку, конечно, имея через департамент полиции и его агентуру гораздо более точные сведения и неопровержимые доказательства справедливости бродящих в обществе слухов. Положение государственной власти было донельзя трудное. Она не могла не понимать, в какую бездну влечет Распутин царскую чету, а с другой стороны, влияние на последнюю отвратительного сектанта становилось все сильнее и могущественнее.
Чем же объяснить это роковое влияние, несомненно, положившее начало русской революции, ибо оно первое поколебало веру в престиж царской власти и растлило народную совесть?
Вне всякого сомнения, Григорий Распутин, помимо недюжинного ума, чрезвычайной изворотливости и ни перед чем не останавливающейся развратной воли, обладал большой силой гипнотизма. Думаю, что в научном отношении он представлял исключительный интерес. В этом сходятся решительно все его сколько-нибудь знавшие, и силу этого внушения я испытал лично на себе, о чем буду говорить впоследствии.
Само собой разумеется, что на нервную, мистически настроенную императрицу, на ее мятущуюся душу, страдавшую постоянным страхом за судьбу своего сына, наследника престола, всегда тревожную за своего державного мужа, — сила гипнотизма Григория Распутина должна была оказывать исключительное действие. Можно с уверенностью сказать, что он совершенно поработил силою своего внушения волю молодой императрицы. Этою же силою он внушил ей уверенность, что, пока он при Дворе, династии не грозит опасности. Он внушил ей, что он вышел из простого серого народа, а потому лучше, чем кто-либо, может понимать его нужды и те пути, по которым надо идти, чтобы осчастливить Россию. Он силою своего гипнотизма внушил царице непоколебимую, ничем непобедимую веру в себя и в то, что он избранник божий, ниспосланный для спасения России.
Вдобавок, по мнению врачей, в высшей степени нервная императрица страдала зачастую истерически нервными припадками, заставлявшими ее жестоко страдать, и Распутин применял в это время силу своего внушения и облегчал ее страдания. И только в этом заключался секрет его влияния. Явление чисто патологическое и больше ничего. Мне помнится, что я говорил по этому поводу с бывшим тогда председателем Совета министров И. Л. Горемыкиным, который прямо сказал мне: «C’est une question clinique».
Тем отвратительнее было мне всегда слышать разные грязные инсинуации и рассказы о каких-то интимных отношениях Распутина к царице. Да будет грешно и позорно не только тем, кто это говорил, но и тем, кто смел тому верить. Безупречная семейная жизнь царской четы совершенно очевидна, а тем, кому, как мне, довелось ознакомиться с их интимной перепиской во время войны, и документально доказана. Но тем не менее Григорий Распутин был настоящим оракулом императрицы Александры Феодоровны, и его мнение было для нее законом. С другой стороны, императрица Александра Феодоровна, как натура исключительно волевая, даже деспотическая, имела неограниченное, подавляющее влияние на своего, лишенного всякого признака воли и характера, августейшего супруга. Она сумела и его расположить к Распутину и внушить ему доверие, хотя я положительно утверждаю на основании личного опыта, что в тайниках души императора Николая II до последних дней его царствования все же шевелилось мучительное сомнение. Но, тем не менее, Распутин имел беспрепятственный доступ к царю и влияние на него.
Мне говорил следующее мой товарищ по Пажескому корпусу и личный друг, тогда дворцовый комендант, генерал-адъютант В. Н. Дедюлин: «Я избегал постоянно знакомства с Григорием Распутиным, даже уклонялся от него, потому что этот грязный мужик был мне органически противен. Однажды после обеда государь меня спросил: «Почему вы, В. Н., упорно избегаете встречи и знакомства с Григорием Ефимычем?». Я чистосердечно ему ответил, что он мне в высшей степени антипатичен, что его репутация далеко нечистоплотная, и что мне, как верноподданному, больно видеть близость этого проходимца к священной особе моего государя. «Напрасно вы так думаете, — ответил мне государь, — он хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнений и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно».
Вот какое влияние через императрицу имел Распутин на императора Николая II. Удивляться поэтому, что всякие честолюбцы, карьеристы и разные темные аферисты окружали толпою Распутина, видя в нем доступное орудие для проведения личных корыстных целей, — нечего. И в этом обстоятельстве заключалась затруднительность государственной власти, обязанной свято хранить и блюсти неприкосновенность ореола и престижа власти верховной. Не надо забывать при этом, что в кружке Распутина были весьма влиятельные сановники, как, например: Штюрмер, обер-прокурор св. синода Саблер, митрополит Питирим и др.
Как я уже сказал, разговоры о похождениях Распутина перешли на страницы печати. Толки эти пока концентрировались в столичной прессе, а провинция еще не ознакомились с ними, и время упущено не было. Разгоревшийся пожар возможно было легко потушить. Но, вместо того, чтобы понять весь ужас создавшегося положения, чреватого самыми мрачными последствиями, вместо того, чтобы, дружно сплотившись, в корне пресечь возраставшую вокруг царского престола грозную опасность, в размерах и значении которой император и императрица, очевидно, не отдавали себе отчета, — высшие государственные чины разделились на два враждебных лагеря — распутинцев и антираспутинцев. К сожалению, была и третья группа сановников — нейтральная, которая хотя и понимала положение и скорбела искренно о нем, но, имея возможность противостоять беде, из малодушия, а может быть, и личных расчетов, — упорно безмолвствовала, не противясь злу. К группе, которая открыто держала сторону Распутина, надо отнести: обер-прокурора св. синода В. К. Саблера, его товарища Даманского, законоучителя царских детей, протоиерея Васильева, генерала Воейкова, митрополита Питирима, гофмейстера Танеева, его дочь, Вырубову, Б. В. Штюрмера и многих им подобных. Во главе второй группы стоял до своей смерти П. А. Столыпин, со своими сотоварищами-министрами, митрополит петербургский Антоний, сознавшие свои ошибки епископы Гермоген и Феофан и многие другие. Ясно, что такое деление высших сановных лиц только облегчало действие распутинских сторонников. Пользуясь его влиянием, последние просто устраняли своих противников интригою и происками, очищая последовательно все препятствия на своем пути, усиливая этим значение и удельный вес своего предстателя. Нельзя забывать при этом, что постепенное возвышение и успех в своих начинаниях сторонников Распутина создавали соблазн для инаковерующих, и случаи перебежки из антираспутинского лагеря в распутинский стали учащаться. Даже в нейтральной группе чувствовалось колебание… Но, несомненно, что если бы высшие слои русского общества дружно сплотились и верховная власть встретила серьезное, упорное сопротивление ненормальному положению вещей, если бы верховная власть увидала ясно, что мнение о Распутине одинаковое у всех, что ей не на кого опираться, — то от Распутина и его клики не осталось бы и следа. Если бы все без исключения болели душой за нарастающую угрозу монарху, даже монархии, и глубокий патриотизм, а не личный эгоизм был бы их политическим символом веры, то не было бы двух мнений, двух лагерей, один из которых верховная власть могла взять себе для опоры, пренебрегая неразумно другим, антираспутинским, искренно преданным царю и России. Распутницы положили вместе с крайне правыми течениями начало русской революции, отчуждая царя от народа и допуская умаление ореола царского престола. Император Николай II, видя раскол мнений среди людей, его окружающих, находясь под влиянием своей августейшей супруги и не чувствуя иной опоры себе, не мог по существу своему избрать иной путь на почве антитезы распутинству. Вот почему я и позволил себе определенно утверждать, что вина за начавшуюся разруху не может быть отнесена исключительно на ответственность императора Николая II, но всею тяжестью должна лежать на той части правящих классов, которая, одержимая исключительно честолюбием, карьеризмом и преследованием личных выгод, ослепленная этими побуждениями, забыла про громадную опасность для царя и России.
Как только Распутин почувствовал под собой твердую почву, он стал постепенно изменять свою тактику из пассивной в агрессивную и наглел с каждым днем, не видя препон своим изуверским выходкам. Тем не менее, надо удивляться, как быстро Распутин приобрел последователей и учеников среди общества. Последних он имел значительный круг и преимущественно женщин, которые льнули к нему, как мухи к меду.
Вот что мне рассказывали про силу внушения, которою обладал Распутин. Одна дама, наслышавшись в провинции про влияние Распутина при Дворе, решила поехать в Петроград хлопотать через него о повышении по службе своего горячо любимого мужа. Эта дама была счастливой и образцовой семьянинкой. Приехав в Петербург, она добилась приема у Распутина, но тот, выслушав ее, сурово и властно сказал ей: «Хорошо, я похлопочу, но завтра явись ко мне в открытом платье, с голыми плечами. Да иначе ко мне и не езди», причем пронизывал ее глазами, позволяя себе много лишнего в обращении. Дама эта, возмущенная словами и обращением Распутина, покинула его с твердым намерением прекратить свои домогательства. Но, вернувшись домой, она стала чувствовать в себе непреоборимую тоску, сознавала, что она что-то непременно должна выполнить, и на другой день добыла платье декольте и в назначенный час была в нем у Распутина. Муж ее повышение получил впоследствии. Этот рассказ документально точен.
Легко себе представить, какое отталкивающее впечатление производила эта женско-распутинская вакханалия на окружающую этих лиц прислугу, для которой не существует альковных тайн, да и вообще на простолюдинов. Какое в них должно было подниматься презрение к «господам», предающимся цинично позорному разврату? Какими же соображениями религии и искания высшей правды можно это оправдать? Ясно было всем, что только самые низменные цели руководили искателями покровительства Распутина и ничего другого. Характерно то, что на серых людей, обслуживающих прихоти этого развратника: извозчиков, возивших его с женщинами в баню, банщиков, отводивших ему банные номера, половых в трактирах, служивших ему во время его пьяных оргий, городовых и агентов тайной полиции, охранявших драгоценную его жизнь и мерзнувших ночами на улицах для этой цели и т. д., — Распутин вовсе не импонировал своей святостью, ибо вся повседневная, видимая его жизнь говорила совсем о другом. Их суждения сводились к выражению: «господа балуются». Но ведь Распутин находился в приближении и под покровительством высочайших особ. Какие же делались отсюда выводы — судите сами.
Развертывающаяся безнравственность и цинизм Распутина открыли, наконец, глаза его первородному покровителю епископу Феофану на то, что такое в сущности его детище. Епископ стал к нему в открытую оппозицию, старался убедить молодую царицу, что мнимый праведный старец не заслуживает того внимания и почета, которые ему оказываются, что присутствие его компрометирует Двор и что он должен быть удален, — но было уже поздно. Недостойный старец оказался сильнее праведного святителя. Борьба оказалась неравная. Епископ Феофан был довольно быстро отрешен от звания царского духовника и от ректорства петербургской Духовной академии и был переведен на епископскую кафедру в таврической епархии в Симферополе.
Распутин победил и, почувствовав легкость своей победы, сознав окончательно силу своего влияния, стал сначала истреблять лиц, не поклонявшихся ему при высочайшем Дворе, а засим перенес этого рода деятельность в ряды высших духовных иерархов, а позднее обратил свое внимание и на высших государственных деятелей и сановников. Судьбу епископа Феофана разделил и другой покровитель его, епископ Гермоген, тоже, наконец, убедившийся в мнимой святости рекомендованного им сгоряча старца, но удаление или, вернее, падение преосвященного Гермогена сопровождалось уже общественным скандалом.