Ольга Иогансон: Воспоминания красной сестры

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».  

Медленно тянется поезд, составленный из теплушек, по Амурской жел. дор. Вагоны битком набиты, и все-таки на каждой станции осаждают все новые и новые пассажиры, — крики, ругань, стоны. Время от времени этот ад кромешный покрывает дикий хохот японских солдат. Они развлекаются этой обезумевшей в своем устремлении толпой, отнимают рукавицы, съестное, вообще ведут себя, как «победители» в завоеванной стране. Наглого поведения желторотых макак стараются все не замечать; смущенно, испуганно отворачивается даже пострадавший, и только время от времени завоет и запричитает какая-нибудь баба, у которой япошка вырвал из рук узелок или хлеб, но и ее стараются урезонить, успокоить; смущены все, начиная с кучки интеллигентов эсеро-меньшевистского типа, всю дорогу ругавших большевиков, вплоть до крестьянина: «Большевики нам не ко двору», — говорил он еще на Забайкальской жел. дор., а теперь при каждом инциденте молчит или протянет: «та-а-к».
[Читать далее]Только месяц прошел со времени ликвидации Советов в Сибири в 1918 году, еще не устали ругать большевиков, а тут спасители интервенты на каждом шагу прописывают «Кузькину мать». На каждой станции проверки документов — ловят большевиков, — малейшее подозрение, или просто лицо у вас «большевистское», — и японцы волокут жертву из вагона. Все боязливо ежатся и наперегонки ругают большевиков, авось это докажет, как они преданы новой власти...
Уже вечереет. Небольшая станция; дверь нашей теплушки с шумом открывается, лопоча что-то, вскакивают японцы и начинают выбрасывать пассажиров и вдогонку им мешки, корзины и пр. Сопротивляющихся (а таких нашлось очень немного) угостили прикладами. Осталось в вагоне не более 20 чел., и тогда туда «погрузились» 12 чел. японских солдат с бочонками еды, теплыми одеялами и пр. У оставшихся «душа в пятки ушла», а япошки «размещались». Поезд пошел полным ходом, и вот очевидно японцам показалось, что слишком много места в вагоне занимают «рузска»; они схватили и поволокли к выходу одного старика. Мы все закричали, я вцепилась в старика, крича японцам — «макаки, варвары». Меня швырнули в угол и исколотили железным кортиком (хорошо еще что не прикладом). Одному руку переломили, у меня же распухли ноги и везде синяки появились. Старика так и выбросили на полном ходу поезда.
Японцы не стеснялись, везде и всюду они чувствовали себя господами положения и даже белые, «призвавшие сих варягов», часто не знали, что делать от разгулявшихся «благодетелей».
Я приехала в гор. Благовещенск... Тюрьмы были переполнены, несмотря на «вывод в расход», производившийся каждую ночь целыми десятками.


Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Прокатившаяся в самый разгар октябрьской стачки волна черносотенных погромов по городам Сибири нанесла серьезный удар революционному движению в Томске. Сожжение железнодорожников в здании управления Сибирской жел. дороги и погром, продолжавшийся в течение нескольких дней в этом городе… на довольно продолжительное время приглушил революционное движение.
Погромы в Красноярске, Нижнеудинске, Зиме, Иркутске лишь ускорили процесс организации вооруженных сил революции...
Посылка карательных отрядов в Сибирь была частью общего плана борьбы самодержавия с революционным движением. В декабре 1905 г. уже действовали карательные отряды в Прибалтике, на Моск.-Казанской ж. д. и т. д.
С. Ю. Витте в своих «Воспоминаниях» инициативу организации карательных экспедиций в Сибири приписывает себе. Он сообщает, что на необходимость «решительных мер» в Сибири он «многократно» указывал «великому князю Николаю Николаевичу, военному министру, начальнику генерального штаба ген. Палицыну» и наконец «написал государю»... «Я предложил такую меру: выбрать двух решительных и надежных генералов, дать, им каждому по отряду хороших войск... и предложить этим начальникам во что бы то ни стало водворить порядок по Сибирской дороге…» Николай II приписывает инициативу этого предприятия «Николаше», т. е. Николаю Николаевичу Романову. «Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил — из России послать Меллер-Закомельского с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина — Ренненкампфа, ему навстречу», — пишет Николай II своей матери 12 января 1906 г.
Кому в действительности первому пришла в голову эта «отличная мысль» — Витте, Николаю Николаевичу или Редигеру — это существенного значения не имеет...
[Читать далее]Первые документальные сведения об организации карательных экспедиций относятся к 13 декабря 1905 г., когда Николай II отправил шифрованную телеграмму главнокомандующему ген.-адъютанту Линевичу с «повелением» «безотлагательно возложить на генерал-лейтенанта Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальской и Сибирской железных дорогах полного с их стороны подчинения требованиям законных властей»...
Решение о посылке второй экспедиции — с запада на восток — под начальством ген. Меллер-Закомельского — состоялось 20 декабря. С. Ю. Витте предлагал дать полномочия на организацию карательной экспедиции навстречу Ренненкампфу командующему Сибирским военным округом ген. Сухотину, но это царем было «признано невыполнимым по недостатку сил у ген. Сухотина».
24 декабря ген. Линевич получил телеграмму о назначении ген. Ренненкампфа, 29-го он сообщил об этом ген. Ренненкампфу, который известил начальника штаба ген. Палицына, что он 9 января выезжает из Харбина в Манчжурию. «Буду действовать, — писал в этой телеграмме Ренненкампф, — по обстоятельствам, прибегая к полевому суду, при вооруженном сопротивлении расстреливать без суда»...
Ген. Меллер-Закомельский выехал из Москвы на восток в ночь на 1 января, имея в своем распоряжении отряд в составе 200 человек. К этому отряду на ст. Иннокентьевской был присоединен отряд подъесаула Алексеева, посланный ген. Сухотиным в начале января из Омска по линии Сибирской жел. дороги и 300 человек Верхнеудинского полка...
В первый же день отряд ген. Меллер-Закомельского приступил к действиям. На ст. Узловой запасные, «проведав, зачем едет отряд», стали, по словам участника экспедиции, поручика Евецкого, «ругать нас и бросать в вагоны поленья. «Пришлось нескольких избить прикладами» — телеграфирует об этом ген. Меллер-Закомельский военному министру. Поручик Евецкий не без цинизма отмечает в дневнике: «В этот день сломали два приклада. Если так будет дальше, мы рискуем сделаться безоружными». Почти на каждой станции карательному отряду приходилось сталкиваться с «эшелонами запасных, следующих «в полном беспорядке». «По мере возможности привожу их в порядок» — телеграфирует ген. Меллер-Закомельский военному министру. Меры, которые отряд применял для этого, сам ген. Меллер-Закомельский называл в телеграмме ген. Палицыну «довольно крутыми». Поручик Евецкий дает довольно красочное описание этих мер: «При освобождении от незаконно севших запасных пассажирского поезда один из них схватил за винтовку ефрейтора лейб-гвардии С.-Петербургского полка Телегина и ударил его по голове. Телегин вырвал винтовку и ударил запасного штыком. Штык. прошел насквозь»... Или: «часовой толкнул запасного в затылок, тот ударил его по лицу... Подбежали несколько артиллеристов, и запасный от них убежал на вокзал. За ним вошел и Писаренко. Там было 200—300 запасных, которые начали роптать, а один из них обругал Писаренко, тот выстрелил в него, и остальные присмирели... Запасный, в которого стрелял Писаренко, ранен в живот и вряд ли выживет»... «Нижние чины,— по словам того же Евецкого, — позаводили себе нагайки. Сначала для наказания применялись приклады, но Меллер нашел эту меру чересчур суровой, и, по предложению Марченко, стали наказывать шомполами, но шомпола отбивали руки, и люди завели себе нагайки»...
По пути к Иркутску карательный отряд задержался на ст. Иланская, где оставил после себя десятки убитых и раненых рабочих ж.-д. депо. Ген. Меллер-Закомельский в телеграфном донесении об этом говорит, что на ст. Иланской «несколько рабочих.убито, ранено и арестовано, остальные разбежались». Поручик Евецкий в своем дневнике дает жуткую картину «Иланской бойни». «Подходим, — пишет он, — к депо и натыкаемся на Марченко и Заботкина. — Что у вас? — «Уже готово» — «Хорошо», — нервно говорит Заботкин. — «Как дело было?» — «…нас оказалось человек 6 против 150—200. В это время из них кто-то выстрелил и кто-то бросил молотком. Приказал стрелять. Людям повторять не пришлось. Тем временем еще подошли. Они побежали в разные стороны. Кто-то из них выпустил из паровоза пар. Тут закричали: «Сейчас взорвет». Но кто-то из людей бросился на паровоз и закрыл пар. Все-таки пару набралось много, действовать было трудно. Их вытаскивали из-под локомотивов, даже из топок. Сопротивлявшихся прикалывали...» Я отправился к Писаренко. У него тоже люди ходили в депо арестовывать. Он обошел депо кругом и стал у противоположного выхода. Скоро раздались выстрелы, и рабочие толпою повалили к выходу. У него было всего 20 человек, и он встретил их залпом. Бросились обратно. Некоторые пытались спасаться через окна. Ловить их было некогда и их, как бегущих, подстреливали. О количестве убитых и раненых сообщения были различны. Заботкин приказал Марченке послать унтер-офицера сосчитать, и тот еще не вернулся. Писаренко его видел и говорил с ним; тот доложил, что убитых около 30 насчитал. У входа в депо валялись около 10 трупов, в депо слышались стоны. Оттуда выносили раненых и выводили арестованных. Я вернулся доложить Меллеру. Когда я докладывал сведения о числе убитых и раненых, вмешался Сыропятов: «Нет — мой жандарм считал: убитых 17, раненых 11». Доказывать противное было бесполезно — ни у одного из нас не было доказательств. Начинают приводить партии арестованных. Стоны — несут раненых. …спросил у врачей, сколько они насчитали раненых — около полусотни, но многих перевязывал фельдшер. Несут раненого без сапог; офицер спрашивает: «Так и было?» — «Никак нет. Несли мы мимо казаков, кто-то кричит: «Падажды!» Мы остановились. Казак подбежал, стащил сапоги-лакерки и говорит: «Лакированные» — и убег, а лакерки спер»...
Чем дальше двигался отряд ген. Меллер-Закомельского на восток, тем более свирепые формы принимали его действия. Из Иркутска Меллер телеграфировал Ренненкампфу: «Утром 15-го займу ст. Байкал перехватить бегущих от вас мятежников. Телеграфируйте о положении дел в Чите. Пришлите поезд с отрядом для связи со мной и очистки всех попутных станций за Читой».
«По дороге, на станциях, — записывает в этот день Евецкий в своем дневнике, — осматриваем встречные поезда... Телеграфистов, уличенных в передаче телеграмм противоправительственного характера и отказе передать высочайшую депешу, наказали на платформе в присутствии других служащих нагайками. Сурово были наказаны два телеграфиста в Селенге...»
На ст. Мысовая, куда с большими предосторожностями отряд ген. Меллер-Закомельского прибыл ночью на 16 января, Меллер получил телеграмму ген. Ренненкампфа с просьбой «оказать ему активное содействие и помочь атаковать Читу с двух сторон».
Было решено 18 января поздно вечером выехать по направлению к Чите. В связи с этим возник вопрос о судьбе арестованных. Дневник Евецкого дает подробное описание зверской расправы, произведенной Меллер-Закомельским в Мысовой над арестованными.
«Возник вопрос, — записывает в своем дневнике Евецкий, — что делать с арестованными. Барон решил: «Ну что нам с ними возиться? Сдать их к чорту жандармам». Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, Марцинкевич просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию, отказавшимся передать высочайшую телеграмму и силою заставлявшим делать то же других.
— Ну что ж? Так расстреляем его! — говорит спокойно Меллер, попыхивая сигарой и отхлебывая Марго. Все молчат. Марцинкевич докладывает еще о двух.
— Ну трех расстреляем, — так же невозмутимо говорит барон. Вмешивается Ковалинский и докладывает еще о двух революционерах.
— И их расстрелять».
Заботкин докладывает об арестованном вчера переодевшемся солдатом и ставит вопрос так: «Ведь возможно, что благодаря таким переодевающимся и возникла в известных партиях мысль о возможности присоединения армии к революционному движению». Меллер и этого решает расстрелять. Кто-то докладывает о Копейкине, которого просил расстрелять Сыропятов. Тарановский и Энгельке напоминают, что Сыропятов не озаботился еще не только присылкой протокола на него, но и ответом на телеграмму.
— Ну сдайте его жандармам, пусть везут в Ирку А этих семерых расстреляем сегодня вечером». — Кто-то докладывает: «Не семерых, а шестерых».
— Шестерых, так шестерых! — поправляется барон.
Тарановский рассчитывает, сколько человек надо назначить. Кн. Гагарин начинает волноваться. Слышу: «Нет, почему же? ведь это обидно — и тогда вторая бригада и теперь». И долго спорят на эту тему Гагарин и Писаренко. По окончании обеда Гагарин заявляет Тарановскому, что ведь это обидно для 1-й бригады: в Иланской действовала 2-я, сегодня тоже караул от 1-й, а расстреливать придется опять 2-й. Тарановский уступает страстному желанию и говорит, что назначит по 5 человек от полка. «Всего, значит, 25—это с избытком».— «Почему 25? — спрашиваю я, — ведь полков 4». — «Ну и пулеметная рота — пятая». Буланже говорит, что по уставу пулеметная рота по возможности освобождается от всяких нарядов. Конечно, если нужно, то и она исполнит приказание... — «Нет, вполне хватит и 20», — заключает Тарановский. Вопрос покончен. Тарановский отходит в сторону и говорит мне: «Я думал, что и вы добиваетесь этой чести».
— Если это нужно — исполним».
Самый расстрел Евецкий описывает так:
«Между тем делались приготовления к расстрелу. Я вышел побродить около вагонов. 6 человек осужденных стояли у вагонов, окруженные конвоем, и ожидали. Они не чувствовали, что через несколько минут их отведут к Байкалу и объявят волю Меллер-Закомельского. Быть может, и тогда они еще не будут сознавать, что казнь решена бесповоротно и надежды ни для одного из них нет; быть может, каждый из них до последней минуты будет таить мысль: «помилуют — как же без суда-то: просто пугают», и ни у одного не мелькнет: «хоть бы без мучений — сразу».
Теперь они топчутся от холода и протестуют, что их вывели из вагона. Конвойные молчат. «Что вам тут делать — пойдемте на телеграф. Ренненкампф хочет разговаривать» — подходит Тарановский. Вернувшись в вагон, оделись потеплее и через 20 минут пошли.
На дороге услышали выстрелы — расстреливают. Выстрелы слышались как-то странно, то один, то несколько. Из нас никто не задумался над их странностью. Выстрелы слышались долго. Марцинкевич, сопровождавший нас, заметил: «Как будто дюжину расстреливают».
Мы вернулись в поезд и здесь узнали подробности расстреляния. Руководил подполковник Заботкин, командовали кн. Гагарин и Писаренко. Приговоренных отвели несколько от станции по направлению к Иркутску (не выходя из района станции). Здесь им объявили, что они приговорены к расстрелянию. Они не просили пощады...
Между тем выбрали место, более других освещенное станционным фонарем. Поставили одного, скомандовали; вместо залпа получилось несколько единичных выстрелов... Я не стану описывать всей картины, как мне ее передавали.
Было упущено из виду, что при морозе смазка густеет, и часто происходят реечки; расстрел производился при свете фонаря, и поэтому пули попадали не туда, куда следовало, и вместо казни получилось истязание.
Заботкин волновался, шумел, рассказывал, как ему с казаками пришлось на войне расстреливать, что там порядка и умения было гораздо больше, винил офицеров, винил людей и еще более затягивал эту и без того длинную и тяжелую процедуру.
Казнь продолжалась около 1/4 часа, при ней присутствовали служащие».
На ст. Могзон — снова расстрелы.
«Меллер отдал распоряжение расстрелять 7 человек из арестованных, — записывает Евецкий. — «Только, пожалуйста, не тратьте даром патронов — стреляйте в затылок и больше 3 патронов на человека не тратьте». Перед отъездом пришли доложить, что казнь окончена, рассказали подробности. Там дело шло лучше, — голова после одного выстрела давала трещину, стреляли троих сразу; все казненные падали на месте, перед казнью уверяли, что они ни в чем не виноваты, и умоляли доложить генералу и судить их. Меллер все это слушал с обыкновенной спокойной улыбкой».
На ст. Могзон были расстреляны арестованные на ст. Хилок: кладовщик об-ва потребителей Забайкальской жел. дороги О. М. Цетнерский, машинист И. И. Королев, телеграфисты А. Ф. Цехмистер, И. А. Тимсон, Беловицккй и Леонтьев, слесарь Садовский...
В 12 ч. дня 22 января ген. Ренненкампф предполагал начать бомбардировку Читы....
Ген. Ренненкампф выехал из Харбина на запад 9 января с двумя поездами: в первом была рота пехоты, чины ж.-д. батальона и телеграфа, запасы материалов для быстрого восстановления ж.-д. пути и телеграфа на случай их порчи, во втором — три роты пехоты, два горных орудия и четыре пулемета.
Одновременно по направлению к Чите были двинуты эшелоны 17, 18, 19, и 20 Восточно-сибирских стрелковых полков.
Еще до своего отъезда из Харбина ген. Ренненкампф 7 января издал «приказ № 1», в котором он, сообщая о данном ему «высочайшем повелении» «водворить законный порядок на Забайкальской и Сибирской ж. д.» объявлял «всем эшелонам запасных и бывших военнопленных, что при возникновении массовых беспорядков, угрожающих общественной безопасности или нарушающих долг службы и присяги», он будет «подавлять их во что бы то ни стало, прибегая к действию оружия в самом широком размере». Комендантам станций и начальникам эшелонов было приказано «в случае возникновения беспорядков» доносить об этом ген. Ренненкампфу «немедленно по телеграфу и вызывать ближайшие воинские части для усмирения забывших свой долг и присягу».
12 января ген. Ренненкампф телеграфировал Николаю II, что он «прибыл на ст. Манчжурия, приступил к исполнению возложенной обязанности».
Первым актом ген. Ренненкампфа было предание созданному им «временному военному суду» арестованных 9 января во время демонстрации на ст. Манчжурия видного партийного работника А. И. Попова (Коновалова) и солдата ж.-д. батальона С. Корякина. Расправа над этими революционерами была первым серьезным ударом, который нанес революционному движению в Забайкалье ген. Ренненкампф...
Окрыленные вестями о подавлении восстания в Москве, разгроме Красноярска и движении карательной экспедиции ген. Ренненкампфа, контрреволюционные силы… при помощи обманутых ими проходивших через станцию эшелонов запасных сумели обезглавить движение, захватив руководителей с.-д. организации. (При нападении на демонстрантов были ранены, кроме Попова и Корякина, по официальным данным, всего свыше 30 человек; один был убит.)
12 января Попов и Корякин были преданы военному суду. 15 января состоялся суд... Суд приговорил обоих подсудимых к смертной казни через повешение. Ренненкампф заменил Попову смертную казнь через повешенье расстрелом, а Корякину — каторжными работами на 10 лет. 17 января на ст. Борзя А. И. Попов был расстрелян.
Разгромив ж.-д. организацию на ст. Манчжурия, ген. Ренненкампф двинулся далее по направлению к Чите. На ст. Борзя отряд Ренненкампфа арестовал и предал военному суду семь железнодорожных рабочих и служащих, обвиняемых в участии в революционном движении...



Г. Лебедев: Пять лет революционной борьбы на Якутском фронте

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

Трудно представить себе что-либо более тяжелое, чем то наследство, какое оставило самодержавие в Якутии. В течение трехсот лет со времени завоевания края русскими, грудь якутского народа давил тяжелый сапог полицейщины. Побежденный народ был обложен тяжелой пошлиной. Пушные богатства края расхищались и грабились. Данник-народ был превращен фактически в бессловесного раба. Его хозяйство должно было служить и отвечать только хищническим запросам и интересам ясачного фиска. Стая черного и белого духовенства призвана была надеть на первобытный народ севера цепи духовного рабства. Просвещения якутских масс самодержавие боялось так же, как боится огня грабитель, забравшийся в пороховой погреб. Водка, табак, ладан и сифилис — эти вещи предлагались якутскому народу в неограниченной дозе. А те люди, которые бойко торговали этим ядом, получали награды, повышения, чины, ордена...
В самом деле, что досталось в наследие октябрю? В какой обстановке приходилось проводить принципы Советской власти в Якутии?
[Узнать]Якутской письменности не было, и о ней не смели мечтать даже самые горячие головы. Не было национальной школы, но зато не было и школы русской. За 300 лет своего господства самодержавие обучило грамоте только 1% якутского населения, 99% оставались и темноте. О народном якутском театре никто не имел представления. Не было врачей, не было ветеринаров, не было агрономов. Ни одной шпалы и ни одного рельса. Ни версты грунтовой дороги и ни одного аршина шоссе. На территории в 3,5 миллиона кв. верст маленькими оазисами было разбросано 264 тысячи душ населения. В Колымском уезде на одного жителя приходилось 84 кв. версты, в Верхоянском 73; Олекминском 21, Вилюйском 11 и самом центральном 5 верст или свыше 500 дес. на наличную душу. На территории, которая могла бы по своей площади вместить всю Европу, оказались разбросанными всего лишь 53.340 хозяйств, из которых 97% безинвентарных. Единственная на весь Колымский уезд телега должна была изображать из себя образец самого усовершенствованного транспорта...
И еще одно — на всю территорию Якутии, равную 2/3 Евр. России, имелась всего-навсего одна типография, одна мало-мальски сносная печатная машина с ручным двигателем. Таковы в самых общих чертах основные моменты жизни края при царизме. Но гораздо более поучительны и интересны те элементы, из которых слагалось якутское хозяйство к моменту перехода власти к Советам. Единственная сколько-нибудь полная перепись была произведена в Якутии в 1917 году, по трем уездам: Якутскому, Вилюйскому и Олекминскому. Данные по этим трем уездам дают довольно рельефную картину движущих сил якутской революции.
По данным переписи, якутское хозяйство можно характеризовать как скотоводско-кочевое. Не наберется и 10% оседлых хозяйств...
Haряду с хилым и слабым, экономически маломощным скотоводством, в якутское хозяйство за последние 5—6 десятков лет начинало проникать земледелие. Оно не успело получить широкого развития... Однако, несмотря на то, что мы в общем встречаемся только с первыми шагами якутского хозяйства на пути его эволюции от скотоводско-кочевого к скотоводско-земледельческому, тем не менее, по данным той же переписи, мы имеем налицо явные признаки начавшегося разложения бесклассового якутского общества, встречаемся уже с наемным трудом, арендой земли, бесскотным и безземельным пролетариатом, с очень своеобразным для местных условий институтом «воспитанников» и «воспитанниц», а по простому — с безответными рабами расширяющего свое хозяйство тойона-кулака.
Обще-экономическая обстановка последних лет перед революцией исторически толкала якутское хозяйство на путь земледельческого промысла, но суровые приполярные условия, с одной стороны, примитивность способов обработки земли, с другой — приводили, в конце концов, к тому, что якут или тунгус, вступивший на путь сельско-хозяйственного промысла… принужден был потом сдавать в аренду тойону-кулаку не только эту, политую его потом землю, но и себя самого, свой скот и рабочие руки своих домашних.
…пролетаризация якутских масс к 1917 году обозначилась довольно резко и определенно, но пролетариата, как класса, с ясно осознанными идеалами и четко поставленными задачами в Якутии почти не было. Мало того, классовое самосознание затушевывалось национальным самосознанием. Темная, невежественная якутская масса привыкла смотреть на тойона, как на своего рода щит, которым она прикрывалась и ограждалась от насилия и вымогательства со стороны представителей самодержавного правительства
Ввиду того, что когда приходится говорить о классах якутского общества, то больше всего приходится говорить как раз о тойоне, который не только прекрасно понимает свои классовые интересы и прекрасно учитывает, где его друзья и кто его классовые враги...
Фигура тойона — историческая фигура. Это продолжатель рода туземного дворянства, которое триста лет при царизме искало выхода на большую и просторную дорогу экономического и хозяйственного преуспевания в закабалении и порабощении якутских масс.
Завоевание якутского края русскими, триста лет тому назад, застало здесь формировавшееся туземное дворянство в виде военной аристократии, которую окружили рабы, невольники, пленники и пленницы побежденных тунгусов и ламутов. Якуты… на протяжении долгих лет вели самую ожесточенную войну с тунгусами и ламутами за территорию. На отвоеванной территории якуты расселялись по многочисленным долинам рек и речушек… основывались здесь обособленными группами, которые не только вели войну с тунгусами и ламутами, но и между собой. К моменту прихода русских был уже претендент на трон «вольного якутского царя». Самодержавие ликвидировало всякие царственные притязания туземного дворянства и оставило им пока что «высокий» чин — князьцов, а впоследствии попросту «улусных голов».
Но, потерявши всякую надежду на царскую корону, тойон получил полную возможность всячески эксплуатировать и закабалять якутскую массу. Он выждал минуту, когда для него пробил 12-й час первоначального накопления капитала — возможность вместо ясака уплачивать деньги — при помощи самой беззастенчивой эксплуатации стал опутывать местное население, порабощая и угнетая его.
Когда приход русских заставил якута перейти к оседлому образу жизни и заняться пока еще не столько земледелием, сколько скотоводством, всякий клочок земли, свободный от тайги, — долина речушки, озера и проч. — приобрел особую ценность. Тут тойон придумал кабальную систему землепользования. Землей мог владеть только тот, кто вносил ясак. Бедняк, не вносивший ни соболиного, ни лисьего ясака, лишался права пользования землей. Но вносивший больше ясака получал право не только на большую площадь земли, но и на лучшую землю. Сложилась классная система землепользования...
Тойонатство, пользуясь своим привилегированным положением, явилось в то же время ростовщиком, закабалявшим всех, кто в силу тех или иных условий оказывался в тенетах тойона. Перепись, производившаяся в начале девятисотых годов прошлого столетия, установила, что всего задолженных хозяйств бывает до 70% и даже выше. В населениях же 20-ти станций Иркутского тракта оказались задолженными 91% всех хозяйств, причем 65,5% хозяйств были задолжены до 100 рублей, 24,5% от 100 до 300 рублей и 0,9% свыше 300 рублей. Таков в общих чертах результат ростовщической деятельности тойонатства. Мы видели выше, какова в среднем маломощность и хилость якутского хозяйства. Если теперь эту маломощность сопоставить с степенью средней задолженности, то станет ясным, что хозяйство, раз попавшее в тенета тойона, становилось тем самым обреченным и неминуемо должно было кончить продажей своего труда, рабством, кабалой, иссушающими собственное хозяйство отработками.
Но тойонатство было сильно не только классной системой землепользования и кабальной арендой. Оно в обычном порядке захватывало долины отдаленных речушек, в порядке актового владения получало на долгосрочную аренду выпущенные озера и проч. Тойонатство являлось центральным распределительным пунктом для всех товаров, фабрикатов и полуфабрикатов, привозимых в Якутию. Роль товарораспределителя усиливала экономическое влияние тойонатства, с одной стороны, и экономическую зависимость для широких масс от тойона — с другой.
Тойон являлся и администратором для своего улуса и даже судьей. И это положение свое тойон использовал как нельзя лучше в своих, конечно, корыстных интересах. Своеобразным «Сводом законов» для улусного головы в его судейских делах являлся рукописный сборник — «Ясачная Выпись», начатая в конце позапрошлого столетия и постепенно пополнявшаяся грамотными головами. Эта своеобразная «Русская Правда» времен Киевской Руси, конечно, совершенно не была доступна для широких масс якутского населения. Оно не могло познакомиться с своими правами и обязанностями, даже если бы того хотело. Тойон, в полном смысле этого слова, вершил по своему усмотрению судьбу масс.
Если ко всему сказанному прибавить еще то, что тойонатство обычно являлось наиболее культурным элементом в крае, больше всего натершимся около русского купечества и вообще тогдашнего «высокого» общества, то станет понятным, какая необычайная власть сосредоточивалась в былое время в руках недоразвившегося туземного дворянчика, кандидата на трон «вольного якутского царя» и какой властью вообще пользовался он в среде своего народа — темного, невежественного, таежного...
Триста лет тойонатство собиралось с силами, приспособлялось, изворачивалось и вот, когда, казалось, оно вышло уже на торную дорогу «первоначального накопления», когда вынужденный переход от скотоводско-кочевого образа жизни к оседлому интенсифицировал пролетаризацию якутских масс и усиливал накопление, когда тойонатство, если не подумывало о троне, то во всяком случае строило твердый расчет на дальнейшее усиление своего могущества и влияния; когда казалась близкой к осуществлению мечта о величии — именно в этот исторический момент над якутской тайгой пронесся ураган пролетарской революции, все сокрушающий, все побеждающий.
Безграничной ненавистью встретило тойонатство Советскую власть. Казалось, оно решило либо помереть, либо победить, — но вернуть к себе свое недавнее прошлое. Хитрое и мудрое, оно пока что ушло в себя, затаилось в улусах и наслегах, создало впечатление тиши и глади в тайге. Однако, до поры до времени.
Едва ли надо много говорить о том, что классовое самосознание тойонатства было обострено. Оно требовало от него определенных решений, определенных действий. Оно подсказывало ему путь, по которому надо идти. И вся последующая ожесточенная гражданская война, залившая кровью девственный снег тайги, объясняется именно этим, резко выраженным чувством тойона-кулака, терявшего с приходом Советской власти всякую почву из-под своих тяжелых ног.
Тойон притаился, но не примирился. Он с малого начал свою проклятую подпольную работу по подрыву престижа и авторитета Советской власти. А в создавшихся условиях это делать было очень легко.
В самом деле, мы видели, насколько отрезан Якутск от центра. Больших запасов товаров там не было. Естественно поэтому, что еще в период империалистической войны Якутия довольно ощутительно переживала недостаток товаров. С началом же гражданской войны всякое пополнение товаров совершенно прекратилось и пошло отчаянное бестоварье, отсутствие предметов первой необходимости, систематическое обнищание широких масс. Это было на руку тойонатству. Если таежник-якут и тунгус не всегда отчетливо представлял себе, какая разница между парламентарным строем и советским, то его таежное воображение скучало по тем ярмаркам и разгулам, сопровождавшим их, какие систематически устраивало местное купечество. Если он и не напивался сам пьян, если он с этой ярмарки и уходил в тех же лохмотьях, в каких приходил сюда, то все же он видел и знал, что можно жить иначе. Бестоварье при Советской власти угнетало его, не гармонировало с его воображением.
Трудно было также дойти до якута в тайге. Сам он не понимал по-русски и не читал по-якутски. Если что и попадалось в тайгу из литературы, то тойон естественно «переводил» на свой язык и вместо агитации за Советскую власть получалась контрреволюционная агитация...
Но тойоны больше всего, кажется, играли на национальных чувствах массы, внутри которой уже началась борьба за землю. Не только вековое угнетение и кабала при царизме были пользуемы тойонатством. Оно агитировало против русских вообще, на том простом основании, что русские всегда утесняли якутов в землепользовании. Приходилось отводить землю то под ямщиков тракта, то под причты, то под школу, то под уголовных, то под скопцов, то под какие-либо другие надобности, без конца...
Неудивительно после всего сказанного, что якутская революция прошла очень тяжелый, тернистый путь.
Заговор следовал за заговором. Восстание за восстанием. Кровопролитие за кровопролитием...
Капитулировало ли тойонатство перед Советской властью? Если бы не близость Японии, возможно, что контрреволюционные вожделения не имели бы обильной питательный среды. Но тойонатство, опираясь на контрреволюционные силы, выросшие в Охотске на японской почве, приступило к решительному сопротивлению Советской власти. Началась вооруженная борьба. Бандитизм пышным цветом расцвел в Якутии.
Тойонатство, контрреволюционное офицерство, свившее себе гнездо в губвоенкомате Якутска, меркуловские и каппелевские банды золотопогонников в Охотске, — все это сплелось в один общий клубок и, нимало не задумываясь, каждая группа из своих собственных соображении потянула за собой массы в кровавый бандитизм...
Лозунги, под которыми объединилась контрреволюция, были простые: «Долой Советскую власть и коммунистов, да здравствует Учредительное Собрание». Ничего нового. Кронштадтские перепевы, даже без новых мелодий. Впрочем, иногда вырывалось что-либо более определенное.
Меркуловский посланец, есаул Бочкарев, в задачу которого ставилось обобрать Охотско-Камчатское побережье, открыто заявлял: «инородцы, если вы хотите есть, мы накормим вас. Бросьте заниматься политикой. Вешайте и убивайте коммунистов. Восстанавливайте старую власть на прежних основаниях». «К вам, хозяева сурового севера, — писал Бочкарев, — в дни тяжких испытаний, выпавших на долю нашей матушки России, я обращаюсь с призывом немедленного объединения, необходимого вам для того, чтобы отстоять от посягательства Советской власти свой край, свою веру, свою самобытность, свои обычаи. Дым и пепел российского пожара уже достигает вершин ваших гор. Прислушайтесь, сыны севера: и вы услышите, как стонут ваши родные братья якутяне под игом интернационального сброда. Вы услышите, как по всей великой России идет такой же зловещий стон: то плачут тысячи голодных детей и женщин. Бойтесь и вы того же порабощения коммуны, ибо евреи с помощью русских каторжан, убив русского императора, разрушив храмы божии, поработив русский народ, простирают ныне свою кровавую длань на вас. Советская власть, насильно воссевшая в настоящее время на престоле великого московского государства, решила продать вас и ваш край жадным иностранцам. Когда жадная рука иностранца в погоне за богатством начнет машинами дробить ваши девственные горы, рыть долины, заражая воздух отравленным дымом заводов, — что станет с вами, лишенными приволья гор и долин, покинутых зверем в поисках пропитания»...
Пока сыны севера, но приглашению Бочкарева, прислушивались к стону, расторопный есаул набивал свои карманы пушниной, мамонтовой костью и вообще всем тем, что могло впоследствии доставить ему некоторое удовольствие в шантанах Шанхая. Идейного успеха Бочкарев, конечно, иметь не мог. Но злое дело сделано. Якутия стала ареной вооруженной борьбы. Она не только пролила свою кровь. Она вышла из бандитизма с разоренным, подорванным хозяйством...
Многих славных коммунаров нет в живых. Якутская молодежь не досчитывается в своих рядах доблестных бойцов. Одни предательски убиты из-за дерева или куста. Другие замучены, умерли в страшных мучениях. Третьи сожжены. Четвертые обморожены. Пятые на всю жизнь остались уродами. Шестые неизлечимо заболели. Но никто не скажет, что они были трусливы. Поистине проявлены чудеса храбрости и самопожертвования. Поступки их могут быть примером для лучшего и отборного войска, как авангарда пролетариата.







А. Н. Яременко: Партизанский дневник

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

С 2 по 5 мая
С. Владимиро-Александровское на р. Сучане
В прошлом году здесь нас арестовали «братья чехи». Что произошло за время нашего тюремного и лагерного пленения?.. Село пережило колчаковские ужасы: расстрелы, порки, осаду, белый террор, объедание и хищения, производимые русскими офицерами... Спиртовая контрабанда процветает. Японцы подвозят спирт на шаландах; сулю варят вовсю. Партизаны борются с этим. Поля засеяли, но опийным маком занято не менее 3/4 полей... Шпионаж белых не пресечен — «Спасительная сопка» вся в траншеях и окопах с блиндажами. Их рыли покорные обыватели с. Владимиро-Александровского: колчаки платили им 10 рублей в день плюс нагайка и штык в пристрастку. Настроение крестьянской массы — выжидательное. Сознание молодежи закрепилось в сторону большевизма... Сельские дети разделяются на партии: большевики-партизаны и колчаки; вооружаются импровизированными ружьями, револьверами, пушками. Все норовят быть большевиками с красными ленточками. Дети берут «Спасительную сопку», расстреливают пленных...
[Читать далее]29 июля
В небольшой деревне Ново-Михайловке — свежие памятники колчаковского садизма. Под горкой при входе в село желтеет ряд новых крестов на свежих могилах. Здесь похоронены замученные колчаковцами крестьяне... В этом же селе колчаковцы изнасиловали 9 девушек и 1 замужнюю женщину, некоторых заразили поганой болезнью. Настроение крестьян — революционное, но в сути борьбы они плохо разбираются. Инстинктивно пылают местью к насильникам.
10 августа
Колчаковцы пробовали занимать д. Серафимовку, но были отбиты; отступая, они сожгли хутор Силиных под Ольгой и несколько домов в д. Серафимовке.
1-10 октября
Колчаковский гарнизон в г. Ольге… сжег хутор Силиных, где были партизанские мастерские. В д. Серафимовке колчаковцы сожгли 5 домов, забрали все: скот, хлеб, продукты; изнасиловали женщин и девушек. Имущество партизан вообще предавалось грабежу. Путеводителем колчаковцев был Пермский кулак Мякишев.
15-17 октября
Колчаковские солдаты переходят к нам...
Из Сучана сообщают, что 200 колчаковских солдат при 4-х пулеметах, ружьях, патронах перешли на сторону партизан. Насильно мобилизованные солдаты говорят: «нас теперь все бьют — уму разуму учат»...
Командир Маргаритовского партизанского отряда т. Аврелин передает по телефону из д. Васильково: «колчаковцы в Ольгинской пристани грузятся на 3 парохода уезжают во Владивосток. По дороге хотят завернуть в бухты Пхусун и Ванчин, чтобы пограбить села Маргаритово и Милоградово…» За последние дни к нам идет усиленная перебежка солдат ольгинского гарнизона. За Колчака яро держатся только пулеметчики и гардемарины, сынки буржуев...
7 января
В с. Шкотове перешел на нашу сторону весь гарнизон около 700 солдат с 7 пулеметами, 4 пушками. Офицеров притащили в партизанский штаб связанными. Переход колчаковских солдат усиливается после сообщения, что Иркутск и Благовещенск взяты партизанами и красноармейцами, а Колчак попал в плен... Колчаковцы: гардемарины, кадеты, офицера, прибывшие недавно на Ольгу, ограбили церковь, пожгли нежилые дома...
10-14 января
В Соколовке... колчаковцы… похозяйничали порядочно, ограбили соколовцев...
Проехали два хутора: Довбни и Торбеева. Последний совершенно разорен: торчат одни столбы, оставшиеся на местах построек.
11 февраля
Д. Промысловка... Промысловские женщины воинственны: на днях распознали почтово-телеграфного надсмотрщика Трофимова, который ходил с колчаковцами, тиранил крестьян и чуть было его не убили.
14-15 февраля
В Шкотове работает наша следственная комиссия... Я смотрел приходо-расходную книгу колчаковцев, т. е. обыкновенный продолговатый алфавит, на одной странице коего — приход, или список подлежащих уничтожению, а на другой странице — расход, или список расстрелянных. Интересны также и характеристики. Я прочел и свою. Оказывается, что колчаковцы имели в виду в одной только прибрежной полосе вывести в «расход» до 1000 красных!
10—25 марта.
В с. Шкотове открыли многочисленные ямы с зарытыми жертвами колчаковского террора. В одной из ям трупы прямо навалены кучей, видно, засыпаны живьем — торчат сверху пальцы... Сегодня, 13 марта, японские офицеры пригласили нас в свою казарму. Конечно, это были японские жандармы. «Мы у вас учимся, у нас тоже будет революция, мы не хотим крови»... говорил маленький плутоватый жандармик Рикизо, — но мы не повесили и на грош японскому унтеру.
1-5 апреля
Японцы предательски напали ночью на наши гарнизоны в Никольск-Уссурийске, Шкотове, Владивостоке, Раздольном, Имане и Хабаровске. Сотни товарищей красноармейцев и партизан умерли в этих боях героями... В японских газетах рисуются события очень умело: большевиков выставляют настоящими зверями, а японских солдат спасителями русских граждан от разбойников. Члены Областного Военного Совета, Лазо, Сибирцев, Луцкий исчезли, будучи арестованы японцами, вероятно, их нет уже и в живых. Особенно ценен тов. Лазо, как талантливый военный руководитель и замечательный товарищ.
10 апреля - 1 мая
Начинается японский террор: русско-подданные корейцы-революционеры вылавливаются и уничтожаются. Идет тайная охота японской жандармерии и на русских видных коммунистов... Японцы усиленно поддерживают своего агента Семенова, укрепляют его в Чите, стремятся задержать «Красный поток». Дороговизна растет. Доллар равен 2.000 колчаковских рублей, японская иена равна 1.000 тех же рублей. Набившаяся во Владивостоке буржуазия отливает в Китай и Японию. Японцы заняли владивостокские высоты, укрепляются в Посьете, лезут к Императорской гавани, словом — хозяйничают.
1 мая
Хоронили жертвы японского нападения в ночь с 4 на 5 апреля. Кладбище и улицы запружены народом. Говорили речи представители Р. К. П. (б.), делегаты учреждений и организаций...
Все ярко подчеркивали в своих речах об единении с Красной Москвой и необходимости жертв в борьбе...





А. Н. Яременко: Заметки из подполья, г. Владивосток, 1919 г. Часть II

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

23-24 февраля
Карательные отряды в своем составе имеют около половины офицеров с большим придатком китайцев-денщиков. Белые обирают крестьян. Тов. Я. Горбачев передавал, что колчаковские офицеры во Владимиро-Александровском сами ходят по дворам и убивают крестьянских свиней, кур, гусей и проч. скотину. На прошлых днях три офицера зашли в крайний двор крестьянина Мирошниченко, стали ловить кабана, но в это время меткие пули партизан, засевших на кладбище в шагах 800, поймали золотопогонников. Колчаковцы больше не ходили в крайние дворы на охоту, но усилили порку и расстрелы — мстили. Молодежь вся в партизанских отрядах. Японские разведчики рыскают по берегу, высаживаясь с крейсеров и миноносок. Приглашение на Принцевы острова усилило панику белогвардейщины и буржуазии... Буржуазия спасает свои карманы, идет в подданство к Японии, переводит капиталы на японскую валюту.
[Читать далее]25 февраля
Комиссар Колчаковского правительства Циммерман закрыл газету «Далекая Окраина» без права выхода. «Твердая власть» прямо заявляет, что она не потерпит возбуждающих население непроверенных слухов о большевистских успехах, ибо это весьма вредно отражается на восстановлении истинного порядка правительственными войсками по уездам.
По рассказам компетентных лиц, японцы обязались помочь правительственным войскам подавить крестьянские восстания...
Чехо-словаки занялись исключительно эвакуацией «братров» и награбленного в России военного имущества и добра вплоть до сибирских медведей и соблазненных чехами сибирячек. Кроме того, они занимаются усиленно коммерцией: покупают русский хлопок, медь и резину, которые имеются в громадном количестве в порту.
26 февраля
Сегодня был у меня крестьянин с. Владимиро-Александровского Борис Васильевич Туболов. Он вырвался из колчаковской охранки... Передает, что колчаковцы обстреливают села из пушек и пулеметов, потом занимают села и грабят все, уничтожают скот, птицу, жгут избы...
Колчаковский застенок помещается в пустом доме Недригайлова в с. Владимиро-Александровском, где свирепствует палач Фон Тирбах, помещик. Он пытает свои жертвы огнем, разрезывает кожу и посыпает солью, тушит папиросы о тело, подтягивает на веревках, забивает гвозди...
28 февраля
На Амуре японцы и казаки ведут усиленную борьбу с большевиками: жгут села, убивают женщин и детей.
1 марта
Слетаются все «государственно-мыслящие» на Дальний Восток. Они имеют единственную надежду и опору — японских империалистов. Поднялся содом спекуляции. Седьмой казачий круг указал Калмыкову на его преступную деятельность. Калмыков изворачивался, говорил, что сложит свои полномочия. Станичники ему возражали: «Булава что?., булава — пустяки, а вы уедете за границу». Калмыково-риновцы сваливают всю вину за бунт в отряде на евреев-американцев.
2 марта
Во Владивостоке по распоряжению Иванова-Ринова начались аресты. Арестованы эсеры и меньшевики... Результаты меньшевистско-эсеровской политики ложатся на их же спину.
3 марта
Газеты все, за исключением черносотенных рептилий, закрыты... В шкотовском лагере военнопленные красноармейцы мрут от тифа, как мухи... На Русском острове организована опричнина: кто туда попал — пропал, уничтожают даже белых офицеров заподозренных в сочувствии большевизму. Чехи усиленно эвакуируются и торгуют.
4 марта
На Ольгу отправлены вновь сформированные карательные отряды и скорострельная артиллерия. Японские суда провожают их. Аресты продолжаются. При карательных отрядах следуют американские и японские представители...
5 марта
Арестованных вывозят в Харбин, подозревая, что они в той или иной мере связаны с крестьянским восстанием. Вчера на крейсере «Бруклин» состоялось заседание консульского корпуса, вынесшее официальное постановление о прекращении арестов, но это делается союзниками из тактических соображений: ведь они знают, что колчаковщина погибает безвозвратно.
Американский консул телеграфировал своему правительству о террористических действиях колчаковских отрядов в Приморской области и об империалистических тенденциях Японии, как будто Америка стоит вне сибирской авантюры. На Амуре идут бои между японцами и красноармейцами, жертв много. Выходят только черносотенные рептилии, идет экономическое давление на типографии. В типографии «Прогресс», принадлежащей Ц. Б. П. С., колчаковцы устроили погром, поставили охрану.
6 марта
Ген. Ямада издал приказ по Амурской области, в котором изложены приблизительно следующие пункты:
а) села и деревни Амурской области укрывают красноармейцев и большевиков;
б) японским войскам, вследствие вышеуказанных причин, невозможно выполнить свою дружественную по отношению к России миссию: установить истинный порядок в области;
в) поэтому все села, деревни и хутора за укрывательство и Сочувствие большевикам будут японскими императорскими войсками сжигаться беспощадно...
Население негодует против этого приказа Ямады. Даже торгово-промышленники и «государственно-мыслящие» элементы призадумались. Теперь японцы действуют открыто. Чего им стесняться?..
7-8 марта
На Сучане пробовал свои силы карательный отряд полк. Волкова... В отряде — половина китайцев.
В среде колчаковских офицеров нет единства. Карательные экспедиции дают им возможность избежать более опасных фронтов с Красной армией, грабить, развратничать и пьянствовать. Китайцы из отрядов разбегаются. Под с. Перетино колчаковцы нечаянно убили своего человека, члена Сибирской областной думы, Захара Гончарова и очень сожалеют об этом случае... А крестьяне говорят: «собаке — собачья смерть, теперь не будет доносить на нас колчаковцам».
9 марта
Прибыл из с. Фроловки крестьянин В. и рассказывал, что колчаковцы приговорили было его к расстрелу, но маленькие дети, жена и родственники вымолили ему прощение у ген. Волкова. Он плакал, рассказывая мне следующее: фроловских мужиков пороли шомполами. В д. Гордеевке расстреляны пять мужиков, в с. Новицком — 2, в Перетино — 2, в с. Владимиро-Александровском — 13. Крестьяне ждут — не дождутся тепла, говорят: «Куда теперь деваться с бабами и ребятишками, а по теплу мы их и в сопки уведем, тогда покажем свою силу». Молодежь в сопках.
10 марта
В Амурской области японцы против красноармейцев применяют и газы — практикуются.
11 марта
Отменяется пароходное сообщение до особого распоряжения. Понятно — колчаковцам нужно будет на чем-либо удирать в Японию...
Ярыми карателями обыкновенно являются бывшие помещики... Белые в отместку партизанам расстреляли в д. Гордеевке 7 стариков и душевнобольного. Передают, что душевнобольной говорил белым разный вздор; предлагал свои услуги смотреть за лошадьми, кормить их, но белые его били. В тот момент, когда женщина принесла бандитам удостоверение из никольск-уссурийской психиатрической больницы, в подтверждение болезни мужа, колчаковский офицер выстрелил ему в лоб. Душевнобольной умер, судорожно сжав в руках выхваченную бумагу...
13 марта
В с. Новороссия колчаковцы сожгли 4 двора. Но этим только раздразнили «осиное гнездо» крестьян-партизан, которые выживают бандитов. Белогвардейщина потеряла надежду в возможность навести порядок в Ольгинском уезде и устремляется в Никольск-Уссурийский и Иманский уезды...
14-15 марта
На Амуре японцы сожгли большое село Ивановку и несколько деревень, погубили сотни детей и женщин — мстят большевикам... Тов. Головченко передал мне свое интервью с колчаковским полковником... В целях интервью т. Г. притворился монархистом, ну полковник и растаял… «…Паника. Добра не ждать. Колчаковского правительства теперь никто не признает и не поддерживает... Что из того, что союзники дают вооружение и обмундирование? Толку мало: нет командного состава, нет и настоящих войск — сброд... Офицерство на своих плечах выносит все тяжести. Мобилизация до сих пор ничего существенного не дала. Издаются приказы, а их никто не слушает, положение — дрянь, но офицерству все равно пропадать, приходится бороться насмерть»...
Среди амурского и уссурийского казачества идет движение против японцев, сжигающих села, уничтожающих русское население.
16 марта
Колчаковцы объявили мобилизацию двух годов, и это усилило приток партизан. Белые подняли в своих рептилиях агитационную кампанию об успехах на уральском фронте, поражении большевиков. Кипы черносотенной литературы направляют в села. «Нам годится на цыгарки, — говорят крестьяне, — а то приходится заворачивать козьи ножки в кукурузную шелуху». Пробуют взять крестьянина умелым подходом, сулят ему землю, мануфактуру, земледельческие орудия, а он... набивает берданочные патроны.
17-18 марта
Сегодня из Русского Острова перевозили новоиспеченных колчаковских офицеров, выпущенных военной школой... Одеты в английское обмундирование; бравой выправки, соответствующей русскому офицеру, они не имеют и производят жалкое впечатление.
Все это — сынки буржуазии, деревенских кулаков, городские хулиганы из мещанской среды, неудачники, недоучки, — словом, субъекты из породы паразитов, привлекаемые погонами. Они грузят много вещей (контрабанды) и садятся в эшелон: едут на фронт уничтожать большевиков. Вояки из них — плохие. Грузчики, на них глядя, улыбаются, говорят: «поезжайте, голубчики, там для вас приготовлено угощение». Да и многие из них не скрывают, передают по секрету: «Удерем по дороге, рады, что с Русского Острова, из школы-застенка вырвались, там настоящая погибель; нам только поближе бы к родным подъехать — только нас и видели»...
19 марта
Прибыл пароход «Защитник» из бухты «Чень-ю-вай». Он привез 35 новобранцев: это со всего обширнейшего Ольгинского уезда столько войска мобилизовали колчаковцы. Все юноши 17-19 лет, сынки деревенских кулаков. «Этими силами не навоюешь», говорят старые офицеры... Владимиро-Александровская милиция удрала во Владивосток, несмотря на угрозы офицеров.
27 марта
Производятся усиленные ночные обыски и аресты. Рабочая Слободка подверглась поголовным обыскам и массовым арестам.
28 марта
Одиннадцать представителей профсоюзных организаций Приморья сидят в тюрьме но распоряжению Хорвата. Семенов и Калмыков устраивают попойки в ресторанах, пылают жаждой пустить кровь владивостокским рабочим...
31 марта
Почтово-телеграфные чиновники и попы оказываются хуже деревенских кулаков: они являются добровольными колчаковскими шпионами. В Никольск-Уссурийском уезде карательные отряды терпят поражение от партизан, и только японские части «восстановляют порядок»: например, в д. Осиповке Никольск-Уссурийского уезда японцы сожгли крестьянские дворы, убивали и секли шомполами крестьян, реквизировали подводы, принуждали исправлять дороги... Забастовали металлисты. Объявленная колчаковцами цензовая мобилизация дает кое-какой приток интеллигенции и мелкой буржуазии. Владивостокские училища спешно выдают аттестаты об окончании училища своим питомцам, которые направляются к воинскому начальнику.
Инциденты между американцами и колчако-калмыковцами, начавшиеся с Хабаровске с бунта в отряде Калмыкова, не прекращаются... В японском парламенте происходило бурное заседание, как следствие речи депутата К..., указывавшего, что японские войска не поддерживают порядок в России, а истребляют русское население; основание — приказ ген. Ямады о сжигании сел и деревень, изданный в г. Благовещенске.
2 апреля
Прибывший из Сучана старик-крестьянин привез в портянке грамоту от села к консулам, в которой описываются насилия белых над крестьянством...
Японцы стараются удержать Хорвата в роли наместника Приморья, но он хитер: видит, чем это в конце концов пахнет, предпочитает заблаговременно ретироваться в Харбин и по-прежнему торговать Китайско-Восточной жел. дорогой. Кадетский орган «Голос Приморья» закрыт. Забастовал Добровольный флот. Интеллигенция волнуется, недовольная набором в правительственные войска.
3-6 апреля
Забастовки продолжаются. Комендант крепости Владивостока, Бутенко, работавший при Советах в милиции, издал постановление о закрытии всех профессиональных организаций и высылке президиумов этих организаций за пределы крепости в 24 часа. Японцы подвозят свежую дивизию для оккупации Восточной Сибири... Японские моряки говорили Масленникову: «Мы теперь не верим колчаковским сообщениям о партизанах, когда сами увидели, что это — мирные крестьяне».
7-11 апреля
Японцы заявили, что, если через 2 дня железнодорожные мастерские не будут работать, они возьмут мастерские в свои руки, поставят японских рабочих. Эта угроза подействовала. В городе доедают последний хлеб: подвоз зерна и муки из Маньчжурии прекращен. Спекуляция достигла невиданных размеров. Деятельность Ц. Б. профессиональных союзов замерла вследствие apecтa и разгона его руководителей. Мобилизация цензовых и интеллигентских сил не подвигается вперед: разбегается и тот жалкий конгломерат, который удалось колчаковцам собрать. Ожидается призыв всего мужского населения в возрасте от 18 до 35 лет, согласно указу колчаковского министра. На железной дороге — развал... Катастрофически падают колчаковские деньги, а японская иена и американский доллар повышаются. Нахлынувшие из Сибири керенки в 20—40 рублей окончательно подорвали сибирскую валюту...
Учебные заведения прекращают занятия, вследствие мобилизации учащихся и реквизиции помещений.
15 апреля-1 мая
Контрреволюционная разведка усилила за последнее время свои поиски и аресты. Мобилизация до 1 мая не подвинулась, остается на бумаге. Колчаковская военщина злится на буржуазию, которая не идет на фронт... Белые начальники решили взять Ольгинский уезд измором. Не пропускают ни пассажиров, ни грузов. За полмесяца ушло из города к партизанам вооруженных и нагруженных патронами до 1.300 рабочих, солдат и молодежи...
Владивостокский походный штаб издает «Бюллетени», в которых превозносит победы Колчака... Скоро возьмут Москву... Черносотенно-буржуазная пресса вторит этим бюллетеням и травит «жидовствующих американцев...
Во Владивостоке в Хорвата бросали бомбу. Чехо-словацкие жандармы поймали «злодея», Журавского, который приговорен военно-полевым судом к расстрелу; по-видимому, он неповинен в этом акте...
Прибывший на Вторую Речку эшелон сербов разоружен японцами. Сербы говорят: «Мы не пойдем больше воевать с рабочими и крестьянами…» Калмыков опять появился на интервентской сцене при японской поддержке. Ha днях он расстрелял большевика-казака Негоду, сжег его дом, конфисковал имущество. Вторая мятежная попытка против Калмыкова не увенчалась успехом: арестовано более 30 офицеров...
Чехо-словацкий штаб празднует годовщину своего выступления в Сибири, но солдаты в массе недовольны этим...
Объявленная на 25 апреля мобилизация собрала полтора десятка калек. Обывательское население Владивостока ждет большевизма, войны между Японией и Америкой, Японией и Китаем, Японией и Сов. Россией. В Северной Маньчжурии — беспорядки; туда посланы китайские войска. Но японцы и здесь работают: они тихонько снабжают хунхузов оружием, чтобы «заваривалась каша, и чтобы в мутной воде хорошо ловить рыбу».
Первое мая 1919 г. во Владивостоке прошло не отпразднованным. Под гнетом реакции пролетариат молчал: усиленные патрули союзной милиции и войск ходили по городу и его окрестностям; интервентами приготовлены были в разных пунктах пулеметы...


А. Н. Яременко: Заметки из подполья, г. Владивосток, 1919 г. Часть I

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

1 февраля, г. Владивосток, Первая Речка, подполье.
В городе появились субъекты с изображением черепов на лбу и на затылке. Приехал карательный отряд, очевидно — калмыковцы, и остановился на Первой Речке (предместье Владивостока). На вагонах, в которых помещаются каратели, — крупные надписи: «С нами бог и атаман!» Пресса черная чернеет... Меньшевики и с.-р. заметно полевели, т. е. почувствовали кое-какие из своих бесчисленных грехов, поумнели.
[Читать далее]2 февраля
Настроение рабочих и крестьян приподнято слухами: «Челябинск взят, Красная армия идет к нам на помощь, колчаковщина разлагается». Спекуляция во всем и везде достигла небывалых размеров. «Спасители России» (союзники) организовали железнодорожную миссию для контроля и руководства Сибирской магистралью. Еще бы? Им нужна артерия страны, чтобы высасывать кровь трудящихся.
3 февраля
В Амурской области японцы хозяйничают, гонят большевиков в тайгу, разоряют села, жгут избы. В Благовещенске находится главный штаб японских войск, «геройски спасающих» Амурскую область. Но японцам победы стоят жертв: во Владивосток прибывают вагоны с трупами японских солдат. Везут их в страну Восходящего Солнца для демонстраций перед народом о зверствах русских большевиков. Грузчики не хотят грузить эту «говядину» на пароход даже за плату: «одна иена с туши».
4 февраля
Владивостокские черносотенцы и торговопромышленники ожидают прибытия атамана Калмыкова. В Хабаровском калмыковском отряде произошел бунт: 40% отряда оказались красными: они убили командиров и с оружием перешли в американский лагерь. Их изолировали на «Красной Речке». Калмыков требует от американцев выдачи бунтовщиков, но демократы-янки в качестве революционеров поддерживают сторону восставших, обвиняют Калмыкова в дикости, зверстве. Русские дальневосточные черносотенцы-монархисты пользуются случаем, пускают в ход погромную антисемитскую агитацию, проливают крокодиловы слезы о том, что союзники не поддерживают атамана Калмыкова в его самоотверженных героических мерах, направленных ко «спасению Великой России», ругают «друзей-спасителей» и воскуривают фимиам только единственной стране — Японии.
5 февраля
Союзническая контрразведка действует вовсю. На Первой Речке производят обыски и аресты среди рабочих железнодорожных мастерских и служащих. Тюрьма переполнена. Международная столовая на Первой Речке была оцеплена американцами, которые выставили пулемет, ловили большевиков... Калмыковской разведке союзники все-таки не дают воли, а то она разделалась бы с владивостокскими коммунистами; впрочем японцы — опора для калмыковщины: они-то и не постеснялись бы...
6 февраля
«Дальневосточная Окраина» сегодня не вышла. На Сучанском руднике рабочие прекратили работу, многие из них ушли в села. В с. Петровке милиция отобрала у крестьян шинели. По долине реки Сучана революционное крестьянство восстало против хорватовских властей и отрядов. По всему громадному Ольгинскому уезду организуются партизанские отряды. Хорват разослал пять карательных отрядов по уезду. Эти отряды представляют из себя разный сброд: китайцы, корейцы, белогвардейцы, калмыковцы, казаки. Настроение в городе среди рабочих масс тяжелое, выжидательное.
7 февраля
Даже в «Далекой Окраине» и «Голосе Приморья» начинают писать о восстаниях... Союзники пока не вмешиваются. Они выясняют, определяют... Крестьянство гонит попов-колчаковцев и земских ораторов-меньшевиков. С.-р. и меньшевики что-то еще думают сделать, — они ведь воображают себя «особенной категорией» мессианской, готовы крестьян морочить заново.
8 февраля
Закрыта наша газета «Рабочий Мир» за стихотворение тов. Ярославского: «Расстрел тт. Суханова и Мельникова» и вообще за возбуждение народа. Союзническая железнодорожная миссия держит нос по ветру, норовит, как бы не «упустить экономическую помощь Сибири»...
Союзники начинают вывозить некоторые грузы из владивостокского порта: а почему же не воспользоваться моментом? Добро Хорват продает, деньги нужны для спасения Колчака.
9 февраля
Население Сучанской долины терроризовано колчаковцами и спешно организует партизанские отряды в сопках. Калмыково-хорватовцы порют, расстреливают, сжигают. Пароход «Защитник» стоит на парах в бухте «Золотой Рог» для целей правительственных. Усиленно выпускаются колчаковские бумажные деньги, которые почти ничего не стоят. Иена, доллар — вот победители на дальневосточном рынке! Оклады чиновников растут. Колчаковские заправилы и русская буржуазия старается «пожить», чувствуя свою погибель.
10 февраля
Чехи теперь у японцев на узде: международный жандарм выполнил свою роль, его место занимает более сильный японский самурай. Колчак пятится назад. Союзники не дают ему достаточных ресурсов, не верят, испробовали ход, убедились в риске. В гор. Владивостоке, очевидно, калмыковцам и семеновцам хозяйничать не дадут: престиж консульского корпуса нужно же удержать на должной высоте, а эти белобандиты слишком плохо себя зарекомендовали и с моральной стороны.
11 февраля
Рабочие поняли предательскую роль правых социалистов. Сегодня мне пришлось наблюдать в Народном Доме, как рабочие взяли эсера Выхристова, члена учредиловки, «в переплет»: — «Г-н Выхристов, вы хорошие слова говорили мужичку, по деревням путались, а, добившись звания члена У. С., прямо к буржуазии и помещикам перешли…» Рабочие замкнули Выхристова в тесное кольцо. Он вертелся, огрызался: — «Что мне ваши мужички? вы разорили Россию»... Рабочие бросили ему обвинение за обвинением. Выхристов удирал, застегивая свою роскошную шубу.
12 февраля
Кажется, «друзья-союзники» думают серьезно ретироваться, видя, как лопается колчаковщина и как остался на бумаге их контроль над Сибирской магистралью. Но японцы себе на уме: аппетит у них разгорелся, — как упустить момент?.. Владивосток блестит формами всех наций. Гражданские моды — точно в Вене. Кинотеатры, кафешантаны кишат буржуйней. Что ей дороговизна? Все легкое приплыло к берегу Великого океана и пирует-разлагается, смердит. «Наживай миллион на миллион. Наслаждайся жизнью. Лови момент!..» — вот лозунг владивостокских прожигателей жизни.
13 февраля
Закрыли рабочую газету «Труженик» по распоряжению коменданта Бутенко. Японский штаб выжил Ц. Бюро Проф. Союзов из купленного у Хлуднева японцами здания; Ц. Б. П. С. приютилось в Народном Доме. …отряд колчаковцев-офицеров с придатком казаков и фронтовиков-солдат численностью до 300 штыков прибыл на Сучанский рудник по требованию управляющего рудником черносотенца инженера Егорова... Колчаковцы заняли села. Партизаны ушли в сопки. Бандиты секут стариков, настаивают на возвращении молодежи из сопок и сдаче всякого оружия, грабят, жгут, расстреливают, объявляют мобилизацию, берут лошадей и провиант...
В д. Хмельницкое бандиты дали учительнице за большевизм и за то, что муж ее, учитель, организовал партизанский отряд, 50 плетей... Крестьяне начинают разбираться, что такое земство и его созидатели меньшевики, которые подготовили хорошую почву для реакции.
Рудничный рабочий тов. Шилов передает: «В карательном отряде Смирнова — вся дрянь собралась; половина офицеров, остальные китайцы, корейцы и русская уголовщина. Для них важно пограбить, подкормиться, убивать... Все они оборваны, многие солдаты почти босы, голодны. Карательные банды уже объели все деревни и села, близко лежащие к линии Уссурийской железной дороги. Рабочие Сучанских каменноугольных копей дружны, готовы идти на смерть за красное знамя».
Японцы подвозят все новые войска во Владивосток и в то же время поговаривают об эвакуации и невмешательстве в русские дела.
На Русском острове исчезают рабочие, арестованные колчаковцами. Центральное Бюро Проф. Союзов не может разыскать многих товарищей. Делегатов от сельских обществ, прибывающих к 1 консульскому корпусу, арестовывает колчаковская охранка. Меньшевики и эсеры трусят: небось присмирели. Чехо-словаки не проявляют активности: они теперь всецело занимаются вопросом перевозки своих войск морем в Чехию... Монархические рептилии: «Дальний Восток», «Голос Приамурья» и «Моя Газета» ужасно клевещут и на своего дядюшку Вудро Вильсона, на всю «жидовскую Америку» и на союзников, которые изменили истиннорусским интересам. Но зато они поют гимн самураям и думают только при помощи «искренно-честного и благородно-рыцарского друга русского народа» Японии спасти Россию от немцев и большевиков. Сыплются от генерала Иванова-Ринова обязательные постановления: не разрешаются никакие общества, кроме, конечно, торгово-промышленных. Преследуются собрания, митинги...
Командующий войсками Иванов-Ринов издал приказ-закон, карающий до 3-х лет каторги и до 5.000 руб. штрафом за распространение ложных сведений, подрывающих престиж властей русской армии и предающих дело Великой России.
14 февраля
Буржуйчики и черносотенцы вовсю ругают Америку: подвела! Бить ее с японскими самураями собираются.
15 февраля
Карательный отряд генерала Смирнова имеет штаб в с. Фроловке, которая оцеплена колчаковцами. Белобандиты разгуливают по селам. Партизаны растут, как грибы. Стариков допрашивают, учат шомполами и нагайками уму-разуму и — патриотизму. Но фроловцам удалось послать сообщение в другие села, как расправляются с ними колчаковцы. В д. Перетино, Голубовке, Екатериновке, Новицком организованы партизанские отряды преимущественно из молодежи. Учителя помогают крестьянам организовываться... Земская милиция, состоящая из колчаковцев, уговаривает крестьян сдать оружие и признать власть Колчака, но ее не слушают, арестовывают и отправляют подальше, за пределы волостей или в царство небесное. За грубые слова Смирнов проучил суданских мужичков шомполами по мягким частям, чтобы они не забывали уважения к властям.
Сельские кулаки-пауки призывают колчаковцев на защиту, ими руководят попы...
В Ново-Литовской, Душкинской, Петровской и Ново-Нежинской волостях крестьяне восстали против белых; организованы партизанские отряды. «Только японцев опасаемся. А то мы бы их сразу, дочиста изничтожили бы. Жаль, что милицию всю сразу не перебили: она нам много напакостила, те же колчаковцы, только мы думали: раз земская милиция, значит народ наш, а оно и земство-то колчаковское...»
Управляющий Сучанским рудником, черносотенец Егоров, собрал рабочих и сказал речь:
«Ну, как вас теперь называть? Товарищи? — Нет: я вас назову — господа!
Господа! Пришел карательный отряд генерала Смирнова. Он имеет своей целью установить порядок, власть, отобрать разграбленное имущество, а главное: окончательно очистить уезд от большевизма. Нужно навсегда выбить из мужичьих и рабочих голов эту дурь — большевизм, которую немыслимо когда-либо осуществить на земле. Работайте как следует, продолжайте свое полезное для отечества дело. Я три недели прожил во Владивостоке и не мог разменять денег, поэтому буду вам платить купонами за моей подписью. Я распоряжусь, чтобы эти купоны принимались в рудничных лавках».
Кто-то из рабочих во время речи этого черносотенца крикнул: «Бандит, мародер, кровопиец царский!» Егоров вызвал карателей. Американцы взяли охрану Сучанского рудника на себя, не пустили колчаковцев. Еще бы! Сучанский рудник — лакомый для них кусок. Он может снабжать антрацитом не одну эскадру... Почему же не «охранять самостоятельно, в целях спасения России»?
У крестьян пока имеется уверенность, что союзники не допустят разорения сел: они еще не видали на деле, как союзники поступают. Увидят. Мужичок любит «наглядность»...
Владивостокский воинский начальник расклеил объявления о призыве фельдшеров, врачей, унтер-офицеров, военных чиновников. Но на мобилизацию означенные чины не идут. Колчак удирает из Омска. Дальневосточные черносотенцы произвели Вильсона К° в большевики, усиливая травлю их в своих газетах-рептилиях...
На Сучане порки и расстрелы продолжаются.
16 февраля
В Уссурийском казачестве образовалась трещина: слишком нагло и преступно действует Калмыков, устроивший террор и среди казаков. Возле Калмыкова сгруппировалась всякая уголовная тварь. Американцы пока не вмешиваются в дела карательных отрядов на Сучане. Японцы же послали подкрепление на Сучанский рудник... Разрешено пить и торговать всяким питием. Приморье, конечно, выпивало и в запретное время: японский контрабандный спирт и китайская суля были в изобилии, но теперь идет распивочная вовсю.
17 февраля
Подслушал в вагоне разговор.
Полковник: «Еду к командиру дивизии, телеграфно вызван, не успел закончить своего дела»...
Офицер: «И чего вы туда в сопки полезли? Осиное гнездо растормошили По-моему, не нужно было туда лезть, другие выходы имеются».
Полковник: «Да, конечно, горная страна. Черт их в этих дебрях поймает! Мы только в селах и хозяйничаем, а выйдешь из села со всех сторон палят, надрезными пулями сволочи запускают и стреляют лучше наших солдат, бестии! Здесь нужна порядочная сила, знание местности. Трудно ориентироваться: подойдешь к сопкам, а они уже с другой пачками жарят, на своего же брата, мерзавцы. Придется прямо сжигать села со всем их отродьем».
Офицер: «Нет, я думаю, что не с того конца мы начали, пересолили, с мужичком так обращаться нельзя, да и не к чему: есть много средств и мер чисто мирного характера»...
Полковник: «Что это вы? Наверное большевизмом заразились, наладили одно... Дела бы наши шли хорошо, но одна беда: солдат нет настоящих, а что есть — сплошная дрянь! Их на позиции при соседстве устойчивых частей еще можно использовать, а в сопках с партизанским бандитизмом они не годятся. Их бьют и оружие забирают: снабжаем бандитов оружием…»
В Шкотове колчаковцы погружались в вагоны театрально: подавались вагоны в тупик, далеко от станции, набрасывали в вагоны дров, солдаты становились у приотворенных дверей. Когда эшелон проходил станцию, поднимался в вагонах стук, крик, песни; стучали поленьями, как будто в вагонах было много людей...
Белобандиты собирают сходы, требуют выдачи оружия и признания власти Колчака, вводят круговую поруку, терроризируют население. В школах занятия прекращены, учителя идут в партизанские отряды, а лояльные бегут в город. В д. Казанке колчаковцы арестовали учителя Михайлова за то, что последний спросил ворвавшихся на урок бандитов: «почему они нарушают занятия в школе?». Белые хотели его расстрелять. Михайлова спасла его жена ценой продолжительных слезных просьб перед начальством. Военно-полевой суд в отряде Смирнова работает вовсю: составляется список большевиков и прочих вредных элементов Ольгинского уезда, подлежащих «выписке в расход»... Эти действия карателей революционизируют деревню.
Большой революционный сдвиг наблюдается в среде сельского учительства, отсталого в политическом отношении: эсеровщина, меньшевизм, учредиловка испаряются из голов сельской интеллигенции под прессом реакции...
Крестьянина д. Краснополья Бегункова бандиты присудили к расстрелу...
Прибыл партизан К. Рослый из с. Владимиро-Александровского, говорит, что в их селе кулаки шпионят и провоцируют вовсю; крестьяне растерялись, молодежь уходит в сопки, колчаковцы секут, арестовывают, пытают, доискиваются большевиков, многих будут судить.
19 февраля
Отряд белых в количестве до 200 штыков с 2 скорострельными пушками и пулеметами медленно и осторожно двигался к селу Владимиро-Александровскому, обстреливая заросли. Вот бандиты поравнялись с партизанской засадой. Партизаны метко дали залп. Часть лошадей у колчаковцев пала, среди белых произошло замешательство, они растерялись. Генерал Смирнов самолично бросился к пулемету и спас положение. Белые подняли бешеный огонь по партизанам, которые, отступая в сопки, брали метко на мушку белых...
После этой встречи колчаковцы начали обстреливать с. Владимиро-Александровское из пушек и пулеметов, подвигаясь к селу крайне медленно. В селе белые произвели массовые аресты стариков, порки, грабежи и насилия...
Белогвардейцы принуждают оставшихся в селе мужиков и женщин рыть окопы, обслуживать отряд, снабжать его продуктами и фуражом. Ночью белые уходят на «Спасительную сопку», как в крепость, выставляют кругом пулеметы...
Днем белобандиты не выпускают из села никого, грабят, объедают крестьян. Кулаки шпионят, работают вместе с белыми. Во время белобандитского нападения женщины с детьми прятались в лесах, на холоде погибало много ребятишек.
20 февраля
Чем больше карают колчаковцы, тем быстрее растут партизанские отряды. Ненависть к колчаковщине и интервенции усиливается...
В шкотовских казармах колчаковцы расстреливают пленных красноармейцев, среди которых свирепствует эпидемия тифа, частями их куда-то увозят...
Военно-полевой суд белых приговаривает к расстрелу десятки крестьян... На Сучанском руднике американцы взялись поддерживать порядок сами, колчаковцев не пускают и относятся к их похождениям с недоверием...
На Амуре японцы сжигают села...




А. Н. Яременко: В руках международных жандармов

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

Чехи идут быстро. Японцы действуют вслед за чехами, «фиксируют спасение Великой России»... Под Никольском тела убитых большевиков долго не убираются в назидание потомству и на страх рабам...
26   августа
Чехи хозяйничают, недаром они заявили мне, что «Чехо-Словацкий Национальный Совет теперь — все, вы должны ему покориться». Информации из Владивостока подтверждают, что Владивостокский Совдеп арестован чехами.
[Читать далее]29   августа
Село Владимиро-Александровское. Квартиру окружили милиционеры. Вскакивают в комнату, кричат: «руки вверх!»; объявляют об аресте, обыскивают. Начальник земской милиции, Ермаков (белогвардеец) самодовольно улыбается, говорит: «ага, попались, большевики!» Ставят усиленный караул... «Что вас заставляет меня караулить?» — обращаюсь я к часовому. — «Да что же? — на службу не брали, значит, как фронтовика, я голодал, а теперь порешил: лучше я тебе шею сломлю, да покормлюсь»... Входит пучеглазый и, как видно, очень трусливый чешский офицер. Я спрашиваю его, не он ли меня арестовывает? — «Да, ето мы рестуем, теперь чехи — все, вот вам моя бумага, вы посмотрите и большэ минэ ничего нэ говоритэ!» Я прочел длинный мандат на имя начальника чехословацкой контрразведки поручика Юрашека, выданный чехословацким штабом для производства арестов, обысков, конфискаций и т. д. Вошли еще два чеха, низенькие, плюгавенькие: один рыжий, а другой черный. Лица их изображали самодовольство и наслаждение. Они отдавали приказания земским милиционерам, принялись рыться в моих книгах, бумагах, вещах. Меня повели под штыками к арестному дому. Возле почты и высшего начального училища, в котором я работал четыре года, учил сотни крестьянских детей, мы встретились с тт. Александром и Федором Гриних и тов. Мандриковым, бывшим членом Учредительного Собрания. Их вели конвоиры. Я приветствовал товарищей. Чех-офицер крикнул: «Я считаю раз! Большэ нэ считай! Стрэлат будим! Никакой разговор!»... Нас заперли в грязные камеры владимиро-александровской тюрьмы... В «волчек» заглядывали милиционеры и чехи, смеялись, прыгали. Вообще отряд милиции, появившейся во Владимиро-Александровском, состоял из всевозможных буржуазных подонков, которых называли хорватовцами... Приходила тов. Ираида и сообщила, что чехи взяли мои фотографии, рукописи, книги, вещи, а земская милиции произвела настоящий грабеж.
30 августа
Меня водили в милицию на допрос. Контрреволюционер Котляр, совместно с начальником хорватской милиции Ермаковым, предъявили мне обвинение в несдаче школьного имущества, которого я никогда и не принимал. Черная сотня ищет уголовных прецедентов. На мои объяснения присутствовавший чех-офицер заявил: «такого чэловэка нужно казнить! он нэ признает власти, это бальшовик!»...
Завтра нас повезут па пристань «Ченью-вай» для отправки во владивостокскую тюрьму. Усилили караулы под окнами и у дверей. Дежурит чешский офицер. В уборную водят под конвоем. Жителям запрещено ходить вблизи тюрьмы. Крестьяне трусят. Кулаки-пауки и, чинуши рады, торжествуют, ходят к чехам с доносами. Целую ночь проговорил с тов. Мандриковым, забыв, что мы в тюрьме... Засыпая, я думал: «В прошлом году я предлагал эту тюрьму переделать в народный дом, и это могло бы осуществиться, но оказалось, что эта тюрьма пригодилась еще и для меня».
11 сентября.
После обеда нас вывели на улицу и усадили на двух телегах. …на каждом возу село по четыре штыка и по чеху с браунингом. Чех положил свой браунинг перед собой на плащ и самодовольно посматривал на нас и на браунинг. Оказывается, что в дорогу чехи взяли особую охрану из хорватовцев. Тронулись. Возле здания милиции остановились. Лесной кондуктор Палуев, бежавший из Евр. России белогвардейский офицер, фотографировал нас по приказанию чехов. Молодые учительницы стояли возле телеги, боялись сказать слово... Во Владимиро-Александровске остается несколько чехов, как представителей «новой всероссийской власти». Они хотят, поймавши головку, арестовать остальных большевиков. Тронулись в дорогу. Возле дома Бориса Туболова стояли наши: Андрей Андреевич Крыжановский (старик), Петр Сергеевич Горбачев (оба впоследствии убитые колчаковцами) и семья Туболовых... Женщины плакали...
Старик Андрей Андреевич Крыжановский подал мне руку и громко сказал: «Теперь на нами очередь!» Чех, вытаращивши красные кроличьи глаза, ткнул его браунингом в грудь и крикнул: «Пашэл! Я еще гавору раз! Потом — стрэлай!»... А. А. Крыжановский попятился назад. Отвратительная рысья морда со штыком выскочила из-за телеги и набросилась на А. А. Крыжановского, направляя в него штык и крича: «Пашол вон, пашол вон!»... За речушкой «Владимировкой мы встретились с крестьянами Василием и Костей Горбачевыми так, что телеги проехали почти вплотную мимо них. — «До свиданья!» — Полицейская рожа рявкнула: «Прочь с дороги, хулиганы! Я вам дам прощанье!»…
Под поросшую небольшим лесочком гору мы шли пешком, чех кричал: «Тышэ, нэ растягывай! Смотры пэрэд!»... Чех заговаривал со мной. Я предложил ему остановиться в корейских фанзах, ибо пароход будет утром. Чех взбесился, заорал, приставил браунинг к моему виску. Милиционеры не понимали в чем дело и тоже орали. Через несколько минуту чех пробовал объяснять мне: «вы, гасподын учитэл, находитэс в моей влади, я вам магу пулу в лоб, наши так с бальшовыками дэлают!»...
12   сентября.
Глухой пароходный гудок разбудил нас в 4 часа утра... Поднимались на грязнющий пароходишко «Чифу». Матрос в белой куртке, проверявший билеты, кричал конвоировавшим нас милиционерам: «Да снимите штыки-то, людей попорете, разини, снимайте же!»... Спускаемся в трюм. Здесь вонь, удушье, грязь; людей, как сельдей в бочке. Для нас освободили угол. На нарах возможно только лежать...
Мы теперь находимся под конвоем чехо-словацкого штаба и идем на допрос в штаб, а потом — в тюрьму... Здесь цвет чехо-словацкой военщины и буржуазии, головка международной жандармерии. Блестят знаки отличия, формы, золотые погоны японских офицеров. Чехи держат себя олимпийцами. Пишут, разговаривают — распоряжаются, хозяйничают в русской стране...
...жандарм обыскивал вещи и одежду до ниточки, резал хлеб на кусочки. Каждому арестованному он делал замечание и давал чувствовать, что он начальство. Обыск закончен. Нас ведут в противоположный корпус, в срочные карцера, на 4-й этаж. Жутко в каменном мешке за громадной железной дверью. В общей камере нас собралось человек 50, большинство красноармейцы-большевики. Окна без стекол. Цементированный пол скользкий от грязи. Знакомимся. По коридору можно ходить до клозета и обратно, не засматривая в окна. Предупреждают, что часовой иногда бьет прикладом... Визави — две камеры с чехами, красноармейцами-большевиками. На другой половине этажа смешанное население: чехи, мадьяры, немцы, бывшие в Красной армии, и всякие подозрительные, революционные. В третьем и втором этажах — одиночки. В нижнем этаже — карцера: темные, мокрые ямы... В нашей камере только один не большевик, «человек без пальцев на правой руке», выругавший чехов «по матушке» для того, чтобы попасть в тюрьму...
24   сентября
Я познакомился с чехом-большевиком красноармейцем Гатунеком... «…Русский штаб во Владивостоке чехи при помощи англичан взяли. Английский консул пулемет на крыше своего консульства в русский штаб наводил и стрелял. Они чехам давали и бомбы, и патроны. В чехо-словацком Национальном Совете вы знаете кто сидит? — все буржуи: Гирса, Павлу, доктора, профессора, адвокаты, кровопийцы... В чешском штабе тоже все буржуйня, помещики. Там нет ни одного трудящегося с мозолями — пролетария. Они нас в России обманули (с Массариком уговаривали), будто ехать на французский фронт. Я этот обман чувствовал. Товарищи в Пензе мне говорили: «брось буржуазию, нас в России 50 тысяч чехов-большевиков остается, Советскую власть держать будем и в Чехии Советы устроим». Не послушал, дурак, домой хотел — своих видеть. Поверил буржуям, поехал. А когда по Сибири они стали бить русских крестьян и рабочих, я сразу перешел в Красную армию, чехов бил, много бил и еще буду бить! Я не боюсь смерти. Они меня в свою армию приглашают, я плюнул им в глаза. Скоро повезут нас в Иркутск на полевой суд. Пускай стреляют. Я умру за рабочее дело... Знаю, как работать у буржуя за крону в день»...
5 октября
Говорили о Калмыкове, об его зверствах, проявленных в г. Хабаровске и др. местах. Калмыков уничтожил несколько тысяч революционеров. Это выродок буржуазии милитаризма и черносотенства. Эту пакость выдвинула подлая японская военщина, специально для подготовки Д. Востока к японской аннексии.
6 октября
На прогулке я разговорился с молодым украинцем, у которого лицо было покрыто синяками. Он служил в красных ротах под г. Никольском. В Хабаровске спасся от калмыковских палачей, хотя ему дали 50 плеток, выбили зубы, содрали все до рубахи, пустили голого. Кое-как в рубище добрался он на Иман домой. Жена рассердилась пошла к чехам и выдала. Чехи привезли его во владивостокскую тюрьму. «Она, дрянь (жена), и хлеба мне тамонька на Имане в кутузку приносила; плакала, начальника просила, чтобы меня отпустили. Я ей хотел, было, тем хлебом в морду бросить. Да стоит ли? Потерплю, а с ней не буду жить!»…
8 октября
Сегодня разговорился со старым матросом Коваленко. Он был присужден к вечной каторге за восстание на «Потемкине». Одиннадцать лет просидел в каторжных тюрьмах: побывал почти во всех тюрьмах России, рассказывал про ужасы Александровского централа. Пробрался из Самары через фронт. Чехи арестовали его позавчера на Владивостокском вокзале, «по внешнему виду»...
Калмыков приводит в исполнение колчаковско-хорватскую систему, т. е. уничтожение 40% населения, рабочих и крестьян, — «спасает Россию от гибели». О хабаровских истреблениях большевиков поступают все новые вести, калмыковские застенки действуют вовсю.
9 октября
Прибыло несколько товарищей из Николаевска на Амуре, их арестовали чехи на пароходе... Чехи допрашивают в день 4-6 человек, а нас собралось более 500. Когда же дойдет очередь? Впрочем, чешские следователи говорят, что мы временные у них гости, и что они не имеют возможности скорее разбираться в делах. Сегодня часовой разогнал всех по камерам, не подпускал к коридорному окну. Не дают воды. В уборной вонь, грязь, параши не очищаются в течение недели... Из переданных нам вещей жандармы безбожно крадут все: вчера сестра А. Гриниха передала ему белье, часы, съестное, но он ничего не получил.
10 октября
Очевидцы рассказывают о зверствах калмыковцев: «На ст. Хабаровск калмыковец перерубил рабочего пополам. На многих железнодорожных станциях рабочих пороли нагайками. Снимали все: одежду, сапоги, белье. Иногда голому предлагали тряпье. Казаки грабят и увозят награбленное домой. В банде Калмыкова собралась преступная тварь. …грабят, насилуют... Японцы снабжают Калмыкова всем. Такую же роль играет в Забайкалье Семенов и Хорват в Маньчжурии...
«Если бы не друзья союзники, а главное — не японцы, то чехам не удалось бы двинуться далее Никольска-Уссурийского. Владивосток очистили бы красноармейцы и добровольцы в 10 дней. Чехи были только передовой контрреволюционной силой…» — так говорили товарищи, рядовые красноармейцы...
13 октября
Со мной рядом лежал прибывший вчера чех-большевик Шинделар, сражавшийся против чешской буржуазии во время июньского выступления во Владивостоке. Он говорил: «Мы еще в Киеве, когда Массарик туда приехал, разделились. Дальше Пензы не поехали. Нас обманывали, через Владивосток домой ехать, на французский фронт. Национальный Совет во Владивостоке… спровоцировали Владивостокский Совет... Чешские эшелоны прибывали во Владивосток, настроенные шовинистически, кричали: «Нага татичек Массарик! наши враги большевики!»... Конечно, союзники всему этому помогали. Америка и Англия хитрили, а японцы прямо говорили о беспощадном уничтожении большевиков. Тут еще важно, что чешская буржуазия очень добивалась своего независимого чешского государства. Она получила на это признание вексель от Антанты, ну и оплатила кровью русских крестьян и рабочих, но не только русских... Мы, чешские рабочие, возьмем свое: приедем домой, сразу буржуазию свергнем. В леса уйдем, партизанами будем, пока своего права для рабочих не добьемся...»
Я слушал товарища до утра, мне эти доводы были ценнее всего, я считал их доказательством того, как буржуазия водит за нос рабочих и крестьян, и как путем кровавых опытов они утверждаются в своей классовой пролетарской позиции. Но это сознание даже в революционные периоды растет медленно. Психология раба исчезает не сразу, а в борьбе поколений.
16 октября
Калмыковщина гуляет в крови. В Хабаровске и Никольск-Уссурийске исчезают люди среди белого дня. Схватят калмыковцы, значит, пропал... Калмыковщина вылавливает большевиков...
Сегодня часовой (чех) поставил винтовку и говорил с нами, как товарищ, закуривал, сообщал новости: рост недовольства среди солдат чехо-словаков штабом и Национальным Советом, понимание авантюры...
17 октября
Тов. Мандриков передал, что местная буржуазия настаивает перед чехами на уничтожении совдепчико... Тов. Б. В. Тубалов передал мне записку в посылке: на Сучане чехи и милиция арестовывают большевиков, предъявляя им уголовные обвинения. Колчаковская милиция грабит население.
18 октября
Чехо-словацкая (союзническая) разведка действует вовсю, распространяет свои щупальцы по всей области, деньги на содержание разведки отпускают союзники.
27 октября
Получено известие о прекращении зверств калмыковщины в Никольско-Уссурийском уезде. В г. Никольске на Феничкиной сопке нашли трупы замученного калмыковцами инженера Линдера и других лиц. Труп Лапина нашли на берегу реки с привязанным на шее камнем. Но Калмыков продолжает свирепствовать в Хабаровском и Иманском уездах.
28 октября
Среди чешских солдат растет коммунистическое сознание. Многие часовые охотно разговаривают, называют себя большевиками. Но зато японцы ходят десятками по камерам, созерцают, как диковинку, большевиков. Некоторые макаки показывают винтовками, как нужно колоть кахе-киха, т. е. большевиков. Так их натравили самураи.
29 октября
Холод — замерзаем. Прокурор Шебеста посетил камеры, нашел, что все в порядке...
В тюрьме свирепствует эпидемия индийской лихорадки... Д-р Субботин рекомендует усиленно жрать баланду, проветривать камеры. Я тоже чувствую себя плохо: ноги коченеют. Товарищи сучанцы передали мне всякой провизии, меду, белья, но я получил пустые банки и одну рубаху: жандармы прибрали. Говорят, что на тюрьму не отпускают кредитов, отапливать не будут. Замерзаем.
1 ноября
Утром развернешься из мешка-одеяла, которое покрыто инеем, а ноги не подымаются, закостенели. Морозы, а стекол в окне нет. Чехи на наши заявления говорят: «Тюрьма русская, мы не виноваты»... Эпидемия индийской лихорадки усиливается... Исчезавший на несколько дней, палач Юлинек опять появился, говорит, что его предают полевому суду... Он калмыковец. Чехи отобрали у него большую сумму золотом, лошадь и много добра, подаренного атаманом Калмыковым, как он мне говорил. «Меня обвиняют в том, что я несвоевременно явился в чехо-словацкий штаб…» Юлинек — чистокровный чех, происходит из мелкобуржуазной среды, получил среднее образование, был в австрийской армии. Перешел в русский плен, как и все братья-чехи переходили, спасались... Ехал на Д. Восток — на французский фронт, бить немцев, мадьяр, но стал бить большевиков в Сибири. При словах мадьяр, большевик, немец Ю. приходил в ярость, свирепел. Он готов бить их беспощадно. Жажда наживы тоже руководила им: недаром он ушел в г. Благовещенск на заработки, попал в Хабаровск, словом, промышлял. После переворота 29 июня, когда чехи и японцы дали возможность хозяйничать Калмыкову в Хабаровске, Юлинек сделал себе карьеру. «Я был в военно-юридическом отделе атамана Калмыкова вахмистром, через мои руки проходили все». Первым подвигом Юлинека был расстрел 16 музыкантов военнопленных, игравших в хабаровском общественном собрании, в народной консерватории и в «Чашке чаю».
Юлинек рассказывал мне об этом подвиге с гордостью: «Я эту мадьярскую сволочь знал наперечет, как они русских девушек портили. У меня была записочка с их фамилиями и адресами. Как только атаман Калмыков прилетел в город, я к нему и явился. Он пригласил меня на службу сразу и дал мне приказ: ловить и расстреливать! Я с казаками забрал их всех, как собак: шестнадцать человек вывел в 12 час. дня в сад на берег Амура... Выстроил их над пропастью, казаки приготовились, я скомандовал: пли! так сразу все к чертовой матери в Амур и покатились!» Юлинек произнес эту фразу громко, с наслаждением, геройством. Я молчал, и, видимо, Ю. немножко смутился: «А мне что? мне приказали, я мадьяр буду бить всегда. Это наши заклятые враги, вы знаете, кто такие мадьяры?»... Некоторые из сидевших в тюрьме товарищей насчитывали сотни расстрелов, произведенных Юлинеком.
2 ноября
Как наэлектризованный вскакиваю от холода и бегаю по камере, прыгаю часа полтора, пока отогреюсь. Приучился к холоду, умываюсь льдиной...
Сегодня я был в одиночке Юлинека. Он содержит себя шикарно, видно, что деньги водятся. Завел разговор про расстрелы комиссаров: «На хабаровской станции стояли два товарных вагона. В одном помещался конвой и иногда начальник военно-юридического отдела Кандауров, а в другом — приговоренные к расстрелу. Кто попадал в этот вагон — конец! Приходили ночью, несмотря ни на какую погоду: — «выходи на допрос!» Я часто приводил наряд, приказывали. Их вели за семафор, подальше в поле. Заставляли рыть яму, давали в руки лопаты, хоть не хочешь, а рой! И как это быстро делалось, посмотрели бы? Сразу яма готова (Юлинек улыбался ехидно, мерзко, чувствовался садист-потрошитель...). Потом выстраивали их над ямой, спиной к яме. Шагах в 5—7 стреляли, потому — темно. Падали в яму, моментально их зарывали, утаптывая землю и сравнивали, чтоб и собака не пришла...» — заканчивал нахально и дерзко палач.
«А не помните, кого из комиссаров расстреляли? — «Линаса, с бородой, умный видно был человек, интеллигентный, вежливый, геройский. Пришли мы в час ночи, я вошел в вагон, там было человек 9 старых и молодых, забыл фамилии, разве их всех упомнишь?— Выходи на допрос! Динас посмотрел на часы и говорит спокойно: «Что вы нас обманываете, какой теперь допрос? Знаем, куда ведете!» Пошли. Линас хорошо приготовил яму. Геройски умер. Некоторые плакали, просились, а он сказал: «Пусть живет пролетарий!» Один кричал: «Мы умрем, но передайте Калмыкову, что его смерть у него за плечами». Тут я скомандовал: «отставить! приготовьсь!» Кто-то еще кричал, ругал бога и всех... «Раз!» — Замолкли. Казаки сравняли землю, никто не найдет. «Геройски еще умерла женщина кореянка, была комиссаром образованная, босяками верховодила. После нее остались две девочки. Она приготовила себе яму, говорила, что умирает за свободу трудящихся всей земли, сразу упала от первой пули».
Я спросил:
«А живых не зарывали вы впотьмах?»
«Ну нет, г-н учитель (он узнал мою профессию), этого при нас не было. Я всегда ночью зажигал огонь, смотрел. Если ворочался, кричал, я пристреливал, чтоб не мучился. Живых не зарывали»... При этом Ю., как бы оправдываясь, задал мне вопрос: «вы, г. учитель, были на войне?» — «Нет, не был». — «Вот поэтому и страшным вам это кажется. Побывали бы на войне, и иначе говорили бы. Сколько мы на войне людей перебили! Если жалеть, то что за война? Я бы всех мадьяр, немцев и большевиков перестрелял. Давайте мне их тысячи, и я буду стрелять, как собак, без промаха! Вот атаман — герой; конечно, ему не хватает образования, чтоб фронтами командовать, всем делом управлять. Но он порядок в полку наводит — держись! Геройский человек атаман Калмыков! Не пощадит ни одного мадьяра, немца или большевика. Много учительниц и учителей большевистских выловил, чтобы крестьян глупых не обманывали».
Сегодня привели из лагеря тов. Коваленко, матроса-потемкинца. Оказалось, что его туда водили ошибочно... В лагерях плохо. Совдеп выделен под особый надзор. Проволочные заграждения в несколько рядов, строгости жандармские, побои. Коваленко пришел босой в рубище. Мы собрали ему денег на ботинки. Завтра тов. Коваленко уходит на волю, нет улик. Он направляется в Европ. Россию и на прощанье говорил:
«Поеду в Москву, расскажу, как вы здесь страдаете. Все положу, а доберусь. Буржуя и белогвардейца не пощажу: буду мстить за то, что они нас в эшелонах смерти от Урала до Владивостока мучили. Там люди умирали от голода и жажды в собственном навозе…»
Юлинек… рассказывал мне, что атаман Калмыков уже генерал.
Росту он маленького, все равно, как ученик. Редко он бывает веселый. Офицеры все всегда спрашивали: «Ну, как атаман?» — Ну, а у атамана привычка: если сердит, то козырек надвинут на нос, закрыты глаза, а весел — фуражка на затылке. Приводят, бывало, человек 50 большевиков, атаман подходит и кричит: «Мадьяры, три шага вперед! считай: раз, два, три»... Потом призывает офицера, приказывает: «через три минуты расстрелять эту сволочь!» Их отводят в сторону и тут же расстреливают. На первых порах много мадьяр и немцев порасстрелял. Один раз атаман пошел в военный лазарет. Там лежал раненый офицер N., бывший в большевистской армии. Атаман спросил: где такой-то? — Я здесь, г. атаман! — Кто ты? — Я русский офицер. — Ты офицер? — Да. При этом офицер вынул из кармана свои погоны. Атаман выругал его по матушке и направил браунинг, но оказалась осечка. Офицера взяли в юридическое отделение и ночью расстреляли. Кто попадался атаману — пропал. Пришли к нему барышни и барыньки просить о помиловании их мужей и женихов — мадьяр. Ну, он их и принял же: «Вы к кому пришли? о чем просите?.. А, вы (ругательство) таскались с мадьярами, а теперь пришли их выручать. Вон, а то я вас велю нагайками расписать» (ругательства).
«А мы все в штабе, офицера, бока надрывали со смеху, как он их принимал. У него сразу. Долго не разговаривает. Потом атаман и приказ такой издал против мадьярских жен». Юлинек восхищался этими поступками атамана. (Примечание редактора: В Хабаровске по приказу атамана Калмыкова было много случаев порки нагайками женщин, приходивших просить за арестованных. Все зависело от настроения атамана).
«В тюрьме у Калмыкова не то, что здесь. Неделями сидят без хлеба, никакой передачи, никаких свиданий. Кандауров все принимать велел, но не передавал. Заберут в тюрьму, трудно добиться, куда денется человек. Я многим помогал: передавал письма, выручал. Но хорошо еще, если попадешь в тюрьму, а не в вагоны, там — верная смерть. Атаман — честный человек. Вот я вам расскажу один случай: приехала из гор. Благовещенска на пароходе одна дамочка, красивая женщина, Дурыкина, пароходы свои имела. Кандауров ее арестовал, деньги отобрал и вещи, изнасиловал, а потом, чтобы следы скрыть, посадили и ее в вагон. Ночью я пришел с казаками, — «выходи на допрос». Вижу, женщина одна между комиссарами-большевиками, ужасно плачет, падает, не может идти, говорит: «Господи, что же это такое? Меня никто не допрашивал, я ни в чем не виновата... отнимают жизнь»... Горько плакала. Жалко мне ее стало. Я ей говорю: останьтесь здесь с казаком, я скоро приду, выясним в чем дело. Успокойтесь, живы будете. Покончили с комиссарами, иду к ней... Говорю ей: идите со мной к атаману, расскажите смело все, поклонитесь ему в ноги, он для вас сделает снисхождение. Она боялась Кандаурова, но все-таки пошла и все подробно рассказала атаману. Атаман на другой день велел расстрелять Кандаурова. Не хотелось ему умирать, просился. «Все, — говорит, — вам отдам». Но волю атамана боялись нарушать. Расстреляли Кандаурова там же в поле, но яму для него казаки приготовили. Как он не хотел умирать! Много богатства нажил, ну и много уничтожил людей зря.
Нет, что ни говорят, а атаман Калмыков справедливый человек! Он меня очень любил, подарил мне форму, произвел в чин, дал первейшую лошадь, жалованье. Хорошо мне жилось на службе у атамана...»
Я убедился более в том, что Юлинек служил у Калмыкова с целью наживы, как и все его бандиты. Они обогащались убийствами и грабежами... Юлинека скоро выпустили, т. е. дали ему новое поручение — убийство тов. Кости Суханова, председателя владивостокского Совдепа. Товарищи, сидевшие в лагере, видели Юлинека… в числе 4-х конвоиров, взявших К. Суханова и Мельникова из лагеря военнопленных на Первой Речке в 4 часа утра 18 ноября 1918 года для препровождения (будто бы) их в тюрьму на допрос к русскому прокурору.
4 ноября
Теперь каждый чех не-большевик, одетый в американское обмундирование, откормленный русским хлебом, смотрит шовинистически, свысока на русских; чешская буржуазия считает русских некультурными, а о себе и своей «высокой культурности» она чересчур высокого мнения.
6 ноября
На прогулке чех-часовой чуть было не заколол т. Васильева, который остановился против ворот и переговаривался с женой. Часовой подскочил к нему и подставил штык к сердцу. Немая сцена на наших глазах. Мы шумели. Озверелый чех окаменел с винтовкой в руках, еще минута и... ему хотелось крови... Это тот самый чех, который загонял нас прикладом в камеру, не позволял ходить по коридору.
9 ноября
Ко мне приходил тюремный врач т. Розенкевич, убедился, что я замерзаю не на шутку: 18-й день, как мои ноги коченеют. В груди чувствуется боль...
На прогулке разговорился с тов. Поповичем — сербом, бывшим командиром на Амурском красном фронте против чехов и японцев. Его арестовали калмыковцы в Сахаляне при содействии японцев. Мучили, издевались, везли во Владивосток и били на станциях. Обобрали до нитки. Во Владивостоке сербы-черносотенцы хотели устроить над ним расправу, несмотря на то, что среди них был зять и родная сестра Поповича. Брат Поповича, командир на итальянском фронте, прислал телеграмму, поддерживая заключение П. в тюрьме, чтобы он не занес большевизма на Балаканы.
14 ноября
Ирман сообщил о том, что в тюрьме заводится старый режим, а в городе рабочие организуются, недовольны чешским насилием. Прибывают эшелоны смерти, т. е. запломбированные вагоны с пленными красноармейцами с уральского фронта. Люди, как тени. В вагонах они умирают от голода и жажды... Даже буржуи ругаются, что людей так мучают. В вагонах есть женщины и дети. «Вот она белогвардейщина, что выделывает, во как учит нашего брата!» — подчеркивал Ирман.
21 ноября
Янонцы пришли нас проведать… они оказались бывшими рабочими. Большевикам они сочувствовали, свое начальство недолюбливали. Особенно были недовольны материальным положением: японский солдат получает 1—2 иены, пачку печенья, пачку папирос в месяц, а японский офицер имеет до 400 иен и более при разных добавлениях натурой. То же самое и на японских фабриках: капиталисты наживаются, с жиру бесятся, а рабочий на 35—60 иен не живет, а медленно вымирает.
23 ноября
Японцы сообщили, что они уезжают домой… на Первой Речке заразилась большевизмом целая японская рота, ее увозили на броненосец… и в море расстреливали.
26 ноября
Тов. Попович рассказывал мне свою биографию...
Наступила война 1914 г. Австро-венгерцы напали на Белград. Тов. Попович ушел воевать. На дикие зверства австро-венгерцев и немцев сербы отвечали не менее дикими: «обдирали кожу с мадьяр и пускали домой, — что их держать в плену!..» Это было увлечение войной.




Степан Серышев: Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

В Забайкалье атаман Семенов объявил себя диктатором, присвоив себе звание «походного атамана всех казачьих войск и главнокомандующего русской армией на Д. Востоке». В конце сентября в Забайкальскую область были введены японские войска... Из всех претендентов на престол диктатора дальневосточной окраины целям японской политики как нельзя лучше соответствовал Семенов, еще в Маньчжурии продавшийся японцам за деньги и оружие. Союз был заключен. С этого момента начинается кровавый разгул атамановщины.
Япония ввела свои войска под предлогом восстановления порядка и государственности в России; фактически же она произвела оккупацию края, полагая со временем обратить дальневосточную окраину с несметными природными богатствами в свою колонию. Дабы в конечном счете достигнуть захватнических целей, японцы на первых порах осуществления своего плана поставили ставку на междоусобную гражданскую войну, поддерживая атамановщину во всем ее кровавом разгуле... Перед отправкой экспедиционных войск японское правительство снабдило каждого солдата книжкой-памяткой, в которой, кроме сотни-другой русских слов, были обозначены и политические партии... Против слова «большевик» стояло: «подлежит уничтожению». И японский солдат строго выполнял этот пункт памятки.
[Читать далее]Семенов.
…Пробравшись в Харбин, Семенов бродил по притонам и злачным местам города, пьянствуя и развратничая. Харбин после Октябрьской революции превратился в центр слета отечественной контрреволюции, возглавляемой генералами Хорватом и Гондатти. Осмотревшись в Харбине, Семенов начал вербовку всех, кто считал себя обиженным большевиками. В короткое время имя Семенова стало осью, вокруг которой завертелись грандиозные планы харбинских «возродителей единой России». В Харбине не было недостатка в так называемых представителях союзных стран с карманами, полными золота, кои усиленно искали авантюристов для борьбы с Советской властью. В числе этой почтенной кампании был и агент французского правительства П. Буржуа, который и остановил свой выбор на Семенове, снабдив его деньгами для организации «Особого маньчжурского отряда». С этим-то отрядом, укомплектованным из разных племен, Семенов в марте 1918 года выступил из пределов Манчьжурии на борьбу с Советской властью. Умственно ограниченный, упрямый, Семенов возомнил себя «великим человеком», самой судьбой предназначенным сыграть роль Наполеона в русской революции. Возможно, что в период своего владычества семеновские грезы витали и около трона, покинутого Романовым. «Чем черт не шутит во время революции! Называл же себя Семенов великим князем Монголии и кавалером ордена пророка Магомета!» Пример неподчинения Колчаку говорит о желании Семенова быть «больше, чем походным атаманом». С первых шагов своего правления Семенов, поощряемый японскими инструкторами, ввел институт застенка со всеми атрибутами средневековой инквизиции. Главными мастерами «заплечного дела» Семенов назначил следующих лиц: 1) барона Тирбаха, человека звериной свирепости, начальника карательных отрядов и страшных бронепоездов; под его же непосредственным ведением находился и ужас всего Забайкалья, Макавеевский застенок; 2) полковника Сипайло, расстрелявшего и замучившего сотни революционных работников. Последний пользовался особой благосклонностью Семенова. Целые эшелоны с пленными красноармейцами, следующие в Приморье в концентрационные лагери, целиком уничтожались из пулеметов бронепоездов. В Троицкосавских казармах было застрелено до тысячи подозреваемых в большевизме... Барон Унгерн, даурский наместник Семенова, свирепствовал на восточном участке Заб. ж. д. В так называемой «долине смерти», недалеко от Даурии, по сие время можно видеть сотни могильных холмов, черепа и кости расстрелянных Унгерном. Имея вокруг своей особы перечисленных помощников, Семенов в короткий срок завоевал от населения звание «Кровавого» и посеял смертельную ненависть в трудящихся массах Дальнего Востока. Карательные отряды рыскали по станицам, уничтожая по первому доносу провокаторов целые семьи, не считаясь ни с чем. Рабочие и мастеровые читинских ж.-д. мастерских подвергались репрессиям до расстрела и порок включительно. Так, в 1919 г. рабочие линейного цеха поголовно были выпороты за то, что осмелились заявить какой-то протест. Для устрашения населения Семенов дал приказ повесить на телеграфном столбе близ Читы заподозренного в сношениях с большевиками. Труп повешенного долгое время болтался, раскачиваемый ветром, пока не оборвался. Японцы устраивали банкеты в честь «великого атамана», пили «за счастье российского народа» и загадочно улыбались, когда Семенов пьяный лез целоваться с генералом Такаянаги. Итак, на протяжении двух слишком лет население Забайкалья трепетало от возможности каждую минуту «быть выведенным в расход»...
Атаман Калмыков.
Вот экземпляр из «стаи черной авантюры» на Дальнем Востоке, сосредоточивший в себе шедевры жестокости и цинизма по расправе с трудящимися. Молодой парень… обладающий неукротимым характером и умением писать скабрезные резолюции на докладах своих подчиненных, произведенный из есаулов сразу в ген.-лейтенанты с присвоением титула «атамана Уссурийского казачьего войска», Калмыков тысячами замученных жертв старался оправдать высокое доверие своего патрона. И, пожалуй, по количеству жертв, по разнообразию применяемых пыток, он превзошел семеновских палачей... Свое вступление в Хабаровск Калмыков ознаменовал публичным зрелищем: казнью нескольких десятков красногвардейцев, которых сбрасывали с жел.-дор. моста в Амур...
Гамов и Шемелин.
В 20-х числах августа 1920 года центр Амурской области, г. Благовещенск, очутился в руках белогвардейцев. Во главе отряда, вошедшего в Благовещенск, стоял именовавший себя «атаманом казачьего войска» Гамов.. Не поладив с председателем Амурского п-ва Алексеевским, Гамов вскоре после вступления в Благовещенск, ничем себя не проявив, исчез с политической арены. Вместо него в Благовещенск прибыл полковник Шемелин, ставленник Семенова. Имея, как видно, инструкции из Читы, Шемелин с места в карьер начал беспощадную расправу со всеми, чьи лица казались ему похожими на большевистские. Благовещенская тюрьма, рассчитанная максимум на тысячу человек, доверха была набита заподозренными в большевизме рабочими и крестьянами, числом до 3.000. Одиночный корпус был переполнен «обреченными», которых каждую ночь слуги Шемелина на грузовых автомобилях вывозили в сопки за тюрьму, где они и рубились на куски при благосклонном участии японских частей. В конце 1918 г. из одиночного корпуса были взяты 18 человек видных партийных работников… и все они погибли под ударами японских кинжалов. Полевой суд выносил смертные приговоры за участие или прикосновенность к советским организациям. Приговоренных убивали, не доводя до тюрьмы, на пустыре. Так началось царство атамановщины и японской интервенции на Дальнем Востоке. Широкими ручьями полилась кровь трудящихся, и застонал народ от ужасной расправы. По цветущим богатым станицам все чаще и чаще начал разгуливать «красный петух», пускаемый карательными отрядами атамановщины и японцами. Жизнь в деревнях и станицах стала невыносимой. Каждый день крестьяне ждали карательных отрядов. Японским командованием, вкупе с русским, был издан свирепо-чудовищный приказ об истреблении целых сел, если данное село, или станица, будет давать приют партотрядам или оказывать таковым содействие и помощь...
Из Владивостока и Хабаровска генер. Розановым и Калмыковым высылались карательные отряды с задачей уничтожить партотряды, но высланные части возвращались назад страшно потрепанными. В скором времени стали распространяться слухи, что высылаемые для ликвидации партотрядов части переходят целиком на сторону красных. Слухи эти белогвардейские газеты опровергали; но через некоторое время в официальных приказах ген. Розанова были опубликованы списки сотен дезертиров. Все они объявлялись вне закона... Видя бессилие русских генералов, не справляющихся с красными партотрядами, японское командование посоветовало ген. Иванову-Ринову издать приказ чудовищного содержания, сущность которого сводилась к поголовному истреблению тех жителей, которые тем или иным порядком будут заподозрены в сочувствии большевикам. Это значило, что деревня или село должны с кольями вступать в драку с партотрядами, дабы не допустить их в село, ибо если отряд вошел в какую-нибудь деревню без сопротивления, то данная деревня рассматривалась, как сочувствующая красным, а посему подлежащая наказанию...
С первых же дней прихода каппелевцев в Читу между Семеновым и каппелевскими генералами произошли разногласия по вопросам соподчиненности. Семенов, называя себя преемником Колчака, претендовал на главнокомандование всеми вооруженными силами, борющимися против Советской власти. Каппелевцы же считали Семенова просто бандитом-авантюристом, почему всячески стремились быть самостоятельной в своих действиях организацией. Дело в том, что Семенов в первые дни своего выступления в 1918 г. объявил поход против Советской власти под флагом Учредительного Собрания (влияние партии эсеров), но, усевшись «на престол» дальневосточного диктатора, он показал свое настоящее лицо авантюриста монархического типа, полагая творить дело «объединения России единолично».
В состав каппелевского корпуса, как известно, вошли почти целиком рабочие Ижевского и Воткинского заводов. (Примечание редактора: Кроме «ижевцев и воткинцев» в каппелевский корпус вошло много уфимских татар и башкир. Значительная часть рабочих уже возвращалась партиями на свои заводы. Оставались те, кого амнистии не гарантировали от расплаты односельчан. Корпус каппелевцев — это кулацкий корпус. Дома по селам и деревням они прежней своей жизнью пауков возбудили к себе ненависть, а в процессе революции занимались, в момент захвата власти белыми, жестокой расправой со своими врагами и их семействами, т. е. с беднотой, например: казнили жен большевиков, привязывали их за ноги к хвостам двух взятых из табуна необъезженных лошадей, зарывали живыми в землю и т. п. Они понимали ясно, что от самосуда односельчан их не спасет никакая амнистия. Этой-то боязнью ответственности перед односельчанами, а вовсе не идейной стойкостью борьбы «за Учредительное Собрание» объясняется храбрость и выносливость так называемых «героев ледяного похода»). Подогретые эсеровской пропагандой, они считали себя приверженцами реставрации Учредительного Собрания, что еще больше обострило отношения между семеновцами и «демократическим корпусом» каппелевцев. Привела ли бы в конечном счете эта непримиримость к вооруженному столкновению или нет, — неизвестно, возможно, что драка возникла бы. Но перед глазами «учредиловцев» и монархиста Семенова стало стихийное партизанское движение рабочих и крестьян. Недаром состоялось трогательное объединение белых с клятвенным обещанием не ссориться, пока большевики не будут уничтожены...
В начале марта 1920 г. на улицах Благовещенска от имени японского командования было расклеено объявление, извещавшее население Амурской области об эвакуации японских войск из пределов Амурской и Забайкальской областей... Японцы писали в объявлении: «Мы уходим к себе домой, ибо долгожданный порядок и законная власть, избранные волею всего населения, имеется налицо»... Дальше следовало уверение в вечной дружбе японского и русского народа… и прочая галиматья лицемерной японской вежливости. Это не вязалось с настроениями японцев: уж очень дорого стоило им пребывание на русской территории в течение полутора лет. Тысячи японских солдат обрели себе смерть, сраженные меткой пулей партизана. Миллионы иен выброшены на интервенцию и на поддержку атамановщины... Вывод японских войск из пределов Амурской области не что иное, как сосредоточение распыленных войск в пункте, благоприятном для удара. Таким пунктом японцы избрали Приморскую область. Усыпив бдительность приморского командования заверениями об эвакуации, японские генералы произвели внезапное нападение на наши гарнизоны, перебив сотни только что вышедших из тайги партизан и рассеяв остальных в сопках...
3 апреля японцы стали проявлять в городах Приморья лихорадочную деятельность. Вернувшись из японского штаба, т. Гейцман сообщил, что японцы готовятся к эвакуации, и что подготовка должна закончиться 5 апреля. Японцы уходят — вот злоба дня 4 апреля. На улицах Хабаровска обычная жизнь. И вот тишину вдруг нарушили грохот артиллерийской канонады и незаглушаемое «та-та-та» пулеметов. Улицы города наполнились несущимися лошадьми без седоков, давившими на пути растерявшихся пешеходов. Через короткое время город стал превращаться в развалины. Здания, занятые революционными организациями, пылали огнем. Заслышав стрельбу, гарнизон города, состоящий из партотрядов, быстро выстраивается у своих казарм, но этого ждали японцы, заранее наведя пулеметы. Через несколько минут войска, заливаемые свинцом, быстро растаяли...
То же самое японцы проделали во Владивостоке и Никольск-Уссурийске...
Дорого нам стоило японское нападение! Тысячи убитых и раненых (последних добивали даже в госпиталях) остались на залитых рабоче-крестьянской кровью улицах городов Приморья... Достоверно известно, что т. Лазо был сожжен в паровозной топке белогвардейцами, будучи выдан японцами.