Деникин о Власове и власовцах
Из статьи Антона Ивановича Деникина «Генерал Власов и “власовцы”».
Верные своей политике расчленения России во всех решительно областях, немцы и тут создавали части совершенно обособленные, вне всякой организационной связи, из российских племен и народностей: «русские, белорусы, украинцы, грузины, армяне, азербейджанцы, казаки (!), туркестанцы (!), татары, бессарабцы (!)». Замечательно, что так именно классифицировала казаков, как особую народность, наша рептилия «Парижский вестник»: «Мы — русские националисты, — писал Zeiter Жеребков, — приветствуем националистов Азербайджана, Грузии, татар, казаков, украинцев и т. д.». Увы! Все эти белорусские, кавказские, бессарабские прочие Zeitstellen отказались пожать протянутую им Жеребковым руку. А «Kozakenzeitstelle» даже ответило недвусмысленно: Дружба — дружбой, а табачок врозь.
[Читать далее]«Добровольцы» одеты были в немецкую форму, с нарукавными знаками сообразно «национальности». Для моральной обработки их созданы были периодические издания на разных языках, разных направлений, но одинаково штампованной немецкой мысли. В Берлине, в одном большом здании, помещался чуть ли не десяток таких редакций, причем из одного этажа этого новомодного ноева ковчега раздавались призывы к братскому единению; из другого неслись вопли о «вековом притеснении» Россией, из третьего — воззвания к русскому патриотизму...
Противобольшевицкая пропаганда имела глубокие основания и могла бы иметь успех. Но, неся клеймо «Made in Germаny», она становилась сплошным лицемерием. Идея «Русского комитета» оказалась поэтому мертворожденной и никакого влияния на события не оказала. Да и сами немцы не придавали ей политического значения. Используя лишь, как это будет дальше видно, в качестве идеологического прикрытия для набора русского пушечного мяса.
…стало явно, что никакого РОА, никакой Русской Освободительной армии, не существует.
…российские формирования сводились в отряды не свыше батальона, изредка полка, и включались в состав немецких частей. В административном отношении ими ведал в каждой армии особый немецкий генерал... Эти лица ведали формированием и распределением «добровольческих» войск, а в служебном же и боевом отношении они всецело подчинялись командирам германских частей. В начале 1944 г. еще уцелевшие русские командиры батальонов и рот были заменены немецкими офицерами.
Таким образом, ген. Власов ничем не командовал и его штаб не имел никакой власти над русскими формированиями. К тому же эти формирования включали в себя только элемент великорусский и то значительная часть его попадала в казачьи отряды. В одном известном мне батальоне, который считался донским казачьим, были «казаки» из Архангельска, Пскова, Мурома, Томска и т. д...
В ведении ген. Власова находились курсы пропагандистов, офицерские и унтер-офицерские школы, под немецким контролем, конечно, и выпуск нескольких посредственных листков и газеток противобольшевицкого и про-немецкого направления.
Сам ген. Малышкин признавал, что такое положение привело чинов их в «скептическое настроение» и что у них «появились сомнения». Действительно, среди русских частей пошли слухи, что ген. Власов не то арестован, не то даже убит, и его газетам пришлось опровергать это причем в форме довольно неубедительной: ген. Власов, мол, жив и здоров, но где находится и что делает — сказать нельзя, во избежание покушений со стороны советов. Сомнительно, чтобы во времена полной силы национал-социализма и Гестапо опасность большевицкого покушения была столь велика, но вовсе не сомнительно, что немецкое командование опасалось русских формирований. И создавая, так сказать, правой рукой эти части, оно левой рукой создавало всяческие гарантии против них, одной из которых было недопущение активности и популярности ген. Власова.
И если его авторитет признавался его ближайшим окружением, то и несколько позже, для разбросанных по всей Европе русских батальонов, он был более или менее фикцией.
Находясь в оккупированной немцами Франции и следя за событиями по французским и германским газетам, а также по радио на нескольких языках, мы не наблюдали никаких признаков широкого развития «Русского Освоб. Движения». Но листовки его утверждали, что их идеи получили «всеобщее распространение», что на этих идеях «объединяются миллионы людей, как по ту, так и по эту сторону фронта» и что: «РОД и РОА становятся грозной силой, перед которой трепещут Советы»...
Не ново было и еще одно заявление — предоставление всем народностям России права самоопределения, вплоть до отделения. Формула эта в отношении «союзных республик» имеется в советской конституции 1936 года... Судя по заявлениям ген. Малышкина, РОД применил ее «в целях собирания всех антибольшевицких сил под знаменем Русского Освободительного Движения».
Никакого, однако, «собирания» не вышло. Прежде всего потому, что не позволила немецкая власть, ограничившая словесную деятельность «Движения» одним только кругом умозрительных понятий — связанных с Великороссией.
«Русский комитет» говорил от имени всей России... А в то же время официальная терминология немцев по отношению к завоеванным территориям упразднила самое понятие «Россия» или «СССР», заменив их терминами — «Области Востока», «народы Востока», даже «рабочие с Востока». При этом для этих народов не только вводилась отдельная администрация в пределах России, но и для русских эмигрантов, живших в других странах немецкой оккупации, заведены были отдельные управления (Лейтштелле), ничего общего с «Русским Комитетом» не имевшие: «русское», «белорусское», «украинское», «кавказское», «туркестанское» и т. д. В том числе и «казачье», так же как из природных русских людей — казаков немцы сделали самостоятельную нацию и не одну, а несколько.
Возглавители власовского движения не могли не понимать истинных целей Германии...
Представляется совершенно необъяснимым — откуда черпали веру эти люди в крестоносность и незаинтересованность германского нашествия, вопреки самым вопиющим фактам и заявлениям самих немцев, вопреки их отношению к стране и народу нашему, вопреки собственному опыту и в германских концентрационных лагерях, и в «Добровольчестве», направляемом Геббельсом и опекаемом Гестапо?
В это же время миллионы русских людей испытывали на своей спине в оккупированных областях России и в лагерях военнопленных зверское отношение немцев, читали или слышали, как откровенно высказывали немцы свое презрение к русскому народу, свои намерения о разделе или колонизации России. Эта двойственность эмоций возглавителей РОД вызывала и вызывает сомнения: являлось ли такое слепое сотрудничество с германской силой результатом искреннего убеждения или заблуждения, или же оно служило лишь прикрытием.в
…ген. Власов, «Русский комитет» и «Русское Освободительное движение»… стали немецким орудием пропаганды и идеологическим прикрытием для вербовки русского пушечного мяса...
Немногие российские отряды, входившие в состав германской армии, начинали свою службу на германо-советском фронте, большинство располагалось в тылу для борьбы против партизан...
Ввиду участившихся переходов к партизанам немецкое командование перебросило почти все российские формирования с Восточного фронта на другие. Отдельные батальоны были приданы германским дивизиям Западного и Итальянского фронтов, часть направлена в Грецию, а казачья дивизия переброшена в Югославию. На новых местах им предстояли, как военные действия против англо-американцев, так и подавление национальных восстаний в оккупированных немцами странах...
Германское командование… зорко следило за настроением «добровольцев», обрамляя их своими войсками, усиливая прослойку немецких кадров, а в то же время приказная литература и общая печать подчеркнуто превозносили «веру и верность» российских соратников, а начальство «осчастливило» их правом награждения немецкими орденами, вместо прежних побрякушек, установленных было специально для «восточных отрядов».
Весною и летом 1944 года германское командование предприняло ряд новых широких формирований. Так, был объявлен призыв в Белоруссии всех мужчин рождения 1908-1917 и 1921-1924 годов «для создания народной самообороны»; в Прибалтике началась «добровольная» запись русской молодежи во вспомогательные немецкие части. Вряд ли Германия придавала этим формированиям серьезное значение, вернее она преследовала лишь цель учета и организованного увода всех способных носить оружие...
Очутившись в плену, русские с первого же дня попадали в невыносимые условия, неизмеримо худшие, чем для пленных всех других воюющих держав. И не только в первое время, когда может быть трудно организован прием столь неожиданно большого числа людей, но и во все последующие годы.
Их гнали по дорогам, не считаясь с расстоянием и человеческой возможностью, без пищи и питья. И когда кто-либо от чрезмерной усталости падал или, желая утолить невыносимую жажду, наклонялся над придорожной канавой, его приканчивала стража штыком или пулей. Их держали по много суток под открытым небом во всякую погоду, иногда на снегу, в отгороженных колючей проволокой пространствах, в ожидании не хватавших транспортных средств. И тоже без всякой еды и что хуже — без воды. Ими набивали поезда, состоявшие из открытых платформ, на которых в спрессованном виде везли в стоячем положении без возможности пошевельнуться по 3-4 дня. В этой, дышавшей человеческими испражнениями массе, среди живых торчком стояли и мертвые...
Мне рассказывал француз, вернувшийся из плена, и лагерь которого находился по соседству с русским, что, когда к их расположению подъехал один из таких поездов, то русские военнопленные буквально закостенели, не могли двигаться. Немцы нарядили французов, которые стали переносить русских на руках и носилках. Живых клали на пол в бараках, мертвых сбрасывали в общую яму.
— Русских пленных, — говорил другой француз, — легко узнать по глазам: они у них особенные. Должно быть от страдания и ненависти.
В русских лагерях жизнь была ужасна. Многие бараки, особенно в первое время — с прогнившими крышами. Ни одеял, ни подстилки на нарах. Грязь и зловоние. Обращались немцы с русскими пленными хуже, чем со скотом. Голод свирепствовал необычайный. В пищу давали от 100 до 200 граммов хлеба и один раз в день горячую и грязную бурду, с небольшим количеством картофеля, который бросали в огромный общий котел прямо из мешков, не только с шелухой, но и с землей. Иногда картошку заменяли жмыхами — отбросами сахарных заводов. Кормили продуктами, оставленными при отступлении большевиками, которые перед тем обливали их керосином. Эту тошнотворную дрянь ели. С отвращением и проклятиями, но ели, чтобы не умереть с голоду. При этом, ввиду отсутствия посуды, приходилось хлебать из консервных банок, из шапок или просто пригоршнями.
Малейший протест вызывал расстрел. Бессильные люди бродили, как тени. Многие доходили до такой степени истощения, что, сидя под солнечной стеной барака, не имели сил подняться, чтобы дойти до бочки с водой и утолить жажду. Немецкая стража, собирая их для поверки, подымала и подгоняла палками.
Часто случались эпидемии дизентерии. Больным никакой помощи не оказывалось, им предоставляли медленно умирать. Каждое утро немецкие санитары в специальной одежде и масках, заходили в бараки и баграми вытаскивали трупы, которые сваливали, как падаль, в общие ямы. Около каждого русского лагеря в таких «братских могилах» нашли упокоение десятки тысяч [зачеркнуто: по 60-80 тысяч] русских воинов.
На Нюренбергском процессе был оглашен документ от февраля 1942 года, подписанный германским министром экономии, в котором говорится: «Из 3.900.000 русских пленных, бывших в наших лагерях, только 1.300.000 еще способны к труду. 500.000 пленных умерли за последние 4 месяца прошлого года»...
При таких условиях, когда немецкое командование предложило этим людям, превратившимся в живые скелеты, нормальный военный паек своих солдат, чистое жилье и человечное отношение... многие согласились одеть немецкий мундир. Тем более, что им было объявлено, что из них будут формировать части для тыловой службы и работы...
Однажды, в тот захолустный городок на берегу Атлантического океана, где я прожил годы немецкой оккупации, прибыл русский батальон...
Мои несчастные соотечественники отнеслись ко мне с полным доверием, говорили со мной совершенно откровенно... Достойно внимания, и я хочу это особенно подчеркнуть, что из нескольких сот моих посетителей не нашлось ни одного предателя, который донес бы своему немецкому начальству о наших разговорах...
Большинство русских батальонов при первой же встрече сдалось англичанам и американцам.
Верные своей политике расчленения России во всех решительно областях, немцы и тут создавали части совершенно обособленные, вне всякой организационной связи, из российских племен и народностей: «русские, белорусы, украинцы, грузины, армяне, азербейджанцы, казаки (!), туркестанцы (!), татары, бессарабцы (!)». Замечательно, что так именно классифицировала казаков, как особую народность, наша рептилия «Парижский вестник»: «Мы — русские националисты, — писал Zeiter Жеребков, — приветствуем националистов Азербайджана, Грузии, татар, казаков, украинцев и т. д.». Увы! Все эти белорусские, кавказские, бессарабские прочие Zeitstellen отказались пожать протянутую им Жеребковым руку. А «Kozakenzeitstelle» даже ответило недвусмысленно: Дружба — дружбой, а табачок врозь.
[Читать далее]«Добровольцы» одеты были в немецкую форму, с нарукавными знаками сообразно «национальности». Для моральной обработки их созданы были периодические издания на разных языках, разных направлений, но одинаково штампованной немецкой мысли. В Берлине, в одном большом здании, помещался чуть ли не десяток таких редакций, причем из одного этажа этого новомодного ноева ковчега раздавались призывы к братскому единению; из другого неслись вопли о «вековом притеснении» Россией, из третьего — воззвания к русскому патриотизму...
Противобольшевицкая пропаганда имела глубокие основания и могла бы иметь успех. Но, неся клеймо «Made in Germаny», она становилась сплошным лицемерием. Идея «Русского комитета» оказалась поэтому мертворожденной и никакого влияния на события не оказала. Да и сами немцы не придавали ей политического значения. Используя лишь, как это будет дальше видно, в качестве идеологического прикрытия для набора русского пушечного мяса.
…стало явно, что никакого РОА, никакой Русской Освободительной армии, не существует.
…российские формирования сводились в отряды не свыше батальона, изредка полка, и включались в состав немецких частей. В административном отношении ими ведал в каждой армии особый немецкий генерал... Эти лица ведали формированием и распределением «добровольческих» войск, а в служебном же и боевом отношении они всецело подчинялись командирам германских частей. В начале 1944 г. еще уцелевшие русские командиры батальонов и рот были заменены немецкими офицерами.
Таким образом, ген. Власов ничем не командовал и его штаб не имел никакой власти над русскими формированиями. К тому же эти формирования включали в себя только элемент великорусский и то значительная часть его попадала в казачьи отряды. В одном известном мне батальоне, который считался донским казачьим, были «казаки» из Архангельска, Пскова, Мурома, Томска и т. д...
В ведении ген. Власова находились курсы пропагандистов, офицерские и унтер-офицерские школы, под немецким контролем, конечно, и выпуск нескольких посредственных листков и газеток противобольшевицкого и про-немецкого направления.
Сам ген. Малышкин признавал, что такое положение привело чинов их в «скептическое настроение» и что у них «появились сомнения». Действительно, среди русских частей пошли слухи, что ген. Власов не то арестован, не то даже убит, и его газетам пришлось опровергать это причем в форме довольно неубедительной: ген. Власов, мол, жив и здоров, но где находится и что делает — сказать нельзя, во избежание покушений со стороны советов. Сомнительно, чтобы во времена полной силы национал-социализма и Гестапо опасность большевицкого покушения была столь велика, но вовсе не сомнительно, что немецкое командование опасалось русских формирований. И создавая, так сказать, правой рукой эти части, оно левой рукой создавало всяческие гарантии против них, одной из которых было недопущение активности и популярности ген. Власова.
И если его авторитет признавался его ближайшим окружением, то и несколько позже, для разбросанных по всей Европе русских батальонов, он был более или менее фикцией.
Находясь в оккупированной немцами Франции и следя за событиями по французским и германским газетам, а также по радио на нескольких языках, мы не наблюдали никаких признаков широкого развития «Русского Освоб. Движения». Но листовки его утверждали, что их идеи получили «всеобщее распространение», что на этих идеях «объединяются миллионы людей, как по ту, так и по эту сторону фронта» и что: «РОД и РОА становятся грозной силой, перед которой трепещут Советы»...
Не ново было и еще одно заявление — предоставление всем народностям России права самоопределения, вплоть до отделения. Формула эта в отношении «союзных республик» имеется в советской конституции 1936 года... Судя по заявлениям ген. Малышкина, РОД применил ее «в целях собирания всех антибольшевицких сил под знаменем Русского Освободительного Движения».
Никакого, однако, «собирания» не вышло. Прежде всего потому, что не позволила немецкая власть, ограничившая словесную деятельность «Движения» одним только кругом умозрительных понятий — связанных с Великороссией.
«Русский комитет» говорил от имени всей России... А в то же время официальная терминология немцев по отношению к завоеванным территориям упразднила самое понятие «Россия» или «СССР», заменив их терминами — «Области Востока», «народы Востока», даже «рабочие с Востока». При этом для этих народов не только вводилась отдельная администрация в пределах России, но и для русских эмигрантов, живших в других странах немецкой оккупации, заведены были отдельные управления (Лейтштелле), ничего общего с «Русским Комитетом» не имевшие: «русское», «белорусское», «украинское», «кавказское», «туркестанское» и т. д. В том числе и «казачье», так же как из природных русских людей — казаков немцы сделали самостоятельную нацию и не одну, а несколько.
Возглавители власовского движения не могли не понимать истинных целей Германии...
Представляется совершенно необъяснимым — откуда черпали веру эти люди в крестоносность и незаинтересованность германского нашествия, вопреки самым вопиющим фактам и заявлениям самих немцев, вопреки их отношению к стране и народу нашему, вопреки собственному опыту и в германских концентрационных лагерях, и в «Добровольчестве», направляемом Геббельсом и опекаемом Гестапо?
В это же время миллионы русских людей испытывали на своей спине в оккупированных областях России и в лагерях военнопленных зверское отношение немцев, читали или слышали, как откровенно высказывали немцы свое презрение к русскому народу, свои намерения о разделе или колонизации России. Эта двойственность эмоций возглавителей РОД вызывала и вызывает сомнения: являлось ли такое слепое сотрудничество с германской силой результатом искреннего убеждения или заблуждения, или же оно служило лишь прикрытием.в
…ген. Власов, «Русский комитет» и «Русское Освободительное движение»… стали немецким орудием пропаганды и идеологическим прикрытием для вербовки русского пушечного мяса...
Немногие российские отряды, входившие в состав германской армии, начинали свою службу на германо-советском фронте, большинство располагалось в тылу для борьбы против партизан...
Ввиду участившихся переходов к партизанам немецкое командование перебросило почти все российские формирования с Восточного фронта на другие. Отдельные батальоны были приданы германским дивизиям Западного и Итальянского фронтов, часть направлена в Грецию, а казачья дивизия переброшена в Югославию. На новых местах им предстояли, как военные действия против англо-американцев, так и подавление национальных восстаний в оккупированных немцами странах...
Германское командование… зорко следило за настроением «добровольцев», обрамляя их своими войсками, усиливая прослойку немецких кадров, а в то же время приказная литература и общая печать подчеркнуто превозносили «веру и верность» российских соратников, а начальство «осчастливило» их правом награждения немецкими орденами, вместо прежних побрякушек, установленных было специально для «восточных отрядов».
Весною и летом 1944 года германское командование предприняло ряд новых широких формирований. Так, был объявлен призыв в Белоруссии всех мужчин рождения 1908-1917 и 1921-1924 годов «для создания народной самообороны»; в Прибалтике началась «добровольная» запись русской молодежи во вспомогательные немецкие части. Вряд ли Германия придавала этим формированиям серьезное значение, вернее она преследовала лишь цель учета и организованного увода всех способных носить оружие...
Очутившись в плену, русские с первого же дня попадали в невыносимые условия, неизмеримо худшие, чем для пленных всех других воюющих держав. И не только в первое время, когда может быть трудно организован прием столь неожиданно большого числа людей, но и во все последующие годы.
Их гнали по дорогам, не считаясь с расстоянием и человеческой возможностью, без пищи и питья. И когда кто-либо от чрезмерной усталости падал или, желая утолить невыносимую жажду, наклонялся над придорожной канавой, его приканчивала стража штыком или пулей. Их держали по много суток под открытым небом во всякую погоду, иногда на снегу, в отгороженных колючей проволокой пространствах, в ожидании не хватавших транспортных средств. И тоже без всякой еды и что хуже — без воды. Ими набивали поезда, состоявшие из открытых платформ, на которых в спрессованном виде везли в стоячем положении без возможности пошевельнуться по 3-4 дня. В этой, дышавшей человеческими испражнениями массе, среди живых торчком стояли и мертвые...
Мне рассказывал француз, вернувшийся из плена, и лагерь которого находился по соседству с русским, что, когда к их расположению подъехал один из таких поездов, то русские военнопленные буквально закостенели, не могли двигаться. Немцы нарядили французов, которые стали переносить русских на руках и носилках. Живых клали на пол в бараках, мертвых сбрасывали в общую яму.
— Русских пленных, — говорил другой француз, — легко узнать по глазам: они у них особенные. Должно быть от страдания и ненависти.
В русских лагерях жизнь была ужасна. Многие бараки, особенно в первое время — с прогнившими крышами. Ни одеял, ни подстилки на нарах. Грязь и зловоние. Обращались немцы с русскими пленными хуже, чем со скотом. Голод свирепствовал необычайный. В пищу давали от 100 до 200 граммов хлеба и один раз в день горячую и грязную бурду, с небольшим количеством картофеля, который бросали в огромный общий котел прямо из мешков, не только с шелухой, но и с землей. Иногда картошку заменяли жмыхами — отбросами сахарных заводов. Кормили продуктами, оставленными при отступлении большевиками, которые перед тем обливали их керосином. Эту тошнотворную дрянь ели. С отвращением и проклятиями, но ели, чтобы не умереть с голоду. При этом, ввиду отсутствия посуды, приходилось хлебать из консервных банок, из шапок или просто пригоршнями.
Малейший протест вызывал расстрел. Бессильные люди бродили, как тени. Многие доходили до такой степени истощения, что, сидя под солнечной стеной барака, не имели сил подняться, чтобы дойти до бочки с водой и утолить жажду. Немецкая стража, собирая их для поверки, подымала и подгоняла палками.
Часто случались эпидемии дизентерии. Больным никакой помощи не оказывалось, им предоставляли медленно умирать. Каждое утро немецкие санитары в специальной одежде и масках, заходили в бараки и баграми вытаскивали трупы, которые сваливали, как падаль, в общие ямы. Около каждого русского лагеря в таких «братских могилах» нашли упокоение десятки тысяч [зачеркнуто: по 60-80 тысяч] русских воинов.
На Нюренбергском процессе был оглашен документ от февраля 1942 года, подписанный германским министром экономии, в котором говорится: «Из 3.900.000 русских пленных, бывших в наших лагерях, только 1.300.000 еще способны к труду. 500.000 пленных умерли за последние 4 месяца прошлого года»...
При таких условиях, когда немецкое командование предложило этим людям, превратившимся в живые скелеты, нормальный военный паек своих солдат, чистое жилье и человечное отношение... многие согласились одеть немецкий мундир. Тем более, что им было объявлено, что из них будут формировать части для тыловой службы и работы...
Однажды, в тот захолустный городок на берегу Атлантического океана, где я прожил годы немецкой оккупации, прибыл русский батальон...
Мои несчастные соотечественники отнеслись ко мне с полным доверием, говорили со мной совершенно откровенно... Достойно внимания, и я хочу это особенно подчеркнуть, что из нескольких сот моих посетителей не нашлось ни одного предателя, который донес бы своему немецкому начальству о наших разговорах...
Большинство русских батальонов при первой же встрече сдалось англичанам и американцам.