П. А. Голуб о казаках. Часть I
Из книги Павла Акимовича Голуба «Правда и ложь о «расказачивании» казаков».
Если большинство беднейшего и среднего донского казачества было больше склонно к демократии, то офицерство с верхами зажиточного кулачества являлось вполне корниловским...
Пожалуй, ни одно белое движение, в том числе и в других казачьих районах, не стремилось к противодействию народной революции с таким дьявольским ожесточением, как это делала донская белоказачья верхушка. Один за другим она подняла против Советской власти три мятежа — калединщину, красновщину и Вешенское восстание, переросшее в поход донских белоказачьих войск на Москву в качестве основной боевой силы армии генерала Деникина (лето и осень 1919 г.). И все это она делала, опираясь на помощь сначала германских, а затем англо-французских империалистов, то есть выступая в роли их марионетки, как сила антинациональная.
[Читать далее]Похваляясь главной ролью, которую сыграла донская белоказачья Вандея в Гражданской войне на Юге России, начальник штаба Донской армии (при атамане Краснове) генерал И.А. Поляков вспоминал, уже находясь в эмиграции: «Главная тяжесть борьбы на Юге России все время лежала на казаках вообще и на донских преимущественно... Донцы дали под ружье 36 возрастов, иначе говоря, все мужское население от 18 до 54 лет, способное носить оружие» (Поляков И.А. Донские казаки в борьбе с большевиками. — Мюнхен, 1962, предисловие). Красновскому генералу невдомек, что указанной ролью донского белоказачества следует не похваляться, а стыдиться, ибо под водительством таких казачьих генералов, как Поляков, были напрасно пролиты реки народной крови — и рабоче-крестьянской, и казачьей.
Такой же политической и моральной слепотой страдал и соратник Полякова командующий Донской армией генерал С.В. Денисов. Он тоже, уже сидя в эмиграции, неумно бахвалился позорной ролью белоказачества в разжигании в России Гражданской войны: «Поднятое (белоказаками. — П.Г.) 26 октября 1917 года Белое знамя на Юге не опускалось до самого конца Белой борьбы в Европейской России» (Денисов С.В. Белая Россия. Альбом. — Нью-Йорк, 1937, с. 58). Именно дьявольскими усилиями прежде всего донского белоказачества на Юге России был создан в 1918 году главный антисоветский фронт Гражданской войны, который и в 1919 году оставался таковым, потребовав от Советской России крайнего напряжения сил и огромных человеческих жертв, а также колоссальных материальных затрат...
Обе Вандеи — и французская в лице отсталого крестьянства западного департамента Франции, спровоцированного роялистами и духовенством по наущению английских агентов, и российская в лице кондового зажиточного казачества Дона, поддержанного германскими, а затем англо-французскими империалистами — олицетворяли собой отчаянную попытку реакционных сил Франции и России преградить дорогу прогрессивным преобразованиям.
…обратимся теперь к послужному списку донской белоказачьей контрреволюции, очистим ее от фальшивой позолоты, которой разукрасили ее услужливые одописцы яковлевско-волкогоновского призыва и с неопровержимыми документами в руках приоткроем перед читателями подлинное лицо донской Вандеи.
Чтобы не гадать на кофейной гуще, как это делают некоторые апологеты белоказачества, необходимо дать хотя бы краткую характеристику тех объективных условий жизни на Дону, которые определили крайне кровопролитный характер вооруженной борьбы в этом регионе. В канун революции население области Войска Донского насчитывало, по современным подсчетам, 4 013 тыс. человек. Казачье сословие объединяло свыше 1,5 млн. человек, то есть 42,3% всех жителей области (по данным атамана П.Н. Краснова — 47%). Казаки, таким образом, составляли меньшинство населения области...
Большинство жителей области составляло неказачье население (свыше 2 250 тыс.), куда входили рабочие и прочие жители городов, шахтеры и металлурги Восточного Донбасса (около 220 тыс.), коренные крестьяне, то есть бывшие крепостные крестьяне местных помещиков (более 911 тыс.), и так называемые иногородние — выходцы из северных губерний страны, переселившиеся после реформы 1861 года на Дон в поисках лучшей доли (более 1 120 тыс. человек) (см.: Хмелевский К.А. Крах красновщины и немецкой оккупации на Дону. — Ростов-на-Дону, 1965, с. 18—21; Великая Октябрьская социалистическая революция. Энциклопедия. — М., 1987, с. 44; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. — М., 1983, с. 199).
Революционный авангард на Дону составляли рабочие Ростова, Таганрога, а также шахтеры и металлурги Восточного Донбасса (Макеевка, Гуково, Александровск-Грушевский, Сулин). Но пролетарская прослойка среди населения области была немногочисленной (всего 7%), что определяло относительную слабость пролетарского влияния на трудящееся население области, преобладание буржуазной и мелкобуржуазной идеологии, насаждавшейся в массах довольно многочисленными организациями эсеров, меньшевиков, кадетов и особенно крайне воинственной верхушкой казачества.
Казачье сословие, составлявшее меньшинство населения области, однако устами своих идеологов (атаман Краснов, товарищ атамана М.П. Богаевский) было провозглашено особой национальностью, отличной от русских), и единственным полноправным хозяином на донской земле. Неказачьему большинству населения отказывали во многих основных правах, в наделении землей и в предоставлении постоянного местожительства. Тем самым был завязан тугой узел острейших противоречий, оказавших глубинное влияние на весь ход Гражданской войны на Дону. Еще в мае 1917 года Войсковой круг образовал Донское казачье правительство и фактически учредил на Дону сословную казачью республику, направленную против неказачьего населения области, для защиты привилегий казачьих богатеев. Позже атаман Краснов без стеснения провозгласил, что он противопоставил большевизму и интернационализму казачий шовинизм и «яркий национализм» (см.: Дон и Добровольческая армия, с. 26). Это означало пропаганду вражды между различными частями населения области, стравливание их между собой.
Яркий образец казачьего шовинизма атаман Краснов преподал, выступая на Войсковом круге (август 1918 г.). С металлом в голосе он вещал: «Дон — для донцов!.. Мы, только мы одни, хозяева этой земли. Вас будут смущать обиженные города и крестьяне. Не верьте им... Не верьте волкам в овечьей шкуре. Они зарятся на ваши земли и жадными руками тянутся к ним. Пусть свободно и вольно живут на Дону гостями, но хозяева только мы, только мы одни... Казаки» (там же, с. 55). В этой филиппике Краснов предстал во всем своем зловещем блеске, как закоренелый русофоб и самостийник. «Казаки, — не стесняясь, объявлял он во всеуслышанье, — отстаивали свои права от русских» (там же, с. 54—55). Именно в этой злобе по отношению к большинству неказачьего населения области коренились многие трагические события войны на Дону.
Ярость, с которой атаман Краснов защищал казачьи привилегии, объяснялась довольно просто: из земельного фонда области в 15 млн. десятин свыше 12 млн., то есть 77%, принадлежало казакам в виде станичных наделов и войскового запаса. Станичные наделы разверстывались на каждую мужскую душу, при среднем пае в 12,8 десятины на каждый двор приходилось примерно по 52 десятины (см.: Филипп Миронов, с. 7). Однако за этой нивелирующей цифрой скрывалась кричащая пестрота в размерах земельной собственности. В то время как властная казачья верхушка из атаманов различных уровней, генералов и офицеров владела наделами в сотни и даже тысячи десятин наиболее плодородных земель, многие казачьи трудовые хозяйства, особенно в северных округах Дона, довольствовались наделами в 2—3 раза меньшими по сравнению с общедонской нормой.
К моменту революции капитализм довольно глубоко распахал некогда единое казачье сословие на различные имущественные группировки, вызвав значительное социальное расслоение. По современным подсчетам, в 1917 году среди казачьих хозяйств насчитывалось 23,8% зажиточных, 51,6% — середняцких и 24,6% бедняцких. Сословная казачья солидарность при такой имущественной размежевке все больше уступала место классовому антагонизму в казачьей среде...
Среди неказачьего населения Дона наибольшую часть составляли иногородние, что на языке казачьих богатеев звучало презрительно как «чужаки». Переселенцев, бывших крепостных из северных губерний, на Дону станицы и хутора встречали откровенно враждебно. У этих бедолаг оставалась одна дорога — наниматься к казачьим богатеям в батраки, день и ночь гнуть на них спину или арендовать казачьи земли на крайне невыгодных условиях. Их рабское положение характеризует удручающая статистика: 49,6% иногородних не имели посевов, 56,4% — рабочего скота. На каждую мужскую душу у них приходилось собственных и арендованных земель 0,06 десятины. Отсюда — не остывающая вражда иногородних к хозяевам, казакам-кулакам. Поэтому атаман Краснов жаловался генералу Деникину на иногородних: «Они — почти все большевики» (Поляков И.А., Указ, соч., с. 342).
Не намного лучше было положение основной массы коренных крестьян. Они имели на мужскую душу в среднем 1,25 десятины земли. 20% крестьянских хозяйств были безземельными и более 40% малоземельными (около 5 десятин на двор). Поэтому основная масса крестьян выступала солидарно с иногородними против станичного кулачества.
Таким образом, на Дону сплеталось в один тугой узел множество противоречий: между казачьим сословием и неказачьим населением области; между казачьей беднотой и зажиточной верхушкой казачества; между сторонниками и противниками революции за привлечение на свою сторону средних слоев трудового казачества, составлявших большинство казачьего сословия и определявших, в конечном счете, ход и исход вооруженной борьбы: между казачьим шовинизмом верхов с его антирусской направленностью и противостоявшей ему пролетарской идеологией интернационализма и равенства трудящихся различных наций; наконец, главное противоречие — между решимостью огромного трудящегося большинства 150-миллионной России совершить прорыв к новому справедливому общественному устройству и, с другой стороны, судорожными усилиями немногочисленной группировки донских казачьих верхов (численностью около полумиллиона) не допустить этого, сохранить капитализм с его свинцовыми мерзостями, отстоять… свои огромные привилегии.
Получив известие о вооруженном восстании в Петрограде, белоказачья верхушка Дона во главе с атаманом А.М. Калединым уже 25 октября 1917 года первой из лагеря контрреволюции подняла мятеж против власти рабочих и солдат и тем самым зажгла в стране пожар Гражданской войны. И это позорное первенство донские вандейцы удерживали за собой почти три года войны, уступив его лишь на короткое время чехословацким мятежникам (май-сентябрь 1918 г.) и колчаковцам (март-июнь 1919 г.). Остальное время Донская белоказачья армия либо самостоятельно, либо в составе вооруженных сил Деникина держала главный фронт против Советской республики.
Однако донские белоказаки лидировали не только в разжигании в стране Гражданской войны. Они первыми подняли черное знамя сепаратизма и раскола страны по национальному признаку. В октябре 1917 года, то есть еще до установления Советской власти, лидеры донских белоказаков созвали во Владикавказе учредительный съезд представителей так называемого Юго-Восточного союза (Дона, Кубани, Терека, горских народов Кавказа и вольных народов степей), образовали объединенное правительство во глазе с соратником Каледина М.П. Богаевским, противостоящее революционным силам центра страны. Тем самым они подали пример националистам Украины, Кавказа, Прибалтики, Средней Азии и других окраин в подрыве единства страны, в разрушении единого российского государства.
Бросив вызов народной революции, белоказачье правительство Каледина ввело на Дону военное положение и начало судорожно готовиться к карательному походу на север — против Москвы, Петрограда и других рабочих центров страны. Каледин, его генералы и офицеры решили повторить в 1917 году опыт подавления революции 1905 года. Каледин уже мечтал о лаврах палача Парижской Коммуны Адольфа Тьера, планируя столь же зверски расправиться с Российской Коммуной...
Итак, атаман собрался в поход... Но гладко было на бумаге... Споткнулся он в самом начале похода: в станице Урюпинской, где размещался штаб 7-й дивизии и некоторые мелкие части, местная команда восстала против калединского карательного похода на Москву и Петроград, арестовала окружного атамана, командира запасного полка, заняла штаб дивизии и управление окружного атамана. Но вызванный по тревоге полк освободил арестованных, разоружил восставшую команду. В Урюпинской и в пунктах расположения 21-го и 22-го полков и 7-го казачьего дивизиона было введено военное положение. Освобожденный из-под стражи окружной атаман 9-го ноября доложил в Новочеркасск о случившемся (см.: там же, с. 113).
Каледин пришел в ярость. Он приказал провести строжайшее расследование беспорядков и привлечь к ответственности виновных. Начальнику 7-й дивизии было строго указано, что его действия в нужных случаях «должны быть решительны» и всякое проявление неповиновения «должно быть уничтожено беспощадно» (там же, с. 113). Однако рвение генерала Каледина исполнить приказ Ставки натолкнулось на новое, еще более серьезное препятствие. По свидетельству видных казачьих офицеров, те немногие казачьи части, которые в то время находились не на фронте, а на Дону, «морально разложились» и к роли карателей не годились...
План разгрома восстания рабочих и солдат в центре страны, разработанный калединцами совместно со Ставкой, предусматривал взаимодействие и синхронность выступлений ряда контрреволюционных группировок — не только калединцев с Дона, но также движение корниловского 3-го конного корпуса под командованием будущего донского атамана П.Н. Краснова из района Псков-Остров на Петроград и одновременного мятежа в столице «пятой колонны» из юнкеров и прочих реакционеров, предводимых известным черносотенцем В.М. Пуришкевичем...
Генерал Краснов во главе 3-го конного корпуса на пару с Керенским двинул части корпуса на столицу. Приказу о наступлении подчинилась лишь часть войск корпуса — 1-я Донская и Уссурийская казачьи дивизии. Остальные, учуяв в действиях командования подозрительные намерения, замитинговали. 27 октября казаки по приказу Краснова с ходу заняли Гатчину, 28 октября Царское Село и вышли на ближайшие подступы к столице. В тылу защитников Петрограда 29 октября вспыхнул мятеж юнкеров. Он должен был открыть ворота красновским карателям. Один из главарей «пятой колонны» Пуришкевич информировал атамана Каледина: «Мы ждем вас сюда, генерал, и к моменту вашего прихода выступим всеми наличными силами». Задача калединцам была поставлена ясно: «Надо начать со Смольного института и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами» (журн. «Красный архив». — М., 1928, № 1, с. 114).
Казалось, что торжество карателей неотвратимо. Но Российская Коммуна доказала, что она умеет защищаться. Из народных глубин поднялась колоссальная сила, которая перечеркнула все планы мятежников. Юнкерский мятеж, подготовленный меньшевистско-эсеровским «Комитетом спасения Родины и революции», метко прозванный в народе «Комитетом спасения контрреволюции», был в тот же день подавлен... В боях у Пулковских высот красногвардейцы, матросы и революционные солдаты отразили натиск красновских казаков и отбросили их от столицы. 1 ноября революционные войска заняли Гатчину и арестовали генерала Краснова. Зловещие замыслы Краснова, как и Каледина на Дону, потерпели крах из-за нежелания основной массы рядовых казаков-фронтовиков проливать кровь тех, с кем три года просидели в окопах на фронте. Генералы бесновались, но изменить в то время ничего не могли.
Подводя итог первой вылазке белоказачьей контрреволюции против восставшего народа, В.И. Ленин по горячим следам событий отмечал: «Ничтожная кучка начала гражданскую войну. К Москве подступают калединцы, к Питеру — ударники. Мы не хотим гражданской войны. Наши войска проявили большое терпение. Они выжидали, не стреляли, и сначала ударниками было убито трое наших. К Краснову были применены мягкие меры. Он был подвергнут лишь домашнему аресту. Мы против гражданской войны. Если, тем не менее, она продолжается, то что же нам делать?.. Мы спросили Краснова, подписывается он за Каледина, что тот не будет продолжать войны? Он ответил, понятно, что не может. Как же мы прекратим меры преследования против врага, который не прекратил враждебных действий?» (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 53).
Итак, первая попытка калединцев и Краснова внезапным комбинированным ударом разгромить начавшуюся революцию не удалась… главным образом потому, что основной массе подчиненных им рядовых казаков, в отличие от 1905 года, хватило решимости этого не делать. Об идейной разноголосице, царившей среди казаков, двинутых на Петроград, свидетельствует сам генерал Краснов в своих мемуарах «На внутреннем фронте» (см.: Архив русской революции. — Берлин, 1922, № 1). По его свидетельству, в казачьей среде все громче раздавались голоса за примирение с большевиками: «Все одно нам одним, казакам, против всей России не устоять. Если вся Россия с ними — что же будем делать?». Столкнувшись с такими настроениями в войсках, Краснов делал мрачный вывод: «Я понимал, что при таком настроении нечего было и думать о серьезном бое, да и мало было нас...»
Оба предводителя донской Вандеи — Каледин и Краснов — из первого неудачного налета на Российскую Коммуну трезвых выводов не сделали. Генерал Краснов вместо тюрьмы, как государственный преступник, был освобожден из-под домашнего ареста и отпущен на все четыре стороны. Нарушив клятвенное обещание не поднимать больше оружие против Советской власти, он бежал на Дон готовить новый антисоветский мятеж. Заверения Краснова оказались вульгарным обманом. Атаман Каледин, как и Краснов, выводов из минувших событий также не сделал, надеясь взять реванш. Он рьяно принялся за зачистку своего тыла от революционных элементов, стал собирать силы для похода против революционного центра страны. Это была его навязчивая идея. Войсковое правительство поторопилось расформировать находившиеся на Дону 11 запасных полков... В массе своей они были революционно настроены и представляли большую опасность для калединского режима.
Наряду с этим, началось формирование так называемых охранных, а точнее карательных отрядов... Поскольку казаки-фронтовики в большинстве к контрреволюционной затее правительства относились негативно, формирование подобных полицейских отрядов наталкивалось на большие трудности. В отряды шли в основном казаки старших возрастов и экзальтированная учащаяся молодежь, еще не нюхавшая пороха. Офицерство, покидавшее распадавшуюся армию и скоплявшееся на Юге России, изрядно деморализованное событиями в войсках, не спешило снова ввязываться в борьбу. Оно хотело оглядеться и понять, куда ветер дует в смысле перемен. Как вспоминал генерал Деникин, «донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонялось вовсе от борьбы; в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с Войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества» (Белые генералы, с. 199). Демократический настрой массы казаков-фронтовиков до времени сдерживал воинственный пыл офицерства...
…под крыло к Каледину слетались отовсюду все, кто жаждал реставрации прежней власти — старорежимные генералы и безработные офицеры, видные буржуазные политики, уцелевшие в первых боевых столкновениях петроградские, московские и киевские юнкера, буржуазная учащаяся молодежь...
Наплыв на Дон высокопоставленных генералов и наиболее известных политиков однозначно подчеркивал ту первостепенную роль, которую придавали белоказачьему Дону сторонники свергнутой власти. Здесь усиленно приготовлялась белоказачья Вандея. Для этого же сбежавшие на Дон генералы и политики образовали в декабре 1917 года «Донской гражданский совет» — орган, претендовавший на роль общероссийского белогвардейского правительства. Его возглавили генералы Алексеев, Корнилов и Каледин. Военный характер этого самозванного правительства подчеркивал его нацеленность на вооруженную борьбу против триумфально шествовавшей по стране революции. Замысел генералов сводился к установлению в стране военной диктатуры...
За спиной генеральского триумвирата замаячили фигуры представителей военных миссий Франции, Англии и Америки. Одним из первых в Новочеркасске объявился французский полковник Гюше, сообщивший генералу Алексееву, что Франция выделила на содержание антисоветских сил Юга России 100 млн. франков (см.: Белые генералы, с. 194). Финансирование началось без промедления.
Как зафиксировал в своей записной книжке генерал Алексеев, уже 2 января 1918 года от французской военной миссии было получено 25 000 франков, 3 января — 100 000, 10 января — 130 000 франков (см.: Архив русской революции, 1922, т. 5, с. 352). За французами поспешили на помощь русской Вандее военные миссии Англии и США. 28 ноября 1917 года в Тифлисе собрались для выработки плана оказания помощи антибольшевистским силам на Юге России американский консул в Тифлисе Смит, глава британской военной миссии на Юге России генерал Шор, военные представители Франции полковники Шардиньи и Гюше. Такой план был выработан и одобрен правительствами Великобритании, Франции и США. В донесении госсекретарю США Лансингу консул Смит подчеркивал, что при надлежащей помощи армия, организованная Калединым и Алексеевым, «уже сейчас могла бы начать операции по захвату Тамбова, Саратова и Самары». Это, по мнению Смита, послужило бы важной предпосылкой к созданию единого антибольшевистского фронта на Юге России (см.: Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918, Russia. — Washington, 1932, v. 2, p. 588).
Получив эту обнадеживающую информацию от Смита, Лансинг спешно сообщил о ней президенту Вильсону: «Создание сильного русского правительства в настоящее время может быть осуществлено путем установления военной диктатуры» (The Lansing Papers, 1914—1920. — Washington, 1939, v. 2, p. 343). И дополнял: «Наиболее организованной силой, способной покончить с большевизмом и учредить правительство, является группировка генерала Каледина...» (Ibid., рр. 343—344). Надо, заключал Лансинг, укрепить у калединцев веру в нашу поддержку. Вильсон полностью согласился с этим и разрешил Нью-Йоркскому банку передать Каледину с помощью английских агентов 500 тыс. долларов. Таким образом, над Доном грозно сгущались тучи внутренней и внешней контрреволюции.
В это же время трудящиеся Дона с горячим сочувствием встретили известия о победе вооруженного восстания в Петрограде. Оно вызвало ликование среди рабочих Ростова, Таганрога, шахт и заводов Восточного Донбасса, массы иногородних батраков, а также среди значительной части возвращавшихся с фронтов рядовых казаков. Уже 26 октября Ростовский Совет рабочих и солдатских депутатов с участием представителей от фабзавкомов, профсоюзов и солдатских комитетов восторженно поддержал восставших рабочих и солдат Петрограда, создал Военно-революционный комитет, который направил своих комиссаров в государственные учреждения и воинские части. По примеру Ростова в конце октября установили Советскую власть трудящиеся Таганрога, ряда городов и поселков Донбасса. Посланцы Дона на Втором Всероссийском съезде Советов проголосовали в Петрограде за переход государственной власти к Советам.
Если большинство беднейшего и среднего донского казачества было больше склонно к демократии, то офицерство с верхами зажиточного кулачества являлось вполне корниловским...
Пожалуй, ни одно белое движение, в том числе и в других казачьих районах, не стремилось к противодействию народной революции с таким дьявольским ожесточением, как это делала донская белоказачья верхушка. Один за другим она подняла против Советской власти три мятежа — калединщину, красновщину и Вешенское восстание, переросшее в поход донских белоказачьих войск на Москву в качестве основной боевой силы армии генерала Деникина (лето и осень 1919 г.). И все это она делала, опираясь на помощь сначала германских, а затем англо-французских империалистов, то есть выступая в роли их марионетки, как сила антинациональная.
[Читать далее]Похваляясь главной ролью, которую сыграла донская белоказачья Вандея в Гражданской войне на Юге России, начальник штаба Донской армии (при атамане Краснове) генерал И.А. Поляков вспоминал, уже находясь в эмиграции: «Главная тяжесть борьбы на Юге России все время лежала на казаках вообще и на донских преимущественно... Донцы дали под ружье 36 возрастов, иначе говоря, все мужское население от 18 до 54 лет, способное носить оружие» (Поляков И.А. Донские казаки в борьбе с большевиками. — Мюнхен, 1962, предисловие). Красновскому генералу невдомек, что указанной ролью донского белоказачества следует не похваляться, а стыдиться, ибо под водительством таких казачьих генералов, как Поляков, были напрасно пролиты реки народной крови — и рабоче-крестьянской, и казачьей.
Такой же политической и моральной слепотой страдал и соратник Полякова командующий Донской армией генерал С.В. Денисов. Он тоже, уже сидя в эмиграции, неумно бахвалился позорной ролью белоказачества в разжигании в России Гражданской войны: «Поднятое (белоказаками. — П.Г.) 26 октября 1917 года Белое знамя на Юге не опускалось до самого конца Белой борьбы в Европейской России» (Денисов С.В. Белая Россия. Альбом. — Нью-Йорк, 1937, с. 58). Именно дьявольскими усилиями прежде всего донского белоказачества на Юге России был создан в 1918 году главный антисоветский фронт Гражданской войны, который и в 1919 году оставался таковым, потребовав от Советской России крайнего напряжения сил и огромных человеческих жертв, а также колоссальных материальных затрат...
Обе Вандеи — и французская в лице отсталого крестьянства западного департамента Франции, спровоцированного роялистами и духовенством по наущению английских агентов, и российская в лице кондового зажиточного казачества Дона, поддержанного германскими, а затем англо-французскими империалистами — олицетворяли собой отчаянную попытку реакционных сил Франции и России преградить дорогу прогрессивным преобразованиям.
…обратимся теперь к послужному списку донской белоказачьей контрреволюции, очистим ее от фальшивой позолоты, которой разукрасили ее услужливые одописцы яковлевско-волкогоновского призыва и с неопровержимыми документами в руках приоткроем перед читателями подлинное лицо донской Вандеи.
Чтобы не гадать на кофейной гуще, как это делают некоторые апологеты белоказачества, необходимо дать хотя бы краткую характеристику тех объективных условий жизни на Дону, которые определили крайне кровопролитный характер вооруженной борьбы в этом регионе. В канун революции население области Войска Донского насчитывало, по современным подсчетам, 4 013 тыс. человек. Казачье сословие объединяло свыше 1,5 млн. человек, то есть 42,3% всех жителей области (по данным атамана П.Н. Краснова — 47%). Казаки, таким образом, составляли меньшинство населения области...
Большинство жителей области составляло неказачье население (свыше 2 250 тыс.), куда входили рабочие и прочие жители городов, шахтеры и металлурги Восточного Донбасса (около 220 тыс.), коренные крестьяне, то есть бывшие крепостные крестьяне местных помещиков (более 911 тыс.), и так называемые иногородние — выходцы из северных губерний страны, переселившиеся после реформы 1861 года на Дон в поисках лучшей доли (более 1 120 тыс. человек) (см.: Хмелевский К.А. Крах красновщины и немецкой оккупации на Дону. — Ростов-на-Дону, 1965, с. 18—21; Великая Октябрьская социалистическая революция. Энциклопедия. — М., 1987, с. 44; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. — М., 1983, с. 199).
Революционный авангард на Дону составляли рабочие Ростова, Таганрога, а также шахтеры и металлурги Восточного Донбасса (Макеевка, Гуково, Александровск-Грушевский, Сулин). Но пролетарская прослойка среди населения области была немногочисленной (всего 7%), что определяло относительную слабость пролетарского влияния на трудящееся население области, преобладание буржуазной и мелкобуржуазной идеологии, насаждавшейся в массах довольно многочисленными организациями эсеров, меньшевиков, кадетов и особенно крайне воинственной верхушкой казачества.
Казачье сословие, составлявшее меньшинство населения области, однако устами своих идеологов (атаман Краснов, товарищ атамана М.П. Богаевский) было провозглашено особой национальностью, отличной от русских), и единственным полноправным хозяином на донской земле. Неказачьему большинству населения отказывали во многих основных правах, в наделении землей и в предоставлении постоянного местожительства. Тем самым был завязан тугой узел острейших противоречий, оказавших глубинное влияние на весь ход Гражданской войны на Дону. Еще в мае 1917 года Войсковой круг образовал Донское казачье правительство и фактически учредил на Дону сословную казачью республику, направленную против неказачьего населения области, для защиты привилегий казачьих богатеев. Позже атаман Краснов без стеснения провозгласил, что он противопоставил большевизму и интернационализму казачий шовинизм и «яркий национализм» (см.: Дон и Добровольческая армия, с. 26). Это означало пропаганду вражды между различными частями населения области, стравливание их между собой.
Яркий образец казачьего шовинизма атаман Краснов преподал, выступая на Войсковом круге (август 1918 г.). С металлом в голосе он вещал: «Дон — для донцов!.. Мы, только мы одни, хозяева этой земли. Вас будут смущать обиженные города и крестьяне. Не верьте им... Не верьте волкам в овечьей шкуре. Они зарятся на ваши земли и жадными руками тянутся к ним. Пусть свободно и вольно живут на Дону гостями, но хозяева только мы, только мы одни... Казаки» (там же, с. 55). В этой филиппике Краснов предстал во всем своем зловещем блеске, как закоренелый русофоб и самостийник. «Казаки, — не стесняясь, объявлял он во всеуслышанье, — отстаивали свои права от русских» (там же, с. 54—55). Именно в этой злобе по отношению к большинству неказачьего населения области коренились многие трагические события войны на Дону.
Ярость, с которой атаман Краснов защищал казачьи привилегии, объяснялась довольно просто: из земельного фонда области в 15 млн. десятин свыше 12 млн., то есть 77%, принадлежало казакам в виде станичных наделов и войскового запаса. Станичные наделы разверстывались на каждую мужскую душу, при среднем пае в 12,8 десятины на каждый двор приходилось примерно по 52 десятины (см.: Филипп Миронов, с. 7). Однако за этой нивелирующей цифрой скрывалась кричащая пестрота в размерах земельной собственности. В то время как властная казачья верхушка из атаманов различных уровней, генералов и офицеров владела наделами в сотни и даже тысячи десятин наиболее плодородных земель, многие казачьи трудовые хозяйства, особенно в северных округах Дона, довольствовались наделами в 2—3 раза меньшими по сравнению с общедонской нормой.
К моменту революции капитализм довольно глубоко распахал некогда единое казачье сословие на различные имущественные группировки, вызвав значительное социальное расслоение. По современным подсчетам, в 1917 году среди казачьих хозяйств насчитывалось 23,8% зажиточных, 51,6% — середняцких и 24,6% бедняцких. Сословная казачья солидарность при такой имущественной размежевке все больше уступала место классовому антагонизму в казачьей среде...
Среди неказачьего населения Дона наибольшую часть составляли иногородние, что на языке казачьих богатеев звучало презрительно как «чужаки». Переселенцев, бывших крепостных из северных губерний, на Дону станицы и хутора встречали откровенно враждебно. У этих бедолаг оставалась одна дорога — наниматься к казачьим богатеям в батраки, день и ночь гнуть на них спину или арендовать казачьи земли на крайне невыгодных условиях. Их рабское положение характеризует удручающая статистика: 49,6% иногородних не имели посевов, 56,4% — рабочего скота. На каждую мужскую душу у них приходилось собственных и арендованных земель 0,06 десятины. Отсюда — не остывающая вражда иногородних к хозяевам, казакам-кулакам. Поэтому атаман Краснов жаловался генералу Деникину на иногородних: «Они — почти все большевики» (Поляков И.А., Указ, соч., с. 342).
Не намного лучше было положение основной массы коренных крестьян. Они имели на мужскую душу в среднем 1,25 десятины земли. 20% крестьянских хозяйств были безземельными и более 40% малоземельными (около 5 десятин на двор). Поэтому основная масса крестьян выступала солидарно с иногородними против станичного кулачества.
Таким образом, на Дону сплеталось в один тугой узел множество противоречий: между казачьим сословием и неказачьим населением области; между казачьей беднотой и зажиточной верхушкой казачества; между сторонниками и противниками революции за привлечение на свою сторону средних слоев трудового казачества, составлявших большинство казачьего сословия и определявших, в конечном счете, ход и исход вооруженной борьбы: между казачьим шовинизмом верхов с его антирусской направленностью и противостоявшей ему пролетарской идеологией интернационализма и равенства трудящихся различных наций; наконец, главное противоречие — между решимостью огромного трудящегося большинства 150-миллионной России совершить прорыв к новому справедливому общественному устройству и, с другой стороны, судорожными усилиями немногочисленной группировки донских казачьих верхов (численностью около полумиллиона) не допустить этого, сохранить капитализм с его свинцовыми мерзостями, отстоять… свои огромные привилегии.
Получив известие о вооруженном восстании в Петрограде, белоказачья верхушка Дона во главе с атаманом А.М. Калединым уже 25 октября 1917 года первой из лагеря контрреволюции подняла мятеж против власти рабочих и солдат и тем самым зажгла в стране пожар Гражданской войны. И это позорное первенство донские вандейцы удерживали за собой почти три года войны, уступив его лишь на короткое время чехословацким мятежникам (май-сентябрь 1918 г.) и колчаковцам (март-июнь 1919 г.). Остальное время Донская белоказачья армия либо самостоятельно, либо в составе вооруженных сил Деникина держала главный фронт против Советской республики.
Однако донские белоказаки лидировали не только в разжигании в стране Гражданской войны. Они первыми подняли черное знамя сепаратизма и раскола страны по национальному признаку. В октябре 1917 года, то есть еще до установления Советской власти, лидеры донских белоказаков созвали во Владикавказе учредительный съезд представителей так называемого Юго-Восточного союза (Дона, Кубани, Терека, горских народов Кавказа и вольных народов степей), образовали объединенное правительство во глазе с соратником Каледина М.П. Богаевским, противостоящее революционным силам центра страны. Тем самым они подали пример националистам Украины, Кавказа, Прибалтики, Средней Азии и других окраин в подрыве единства страны, в разрушении единого российского государства.
Бросив вызов народной революции, белоказачье правительство Каледина ввело на Дону военное положение и начало судорожно готовиться к карательному походу на север — против Москвы, Петрограда и других рабочих центров страны. Каледин, его генералы и офицеры решили повторить в 1917 году опыт подавления революции 1905 года. Каледин уже мечтал о лаврах палача Парижской Коммуны Адольфа Тьера, планируя столь же зверски расправиться с Российской Коммуной...
Итак, атаман собрался в поход... Но гладко было на бумаге... Споткнулся он в самом начале похода: в станице Урюпинской, где размещался штаб 7-й дивизии и некоторые мелкие части, местная команда восстала против калединского карательного похода на Москву и Петроград, арестовала окружного атамана, командира запасного полка, заняла штаб дивизии и управление окружного атамана. Но вызванный по тревоге полк освободил арестованных, разоружил восставшую команду. В Урюпинской и в пунктах расположения 21-го и 22-го полков и 7-го казачьего дивизиона было введено военное положение. Освобожденный из-под стражи окружной атаман 9-го ноября доложил в Новочеркасск о случившемся (см.: там же, с. 113).
Каледин пришел в ярость. Он приказал провести строжайшее расследование беспорядков и привлечь к ответственности виновных. Начальнику 7-й дивизии было строго указано, что его действия в нужных случаях «должны быть решительны» и всякое проявление неповиновения «должно быть уничтожено беспощадно» (там же, с. 113). Однако рвение генерала Каледина исполнить приказ Ставки натолкнулось на новое, еще более серьезное препятствие. По свидетельству видных казачьих офицеров, те немногие казачьи части, которые в то время находились не на фронте, а на Дону, «морально разложились» и к роли карателей не годились...
План разгрома восстания рабочих и солдат в центре страны, разработанный калединцами совместно со Ставкой, предусматривал взаимодействие и синхронность выступлений ряда контрреволюционных группировок — не только калединцев с Дона, но также движение корниловского 3-го конного корпуса под командованием будущего донского атамана П.Н. Краснова из района Псков-Остров на Петроград и одновременного мятежа в столице «пятой колонны» из юнкеров и прочих реакционеров, предводимых известным черносотенцем В.М. Пуришкевичем...
Генерал Краснов во главе 3-го конного корпуса на пару с Керенским двинул части корпуса на столицу. Приказу о наступлении подчинилась лишь часть войск корпуса — 1-я Донская и Уссурийская казачьи дивизии. Остальные, учуяв в действиях командования подозрительные намерения, замитинговали. 27 октября казаки по приказу Краснова с ходу заняли Гатчину, 28 октября Царское Село и вышли на ближайшие подступы к столице. В тылу защитников Петрограда 29 октября вспыхнул мятеж юнкеров. Он должен был открыть ворота красновским карателям. Один из главарей «пятой колонны» Пуришкевич информировал атамана Каледина: «Мы ждем вас сюда, генерал, и к моменту вашего прихода выступим всеми наличными силами». Задача калединцам была поставлена ясно: «Надо начать со Смольного института и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами» (журн. «Красный архив». — М., 1928, № 1, с. 114).
Казалось, что торжество карателей неотвратимо. Но Российская Коммуна доказала, что она умеет защищаться. Из народных глубин поднялась колоссальная сила, которая перечеркнула все планы мятежников. Юнкерский мятеж, подготовленный меньшевистско-эсеровским «Комитетом спасения Родины и революции», метко прозванный в народе «Комитетом спасения контрреволюции», был в тот же день подавлен... В боях у Пулковских высот красногвардейцы, матросы и революционные солдаты отразили натиск красновских казаков и отбросили их от столицы. 1 ноября революционные войска заняли Гатчину и арестовали генерала Краснова. Зловещие замыслы Краснова, как и Каледина на Дону, потерпели крах из-за нежелания основной массы рядовых казаков-фронтовиков проливать кровь тех, с кем три года просидели в окопах на фронте. Генералы бесновались, но изменить в то время ничего не могли.
Подводя итог первой вылазке белоказачьей контрреволюции против восставшего народа, В.И. Ленин по горячим следам событий отмечал: «Ничтожная кучка начала гражданскую войну. К Москве подступают калединцы, к Питеру — ударники. Мы не хотим гражданской войны. Наши войска проявили большое терпение. Они выжидали, не стреляли, и сначала ударниками было убито трое наших. К Краснову были применены мягкие меры. Он был подвергнут лишь домашнему аресту. Мы против гражданской войны. Если, тем не менее, она продолжается, то что же нам делать?.. Мы спросили Краснова, подписывается он за Каледина, что тот не будет продолжать войны? Он ответил, понятно, что не может. Как же мы прекратим меры преследования против врага, который не прекратил враждебных действий?» (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 53).
Итак, первая попытка калединцев и Краснова внезапным комбинированным ударом разгромить начавшуюся революцию не удалась… главным образом потому, что основной массе подчиненных им рядовых казаков, в отличие от 1905 года, хватило решимости этого не делать. Об идейной разноголосице, царившей среди казаков, двинутых на Петроград, свидетельствует сам генерал Краснов в своих мемуарах «На внутреннем фронте» (см.: Архив русской революции. — Берлин, 1922, № 1). По его свидетельству, в казачьей среде все громче раздавались голоса за примирение с большевиками: «Все одно нам одним, казакам, против всей России не устоять. Если вся Россия с ними — что же будем делать?». Столкнувшись с такими настроениями в войсках, Краснов делал мрачный вывод: «Я понимал, что при таком настроении нечего было и думать о серьезном бое, да и мало было нас...»
Оба предводителя донской Вандеи — Каледин и Краснов — из первого неудачного налета на Российскую Коммуну трезвых выводов не сделали. Генерал Краснов вместо тюрьмы, как государственный преступник, был освобожден из-под домашнего ареста и отпущен на все четыре стороны. Нарушив клятвенное обещание не поднимать больше оружие против Советской власти, он бежал на Дон готовить новый антисоветский мятеж. Заверения Краснова оказались вульгарным обманом. Атаман Каледин, как и Краснов, выводов из минувших событий также не сделал, надеясь взять реванш. Он рьяно принялся за зачистку своего тыла от революционных элементов, стал собирать силы для похода против революционного центра страны. Это была его навязчивая идея. Войсковое правительство поторопилось расформировать находившиеся на Дону 11 запасных полков... В массе своей они были революционно настроены и представляли большую опасность для калединского режима.
Наряду с этим, началось формирование так называемых охранных, а точнее карательных отрядов... Поскольку казаки-фронтовики в большинстве к контрреволюционной затее правительства относились негативно, формирование подобных полицейских отрядов наталкивалось на большие трудности. В отряды шли в основном казаки старших возрастов и экзальтированная учащаяся молодежь, еще не нюхавшая пороха. Офицерство, покидавшее распадавшуюся армию и скоплявшееся на Юге России, изрядно деморализованное событиями в войсках, не спешило снова ввязываться в борьбу. Оно хотело оглядеться и понять, куда ветер дует в смысле перемен. Как вспоминал генерал Деникин, «донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонялось вовсе от борьбы; в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с Войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества» (Белые генералы, с. 199). Демократический настрой массы казаков-фронтовиков до времени сдерживал воинственный пыл офицерства...
…под крыло к Каледину слетались отовсюду все, кто жаждал реставрации прежней власти — старорежимные генералы и безработные офицеры, видные буржуазные политики, уцелевшие в первых боевых столкновениях петроградские, московские и киевские юнкера, буржуазная учащаяся молодежь...
Наплыв на Дон высокопоставленных генералов и наиболее известных политиков однозначно подчеркивал ту первостепенную роль, которую придавали белоказачьему Дону сторонники свергнутой власти. Здесь усиленно приготовлялась белоказачья Вандея. Для этого же сбежавшие на Дон генералы и политики образовали в декабре 1917 года «Донской гражданский совет» — орган, претендовавший на роль общероссийского белогвардейского правительства. Его возглавили генералы Алексеев, Корнилов и Каледин. Военный характер этого самозванного правительства подчеркивал его нацеленность на вооруженную борьбу против триумфально шествовавшей по стране революции. Замысел генералов сводился к установлению в стране военной диктатуры...
За спиной генеральского триумвирата замаячили фигуры представителей военных миссий Франции, Англии и Америки. Одним из первых в Новочеркасске объявился французский полковник Гюше, сообщивший генералу Алексееву, что Франция выделила на содержание антисоветских сил Юга России 100 млн. франков (см.: Белые генералы, с. 194). Финансирование началось без промедления.
Как зафиксировал в своей записной книжке генерал Алексеев, уже 2 января 1918 года от французской военной миссии было получено 25 000 франков, 3 января — 100 000, 10 января — 130 000 франков (см.: Архив русской революции, 1922, т. 5, с. 352). За французами поспешили на помощь русской Вандее военные миссии Англии и США. 28 ноября 1917 года в Тифлисе собрались для выработки плана оказания помощи антибольшевистским силам на Юге России американский консул в Тифлисе Смит, глава британской военной миссии на Юге России генерал Шор, военные представители Франции полковники Шардиньи и Гюше. Такой план был выработан и одобрен правительствами Великобритании, Франции и США. В донесении госсекретарю США Лансингу консул Смит подчеркивал, что при надлежащей помощи армия, организованная Калединым и Алексеевым, «уже сейчас могла бы начать операции по захвату Тамбова, Саратова и Самары». Это, по мнению Смита, послужило бы важной предпосылкой к созданию единого антибольшевистского фронта на Юге России (см.: Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918, Russia. — Washington, 1932, v. 2, p. 588).
Получив эту обнадеживающую информацию от Смита, Лансинг спешно сообщил о ней президенту Вильсону: «Создание сильного русского правительства в настоящее время может быть осуществлено путем установления военной диктатуры» (The Lansing Papers, 1914—1920. — Washington, 1939, v. 2, p. 343). И дополнял: «Наиболее организованной силой, способной покончить с большевизмом и учредить правительство, является группировка генерала Каледина...» (Ibid., рр. 343—344). Надо, заключал Лансинг, укрепить у калединцев веру в нашу поддержку. Вильсон полностью согласился с этим и разрешил Нью-Йоркскому банку передать Каледину с помощью английских агентов 500 тыс. долларов. Таким образом, над Доном грозно сгущались тучи внутренней и внешней контрреволюции.
В это же время трудящиеся Дона с горячим сочувствием встретили известия о победе вооруженного восстания в Петрограде. Оно вызвало ликование среди рабочих Ростова, Таганрога, шахт и заводов Восточного Донбасса, массы иногородних батраков, а также среди значительной части возвращавшихся с фронтов рядовых казаков. Уже 26 октября Ростовский Совет рабочих и солдатских депутатов с участием представителей от фабзавкомов, профсоюзов и солдатских комитетов восторженно поддержал восставших рабочих и солдат Петрограда, создал Военно-революционный комитет, который направил своих комиссаров в государственные учреждения и воинские части. По примеру Ростова в конце октября установили Советскую власть трудящиеся Таганрога, ряда городов и поселков Донбасса. Посланцы Дона на Втором Всероссийском съезде Советов проголосовали в Петрограде за переход государственной власти к Советам.