П. А. Голуб о казаках. Часть VIII
Из книги Павла Акимовича Голуба «Правда и ложь о «расказачивании» казаков».
Немногие решения партии большевиков за годы Гражданской войны подвергались таким яростным нападкам со стороны антисоветчиков разного рода, как Директива Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года по казачьему вопросу. Вокруг этого документа и его практической реализации нагромождено столько вымыслов и домыслов, что его истинное содержание преподносится в совершенно искаженном виде. В результате позитивные и некоторые его ошибочные положения заслоняются примитивной антисоветчиной.
[Читать далее]Прежде всего апологеты донской Вандеи изображают дело таким образом, будто январская Директива появилась на свет беспричинно, как якобы выражение «злой воли» большевиков, а не как их адекватный ответ на те чудовищные злодеяния, которые чинили сначала калединцы, а затем особенно красновские палачи. Достигают они этого примитивным жульническим способом: злодеяния донских вандейцев замалчиваются, а ответные действия большевиков на зверства вандейцев преподносятся в жанре средневековых ужасов, хотя бесчинства, творившиеся режимом Краснова, превосходят действия большевиков многократно. Это подтверждают сопоставимые цифры жертв с обеих сторон.
Наемные перья вандейцев приписывают январской Директиве большевиков роль детонатора, который якобы вызвал Вешенское восстание (март 1919 г.), открывшее Донской и Добровольческой армиям путь для похода на Москву. Они утверждают: если бы не появилась январская Директива большевиков, не было бы и Вешенского восстания, а возможно, и наступления Деникина на Москву. Обвинения такого рода беспочвенны и спекулятивны, ибо упомянутая Директива не была первопричиной Вешенского восстания, как это хотят представить наемные адвокаты вандейцев. Мятежи белоказаков вызывались не какими-то отдельными решениями партии большевиков по тем или иным конкретным вопросам, а глобальным противостоянием донской Вандеи народной революции в России.
Как известно, мятежам Каледина и Краснова не предшествовали такие «раздражающие» документы, как январская Директива, тем не менее эти мятежи состоялись. Напомним, калединщина началась в первый день Советской власти, то есть 25 октября 1917 года, когда эта власть еще не успела принять каких-либо актов, касающихся казачества. А мятеж Каледина уже заполыхал. С мятежом Краснова повторилось то же самое.
Поэтому была бы январская Директива большевиков или ее не было, Вешенское восстание или подобное ему выступление белоказаков состоялось бы. Ибо в штабах Донской и Добровольческой армий, как свидетельствуют документы, шла интенсивная подготовка похода на Москву, в том числе и организация в советском тылу мятежей, подобных Вешенскому. Но они играли подсобную роль в планах белогвардейского командования. Можно даже с большой долей вероятности утверждать, что не будь Вешенского восстания, поход белых армий на Москву все равно бы состоялся. Конечно, мятеж был использован белогвардейским командованием в полной мере, но как частное событие в общем плане подготовки наступления на Москву.
Что ситуация вокруг подготовки Вешенского восстания складывалась именно так, а также, что делали в этом направлении военные штабы белоказаков и деникинцев, подтверждают неопровержимые документы. Так, один из главных руководителей Вешенского восстания сотник П. Кудинов свидетельствовал: «Тут, конечно, контры всех мастей — монархисты, атаманы-богатеи, эсеры — возликовали и давай подливать казакоманского масла в огонь, давай раздувать его со всех сторон — пламя и полыхнуло» (см.: Прийма К.И. С веком наравне. — Ростов-на-Дону, 1960). В других своих обширных воспоминаниях Кудинов дополнял: «Присланные по назначению Донского штаба армии 30 обер- и 20 штаб-офицеров учинили дикий саботаж, отказываясь отправляться по назначению, чувствуя унижение и оскорбление, что им приходится подчиняться сотнику, хотя и народному избраннику» (журн. «Вольное казачество», Прага, 1932, № 101, с. 13). Возникшие разногласия как раз отражали разную ориентацию сторон по использованию мятежа: агенты военных штабов стремились подчинить действия восставших общей стратегии военных штабов, ориентированной на подготовку наступления на Москву, местные руководители восстания стремились к решению своих, местных задач. «И только наше близорукое Донское правительство, — отмечал Кудинов, — подчиняясь задачам белых вождей, толкнуло казачество на роковой шаг — пойти на Москву, чтобы навязать русскому народу его вековых угнетателей» (там же). Поэтому после прорыва блокады восставших Кудинов и другие руководители восстания, настроенные подобным образом в отношении планов белых вождей, были уволены в отставку.
Наемные адвокаты донских вандейцев преподносят январскую Директиву большевиков как документ, якобы обвиняющий поголовно все казачество в контрреволюционности. Это — очередная грубая фальсификации. Хорошо известно, что к моменту принятия Директивы десятки тысяч красных казаков сражались против вандейцев в рядах советских войск, а в тылу режима Краснова опять же десятки тысяч казаков были расказачены за поддержку Советской власти. Большевики всемерно поддерживали тех и других казаков, разоблачая злостную ложь о выступлении Советской власти якобы против всех казаков. И в самой Директиве предусматривались нетеррористические меры воздействия на те слои трудового казачества, которые к мятежу не примкнули, но и Советскую власть в то время не поддержали. В Директиве о них говорилось: «К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти» (Известия ЦК КПСС, 1989, № 6, с. 178). Все это означало, что большевики не считали и не могли считать поголовно всех казаков врагами революции...
Те, кто очень хотел бы переписать историю Гражданской войны на Дону на свой лад, лицемерно негодуют по поводу жестких мер, намечавшихся в Директиве, в отношении верхов казачества — вдохновителей и организаторов мятежа Краснова. Но они дружно устраивают заговор молчания в отношении зверских приказов атамана Краснова, указов Большого войскового круга о преследовании казаков, переходящих на сторону Советской власти, постановлений красновского правительства, направленных против тысяч красных казаков и иногородних и написанных рукой осатаневших палачей, и многих других террористических актов. Эти господа, как истые фарисеи, делают вид, будто всего этого не было. Но все это было и отразилось во множестве сохранившихся документов. В совокупности они воссоздают такую зловещую картину терроризма, которая подчас недоступна нормальному человеческому восприятию. Атаман Краснов похвалялся таким накалом зверств своих янычар и восхищался тем, что на Дону отец без колебаний присуждал сына и брат брата к смертной казни за отказ служить мятежному режиму.
Слов нет, январская Директива составлена в жестких и даже жестоких выражениях, но не более жестоких, чем приказы Краснова и указы Большого войскового круга. Не следует забывать: шла жесточайшая война. А на войне — как на войне.
Теперь о содержании самой январской Директивы. Ее объективная оценка возможна только при всестороннем учете сложности размежевания казачьего сословия на различные классовые слои и их постоянно изменявшееся соотношение в ходе Гражданской войны. Но апологеты Калединых и Красновых, как черт от ладана, бегут прочь от такой единственно научной, то есть классовой, оценки событий, довольствуясь маниловским способом гадания на кофейной гуще, и в результате безнадежно запутываются в неразрешимых противоречиях.
Пример такого маниловского подхода дал сам атаман Краснов. Сначала он провозгласил мятеж общеказачьей войной против большевиков, так как ему очень хотелось представить все казачье сословие, как одно единое целое. Но жизнь безжалостно развеяла эти маниловские иллюзии, и атаману в своих многочисленных приказах пришлось признать, что единого казачьего сословия нет, что оно разделено на различные социально-классовые группы, действующие каждая в своих классовых интересах.
Составители январской Директивы во введении подчеркнули, что они определяли предстоявшие задачи партии большевиков, «учитывая опыт гражданской войны с казачеством». Этот опыт был оплачен сторонниками Советской власти десятками тысяч жертв и обильно пролитой кровью, утратой на Дону Советской власти, установленной по воле большинства трудящихся области. Утраты были огромные. Отсюда — жесткость и жестокость мер, направленных против виновников этих злодеяний. Как видно из текста Директивы, само ее появление прямо связано с начавшимся в то время наступлением советских войск на антикрасновском фронте, с разложением белоказачьих частей, что создавало весьма благоприятные условия для восстановления на Дону Советской власти и нанесения сокрушительных ударов по казачьей верхушке, двумя мятежами (калединщиной и красновщиной) уже доказавшей, что она была и остается крайне опасным, агрессивным и абсолютно непримиримым врагом народной революции.
Главным тезисом январской Директивы был пункт первый, состоявший из двух частей. В первой его части составителями Директивы предлагалось: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно» (там же). Такой вывод, сделанный как итог массового кровавого террора при господстве режимов Каледина и Краснова, когда противники этих режимов «истреблялись поголовно», являлся вполне адекватным и оправданным. Иного ответа на чудовищные злодеяния донских вандейцев не могло быть в тех условиях. Поэтому вполне обоснованным является, по нашему мнению, вывод, сделанный авторским коллективом «Очерков истории партийных организаций Дона» о том, что меры подавления верхов казачества, намеченные в январской Директиве, «являлись своевременными и единственно правильными» (Очерки истории партийных организаций Дона. — Ростов- на-Дону, 1973, ч. 1, с. 447).
Вместе с тем столь же однозначной, но отрицательной оценки заслуживает, по нашему мнению, вторая часть первого тезиса, гласившая: «...провести беспощадный террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». Как следует из текста Директивы, здесь имелись в виду те слои казачества, которые не принадлежали к «верхам казачества» и не являлись казачьей беднотой, которая, по общему мнению исследователей, мятеж вандейцев не поддерживала, за исключением отдельных единиц. Короче, имелись в виду средние слои казачества, составлявшие более половины казачьего сословия и в своем большинстве оказавшиеся вовлеченными в мятеж казачьими верхами. В данном случае проявились временные колебания средних слоев казачества между Советской властью и властью буржуазии, то есть явления, которые были характерны тогда для среднего крестьянства таких аграрных районов, как Сибирь и Украина. К таким районам принадлежал и Дон.
Подготовители Директивы уравняли эти средние слои с казачьими верхами в ответственности за мятеж, хотя роль в нем тех и других слоев была принципиально различной. Верхи были мотором мятежа, его ведущей силой, казаки-середняки ведомыми, зачастую мятежниками поневоле, по принуждению. И меры воздействия на них требовались другие, более щадящие. Уравнение же их в ответственности за мятеж с верхами казачества отталкивало середняков от Советской власти и сплачивало вокруг казаков-кулаков. В этом состояла очень серьезная политическая ошибка составителей Директивы.
Позже, когда партия большевиков на мартовском (1919 г.) Пленуме ЦК РКП(б) при руководящем участии В.И. Ленина вскрыла и исправила просчет составителей январской Директивы по отношению к среднему трудовому казачеству, вождь партии в Отчете ЦК РКП(б) VIII съезду партии, имея в виду подобные ошибки по отношению к средним слоям крестьянства в других районах страны, указывал: «...Сплошь и рядом по неопытности советских работников, по трудности вопроса, удары, которые предназначались для кулаков, падали на среднее крестьянство. Здесь мы погрешили чрезвычайно. Собранный в этом отношении опыт поможет нам сделать все для того, чтобы избежать этого в дальнейшем» (Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 146).
Ленинский диагноз допущенных ошибок был, как всегда, и прост и гениален. Но когда готовилась январская Директива, ее составителям, возможно, под влиянием эйфории, охватившей некоторые головы в связи с начавшимся наступлением советских войск на антикрасновском фронте, не хватило ленинской трезвости и прозорливости в оценке ситуации, и они «погрешили чрезвычайно»…
Ленинские выводы о колебаниях крестьянства Сибири и Украины полностью применимы и к поведению среднего казачества Дона с той лишь разницей, что на Дону эти колебания были, пожалуй, еще более мучительными и долгими, чем в Сибири и на Украине. Причин тому было несколько. Как отмечалось в «Тезисах ЦК РКП(б) о работе на Дону» (сентябрь 1919 г.), «Донская область характеризуется крайне слабой промышленностью, малой дифференцированностью и политической отсталостью трудовых масс крестьянства» (Известия ЦК РКП(б), 30 сентября 1919 г.). Рабочий класс в общей массе населения составлял лишь 7%, и его влияние на мелкобуржуазные слои трудящихся было довольно слабым, что соответственно определяло преобладающее влияние на них городской буржуазии и казачьих верхов. Силу последнего воздействия намного увеличила интервенция германских войск на Дону, ставших главной вооруженной опорой казачьих верхов, а это придало политике этих верхов чрезвычайную политическую активность и классовое упорство. Белоказачья верхушка, как отмечается в названных Тезисах, умело воспользовалась тем, что «трудовое казачество до последнего времени оставалось скованным тисками казачьей сословности и предрассудков, общности интересов военного казачества» (там же). К сказанному следует добавить, что донской казачий середняк, как подчеркнуто в Тезисах, был богаче тверского или новгородского кулака, а это определяло большую склонность средних слоев казачества в пользу контрреволюции, особенно при осуществлении продразверстки.
Однако, несмотря на ряд специфических донских условий, ленинский вывод о колебании средних слоев крестьянства ряда районов России в общем виде подтвердился и в поведении среднего казачества Дона. Как известно, казаки-фронтовики (а это в подавляющей массе трудовое казачество), вернувшись с фронтов Первой мировой войны, поддержали большевиков, давших людям труда мир и справедливое решение извечного вопроса о земле, свергли правительство Каледина и установили на Дону Советскую власть. Донские вандейцы в лице казачьей верхушки оказались бессильны помешать этому. Они затаились и ждали своего часа, то есть прихода на Дон германских оккупантов. С ними вандейцы во главе со своим вождем генералом Красновым вступили в противоестественный союз и, опираясь на их силу, повели бешеное наступление на Советскую власть и ее сторонников. Для привлечения на свою сторону трудового казачества они развернули злобную клеветническую кампанию против советской продовольственной политики, а также земельной политики большевиков, изображая последнюю как якобы намерение большевиков лишить поголовно всех казаков привилегий в землепользовании, в том числе и трудовых казаков. На эти провокационные действия верхов откликнулось, к сожалению, немало трудовых казаков.
Передвижка в расстановке классовых сил на Дону в пользу организаторов мятежа Краснова обеспечила его временный успех и падение Советской власти. Большинство трудовых казаков (а это были глазным образом середняки) в результате обмана и принуждения пошло за казачьей верхушкой против Советской власти. Поворот средних слоев казачества к поддержке своей буржуазии на Дону состоялся, как это было с родственными слоями крестьян на Украине и в Сибири...
Но каждый новый день террористический режим вандейцев все больше убеждал трудовых казаков, что они воюют за чуждые им интересы, что эта неправедная война несет им только разорение и смерть. И в среде рядового казачества появляются первые проблески того прозрения, о котором говорил Ленин относительно крестьян Сибири и Украины. 1919 год начинается в тылу армий Колчака и Деникина мощным партизанским и повстанческим движением, которое к концу года перерастает в открытую вооруженную борьбу против этих белых режимов. На Дону к концу 1918 года в Донской армии растет дезертирство, о чем свидетельствуют доклады командования армии Большому войсковому кругу и свирепые приказы атамана Краснова. В январе-феврале 1919 года это «полевение» рядовой массы казаков проявляется фактически в восстании семи казачьих полков на северном участке Южного фронта, которые в знак протеста против продолжения Красновым захватнической войны самовольно покидают оккупированную ими территорию Воронежской губернии и возвращаются на Дон, где их поддерживают родственные им станицы Вешенская, Мигулинская, Казанская и другие (см.: Южный фронт / Сб. документов. — Ростов-на-Дону, 1962, с. 327). Позиция восставших — переговоры с большевиками о мире и окончании преступной войны. И Краснов, и Деникин оценили эти события как серьезный кризис...
В связи с тем, что среди критиков январской Директивы Оргбюро ЦК есть немало тех, кто утверждает, будто применение репрессивных мер против всех казаков — участников мятежей продолжалось и после принятия постановления мартовского (1919 г.) Пленума ЦК РКП(б), необходимо подчеркнуть, что это очередное фарисейство с целью дискредитации политики РКП(б). Репрессивные меры, намеченные январской Директивой Оргбюро ЦК РКП(б), отменялись в отношении трудового казачества, но не казачьих верхов. Ибо мятежи Каледина и Краснова наглядно показали, что в лице кулацких верхов казачества проявил себя вооруженный враг Советской власти, крайне жестокий и опасный. Поэтому Ленин, участвовавший на мартовском Пленуме ЦК РКП(б) при обсуждении и исправлении просчетов, допущенных составителями январской Директивы Оргбюро ЦК, через два дня после Пленума в Отчете ЦК партии VIII съезду четко, однозначно подчеркнул: «...Мы стояли, стоим и будем стоять в прямой гражданской войне с кулаками. Это неизбежно» (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 145). А. это означало, что меры подавления выступлений верхов казачества, намеченные в январской Директиве, оставались в силе.
5 апреля 1919 года Реввоенсовет Южного фронта… указал: «В то же время в отношении мирных районов не прибегать к массовому террору, преследовать только активных контрреволюционеров, не предпринимать мер, могущих остановить разложение казачества, строжайше преследовать произвольные реквизиции, тщательно организовать расплату за законные реквизиции и поставку подвод, не допуская реквизиций рабочего скота. Абсолютно воспретить взимание контрибуции, организованное обложение чрезвычайным налогом производить только по особому распоряжению Реввоенсовета Южфронта. Немедленно приступите к составлению списков граждан, понесших убытки от действий контрреволюционных банд, грабежей, незаконных поборов. Беспощадно карать всех должностных советских лиц, виновных в злоупотреблениях» (Филипп Миронов. Документы, с. 177).
Поскольку январская Директива Оргбюро ЦК РКП(б) вызвала среди антисоветчиков разного рода злобную реакцию и сегодня широко используется в обвинении партии большевиков в якобы беспричинном и огульном «расказачивании» казаков, очень важно остановиться на обстоятельствах принятия этого документа. В этих обстоятельствах имеется ряд неясных, противоречивых моментов. Прежде всего остается открытым вопрос, кто являлся инициатором подготовки документа, поскольку нет сведений о лицах, участвовавших в заседании Оргбюро ЦК 24 января 1919 года, о ходе обсуждения Директивы и мотивировки ее принятия. При этом важно отметить, что само Оргбюро было создано лишь 16 января 1919 года в составе Свердлова, Крестинского и Владимирского. Непосредственной задачей этого органа были тогда организационная подготовка VIII съезда партии и решение внутрипартийных вопросов. Оргбюро не обладало правом принимать постановления по крупным общеполитическим вопросам и по установившейся позже традиции передавало такие вопросы на рассмотрение в Политбюро или на Пленумы ЦК РКП(б).
В данном конкретном случае при рассмотрении столь важного и острого вопроса «об отношении к казакам» Оргбюро превысило свои полномочия и, видимо, поэтому на места Директива была послана уже как директива ЦК РКП(б), а не Оргбюро ЦК. Видимо, поэтому и потребовалось к ней сопроводительное письмо Я.М. Свердлова от 29 января. При таком своеобразном прохождении этой Директивы о ее принятии вполне могли не знать многие члены ЦК партии. В частности, есть свидетельство, что о ней не знал тогда и Ленин. По данным историка Р.А. Медведева, ссылающегося на свидетельство комиссара Казачьего отдела ВЦИК Макарова, Ленин после известной беседы с Ф.К. Мироновым по поводу репрессий против белоказаков сказал: «Жаль, что вовремя мне этого не сообщили» (журн. «Подъем», Воронеж, 1989, № 3, с. 17—18). О негативном отношении к Директиве Оргбюро ЦК многих членов ЦК РКП(б) свидетельствует хотя бы тот факт, что на Пленуме ЦК партии они проголосовали за приостановку реализации Директивы Оргбюро. Возможно, поэтому составители январской Директивы, вопреки установленному распределению полномочий между Оргбюро и Политбюро ЦК РКП(б), решили провести ее через Оргбюро, поскольку ни в Политбюро, ни на Пленуме ЦК она поддержки не получила бы.
Кто же этот анонимный автор (авторы) Директивы, сумевший провести ее в нарушение полномочий Оргбюро и вопреки курсу партии на установление прочного союза со средним крестьянством и средним казачеством? Очевидно, это было в партии влиятельное лицо. Критики Директивы о «расказачивании» (Р.А. Медведев, Г. Магнер, 3.Л. Серебрякова и другие историки) предположительно назвали Я.М. Свердлова. Но взвесив объективно все данные «за» и «против», они сошлись в том, что Свердлов, хотя и являлся в то время руководителем Оргбюро ЦК, но по своим взглядам не мог быть ни инициатором, ни тем более автором январской Директивы. Во многих предшествующих документах по казачьим делам, подписанных председателем ВЦИК, проводилась установка на самое благожелательное отношение к трудовому казачеству. С этим выводом, по нашему мнению, следует согласиться.
На роль инициатора принятия январской Директивы некоторые авторы выдвигают И.В. Сталина: он-де, как глава Наркомнаца, курировал в ЦК РКП(б) и Совнаркоме казачьи дела. И относился якобы ко всем казакам негативно. Это не соответствует действительности. В данном случае авторы под влиянием личных оценок Сталина подменяют научные доказательства субъективными мнениями, что мешает установлению истины. В этой связи необходимо прежде всего отметить, что РКП(б) и Советское правительство не считали казачество особой национальностью, и Первый съезд трудовых казаков (февраль-март 1920 г.) авторитетно это подтвердил. Поэтому казачьи вопросы не могли находиться в ведении Наркомнаца. Особой национальностью считали казачество его атаманы и генералы. Так, атаман Краснов, не стесняясь, возглашал: «Казаки! Помните, вы не русские, вы, казаки, самостоятельный народ» (Белые генералы. — Ростов-на-Дону, 1998, с. 164). Критики январской Директивы (Г. Магнер и др.), обвиняя Сталина в ее принятии, прибегают к весьма сомнительным доказательствам. Они считают, что «поскольку мы не знаем со стороны Наркомнаца ни одного высказывания против массового террора на Дону», то это «свидетельствует о том, что эти действия производились с его согласия». Странный способ доказательств, не правда ли? Не высказывали в тот момент осуждения террора, объявленного в январской Директиве, многие правительственные органы. Но разве это означает поддержку ими этого документа? Есть основание говорить, что это происходило из-за неосведомленности об этом документе.
В вину Сталину ставят его высказывание в письме Ленину (август 1918 г.) из Царицына, что «казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией» (Сталин И.В. Соч., т. 4, с. 124). Критики Сталина считают это его высказывание «явной ложью». Их опровергает такой авторитетный свидетель, как Ф.К. Миронов, в то время (ноябрь 1918 г.) начальник 1-й Медведицкой красноказачьей дивизии. В письме некоторым волостным Советам начдив писал: «Много солдат ваших волостей дезертировало из вверенной мне дивизии. В то время, когда казаки, которых вы же обвиняли в контрреволюции, целыми полками присоединяются на борьбу с генералом Красновым, граждане волостей Даниловки и Ореховки позорно бегут с революционного поля брани, отказавшись от борьбы за землю и волю» (Филипп Миронов. Документы, с. 100). Таких явлений было немало, в чем проявлялись колебания среднего казачества...
Тех, кто приписывает Сталину заглавную роль в принятии январской Директивы, не смущает тот факт, что он имел… ряд неопровержимых алиби. Во-первых, Сталин не входил в состав Оргбюро ЦК, принимавшего 24 января 1919 года указанную Директиву. После 24 января он несколько дней отсутствовал в Москве, находясь вместе с Дзержинским в командировке на Урале, где по заданию ЦК РКП(б) выяснял причины сдачи колчаковцам Перми. Нет доказательств того, что Сталин уже был в Москве, когда Свердлов подписывал 29 января сопроводительное письмо к Директиве для рассылки ее на места. Тем не менее некоторые историки (Г. Магнер, З. Серебрякова) допускают ничем не подтвержденные импровизации и изображают дело таким образом, будто 29 января Сталин встречается со Свердловым в Москве (что не доказано), «берет у Свердлова сопроводительное письмо к какому-то документу, который якобы необходимо срочно направить в казачьи районы. Вместо документа, о котором он говорил со Свердловым, Сталин направляет на Дон вместе с сопроводительным письмом Свердлова циркулярное письмо» (Магнер Г. Расказачивание в системе массовых репрессий // Альтернативы, 1999, № 4, с. 137). Так в угоду своим умонастроениям совершенно бездоказательно сочиняется обвинение Сталина в каких-то неблаговидных делах...
Подлинную, а не вымышленную позицию Сталина в отношении январской Директивы проясняет один из сохранившихся документов, подписанных им. В ответ на запрос ревкома Уральской области, какого курса придерживаться в казачьих районах, Сталин 21 марта, то есть через 5 дней после принятия на Пленуме ЦК РКП(б) решения о приостановке январской Директивы, направил следующую телеграмму: «ЦК считает необходимым держать курс на разложение уральского казачества путем изоляции офицерско-кулацких элементов и привлечения бедных и средних слоев. Объявление казаков вне закона сплачивает их в единый лагерь, подрывает политику разложения, тормозит дело освобождения области. ЦК предлагает вам соответственно изменить политику по отношению к казакам. По поручению ЦК Сталин» (Филипп Миронов. Документы, с. 704). Очевидно, что автор этой телеграммы не мог быть одновременно и автором январской Директивы. А если бы он был автором январской Директивы, то ЦК РКП(б) после Пленума не поручил бы Сталину информировать казачьи районы о новой политике по казачьему вопросу...
Подытоживая рассмотрение этой Директивы, необходимо решительно опровергнуть, как абсолютно несостоятельные, утверждения апологетов донской белоказачьей Вандеи, будто большевики объявляли в ней войну всему казачеству поголовно. Что касается репрессивных мер против мятежных верхов казачества, то после оргии расстрелов и повешений по меньшей мере 45 тыс. сторонников Советской власти Краснов и его вандейцы заслуживали самого сурового возмездия, ибо они с головы до пят были забрызганы кровью своих бесчисленных жертв... Кровавыми делами янычар Краснова, их жестокостью возмущался даже генерал Деникин, по части подобных дел далеко небезгрешный человек. Его поражали «произвол и дикие самосуды» красновских янычар, «наводивших ужас и панику на население».
Немногие решения партии большевиков за годы Гражданской войны подвергались таким яростным нападкам со стороны антисоветчиков разного рода, как Директива Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года по казачьему вопросу. Вокруг этого документа и его практической реализации нагромождено столько вымыслов и домыслов, что его истинное содержание преподносится в совершенно искаженном виде. В результате позитивные и некоторые его ошибочные положения заслоняются примитивной антисоветчиной.
[Читать далее]Прежде всего апологеты донской Вандеи изображают дело таким образом, будто январская Директива появилась на свет беспричинно, как якобы выражение «злой воли» большевиков, а не как их адекватный ответ на те чудовищные злодеяния, которые чинили сначала калединцы, а затем особенно красновские палачи. Достигают они этого примитивным жульническим способом: злодеяния донских вандейцев замалчиваются, а ответные действия большевиков на зверства вандейцев преподносятся в жанре средневековых ужасов, хотя бесчинства, творившиеся режимом Краснова, превосходят действия большевиков многократно. Это подтверждают сопоставимые цифры жертв с обеих сторон.
Наемные перья вандейцев приписывают январской Директиве большевиков роль детонатора, который якобы вызвал Вешенское восстание (март 1919 г.), открывшее Донской и Добровольческой армиям путь для похода на Москву. Они утверждают: если бы не появилась январская Директива большевиков, не было бы и Вешенского восстания, а возможно, и наступления Деникина на Москву. Обвинения такого рода беспочвенны и спекулятивны, ибо упомянутая Директива не была первопричиной Вешенского восстания, как это хотят представить наемные адвокаты вандейцев. Мятежи белоказаков вызывались не какими-то отдельными решениями партии большевиков по тем или иным конкретным вопросам, а глобальным противостоянием донской Вандеи народной революции в России.
Как известно, мятежам Каледина и Краснова не предшествовали такие «раздражающие» документы, как январская Директива, тем не менее эти мятежи состоялись. Напомним, калединщина началась в первый день Советской власти, то есть 25 октября 1917 года, когда эта власть еще не успела принять каких-либо актов, касающихся казачества. А мятеж Каледина уже заполыхал. С мятежом Краснова повторилось то же самое.
Поэтому была бы январская Директива большевиков или ее не было, Вешенское восстание или подобное ему выступление белоказаков состоялось бы. Ибо в штабах Донской и Добровольческой армий, как свидетельствуют документы, шла интенсивная подготовка похода на Москву, в том числе и организация в советском тылу мятежей, подобных Вешенскому. Но они играли подсобную роль в планах белогвардейского командования. Можно даже с большой долей вероятности утверждать, что не будь Вешенского восстания, поход белых армий на Москву все равно бы состоялся. Конечно, мятеж был использован белогвардейским командованием в полной мере, но как частное событие в общем плане подготовки наступления на Москву.
Что ситуация вокруг подготовки Вешенского восстания складывалась именно так, а также, что делали в этом направлении военные штабы белоказаков и деникинцев, подтверждают неопровержимые документы. Так, один из главных руководителей Вешенского восстания сотник П. Кудинов свидетельствовал: «Тут, конечно, контры всех мастей — монархисты, атаманы-богатеи, эсеры — возликовали и давай подливать казакоманского масла в огонь, давай раздувать его со всех сторон — пламя и полыхнуло» (см.: Прийма К.И. С веком наравне. — Ростов-на-Дону, 1960). В других своих обширных воспоминаниях Кудинов дополнял: «Присланные по назначению Донского штаба армии 30 обер- и 20 штаб-офицеров учинили дикий саботаж, отказываясь отправляться по назначению, чувствуя унижение и оскорбление, что им приходится подчиняться сотнику, хотя и народному избраннику» (журн. «Вольное казачество», Прага, 1932, № 101, с. 13). Возникшие разногласия как раз отражали разную ориентацию сторон по использованию мятежа: агенты военных штабов стремились подчинить действия восставших общей стратегии военных штабов, ориентированной на подготовку наступления на Москву, местные руководители восстания стремились к решению своих, местных задач. «И только наше близорукое Донское правительство, — отмечал Кудинов, — подчиняясь задачам белых вождей, толкнуло казачество на роковой шаг — пойти на Москву, чтобы навязать русскому народу его вековых угнетателей» (там же). Поэтому после прорыва блокады восставших Кудинов и другие руководители восстания, настроенные подобным образом в отношении планов белых вождей, были уволены в отставку.
Наемные адвокаты донских вандейцев преподносят январскую Директиву большевиков как документ, якобы обвиняющий поголовно все казачество в контрреволюционности. Это — очередная грубая фальсификации. Хорошо известно, что к моменту принятия Директивы десятки тысяч красных казаков сражались против вандейцев в рядах советских войск, а в тылу режима Краснова опять же десятки тысяч казаков были расказачены за поддержку Советской власти. Большевики всемерно поддерживали тех и других казаков, разоблачая злостную ложь о выступлении Советской власти якобы против всех казаков. И в самой Директиве предусматривались нетеррористические меры воздействия на те слои трудового казачества, которые к мятежу не примкнули, но и Советскую власть в то время не поддержали. В Директиве о них говорилось: «К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти» (Известия ЦК КПСС, 1989, № 6, с. 178). Все это означало, что большевики не считали и не могли считать поголовно всех казаков врагами революции...
Те, кто очень хотел бы переписать историю Гражданской войны на Дону на свой лад, лицемерно негодуют по поводу жестких мер, намечавшихся в Директиве, в отношении верхов казачества — вдохновителей и организаторов мятежа Краснова. Но они дружно устраивают заговор молчания в отношении зверских приказов атамана Краснова, указов Большого войскового круга о преследовании казаков, переходящих на сторону Советской власти, постановлений красновского правительства, направленных против тысяч красных казаков и иногородних и написанных рукой осатаневших палачей, и многих других террористических актов. Эти господа, как истые фарисеи, делают вид, будто всего этого не было. Но все это было и отразилось во множестве сохранившихся документов. В совокупности они воссоздают такую зловещую картину терроризма, которая подчас недоступна нормальному человеческому восприятию. Атаман Краснов похвалялся таким накалом зверств своих янычар и восхищался тем, что на Дону отец без колебаний присуждал сына и брат брата к смертной казни за отказ служить мятежному режиму.
Слов нет, январская Директива составлена в жестких и даже жестоких выражениях, но не более жестоких, чем приказы Краснова и указы Большого войскового круга. Не следует забывать: шла жесточайшая война. А на войне — как на войне.
Теперь о содержании самой январской Директивы. Ее объективная оценка возможна только при всестороннем учете сложности размежевания казачьего сословия на различные классовые слои и их постоянно изменявшееся соотношение в ходе Гражданской войны. Но апологеты Калединых и Красновых, как черт от ладана, бегут прочь от такой единственно научной, то есть классовой, оценки событий, довольствуясь маниловским способом гадания на кофейной гуще, и в результате безнадежно запутываются в неразрешимых противоречиях.
Пример такого маниловского подхода дал сам атаман Краснов. Сначала он провозгласил мятеж общеказачьей войной против большевиков, так как ему очень хотелось представить все казачье сословие, как одно единое целое. Но жизнь безжалостно развеяла эти маниловские иллюзии, и атаману в своих многочисленных приказах пришлось признать, что единого казачьего сословия нет, что оно разделено на различные социально-классовые группы, действующие каждая в своих классовых интересах.
Составители январской Директивы во введении подчеркнули, что они определяли предстоявшие задачи партии большевиков, «учитывая опыт гражданской войны с казачеством». Этот опыт был оплачен сторонниками Советской власти десятками тысяч жертв и обильно пролитой кровью, утратой на Дону Советской власти, установленной по воле большинства трудящихся области. Утраты были огромные. Отсюда — жесткость и жестокость мер, направленных против виновников этих злодеяний. Как видно из текста Директивы, само ее появление прямо связано с начавшимся в то время наступлением советских войск на антикрасновском фронте, с разложением белоказачьих частей, что создавало весьма благоприятные условия для восстановления на Дону Советской власти и нанесения сокрушительных ударов по казачьей верхушке, двумя мятежами (калединщиной и красновщиной) уже доказавшей, что она была и остается крайне опасным, агрессивным и абсолютно непримиримым врагом народной революции.
Главным тезисом январской Директивы был пункт первый, состоявший из двух частей. В первой его части составителями Директивы предлагалось: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно» (там же). Такой вывод, сделанный как итог массового кровавого террора при господстве режимов Каледина и Краснова, когда противники этих режимов «истреблялись поголовно», являлся вполне адекватным и оправданным. Иного ответа на чудовищные злодеяния донских вандейцев не могло быть в тех условиях. Поэтому вполне обоснованным является, по нашему мнению, вывод, сделанный авторским коллективом «Очерков истории партийных организаций Дона» о том, что меры подавления верхов казачества, намеченные в январской Директиве, «являлись своевременными и единственно правильными» (Очерки истории партийных организаций Дона. — Ростов- на-Дону, 1973, ч. 1, с. 447).
Вместе с тем столь же однозначной, но отрицательной оценки заслуживает, по нашему мнению, вторая часть первого тезиса, гласившая: «...провести беспощадный террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». Как следует из текста Директивы, здесь имелись в виду те слои казачества, которые не принадлежали к «верхам казачества» и не являлись казачьей беднотой, которая, по общему мнению исследователей, мятеж вандейцев не поддерживала, за исключением отдельных единиц. Короче, имелись в виду средние слои казачества, составлявшие более половины казачьего сословия и в своем большинстве оказавшиеся вовлеченными в мятеж казачьими верхами. В данном случае проявились временные колебания средних слоев казачества между Советской властью и властью буржуазии, то есть явления, которые были характерны тогда для среднего крестьянства таких аграрных районов, как Сибирь и Украина. К таким районам принадлежал и Дон.
Подготовители Директивы уравняли эти средние слои с казачьими верхами в ответственности за мятеж, хотя роль в нем тех и других слоев была принципиально различной. Верхи были мотором мятежа, его ведущей силой, казаки-середняки ведомыми, зачастую мятежниками поневоле, по принуждению. И меры воздействия на них требовались другие, более щадящие. Уравнение же их в ответственности за мятеж с верхами казачества отталкивало середняков от Советской власти и сплачивало вокруг казаков-кулаков. В этом состояла очень серьезная политическая ошибка составителей Директивы.
Позже, когда партия большевиков на мартовском (1919 г.) Пленуме ЦК РКП(б) при руководящем участии В.И. Ленина вскрыла и исправила просчет составителей январской Директивы по отношению к среднему трудовому казачеству, вождь партии в Отчете ЦК РКП(б) VIII съезду партии, имея в виду подобные ошибки по отношению к средним слоям крестьянства в других районах страны, указывал: «...Сплошь и рядом по неопытности советских работников, по трудности вопроса, удары, которые предназначались для кулаков, падали на среднее крестьянство. Здесь мы погрешили чрезвычайно. Собранный в этом отношении опыт поможет нам сделать все для того, чтобы избежать этого в дальнейшем» (Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 146).
Ленинский диагноз допущенных ошибок был, как всегда, и прост и гениален. Но когда готовилась январская Директива, ее составителям, возможно, под влиянием эйфории, охватившей некоторые головы в связи с начавшимся наступлением советских войск на антикрасновском фронте, не хватило ленинской трезвости и прозорливости в оценке ситуации, и они «погрешили чрезвычайно»…
Ленинские выводы о колебаниях крестьянства Сибири и Украины полностью применимы и к поведению среднего казачества Дона с той лишь разницей, что на Дону эти колебания были, пожалуй, еще более мучительными и долгими, чем в Сибири и на Украине. Причин тому было несколько. Как отмечалось в «Тезисах ЦК РКП(б) о работе на Дону» (сентябрь 1919 г.), «Донская область характеризуется крайне слабой промышленностью, малой дифференцированностью и политической отсталостью трудовых масс крестьянства» (Известия ЦК РКП(б), 30 сентября 1919 г.). Рабочий класс в общей массе населения составлял лишь 7%, и его влияние на мелкобуржуазные слои трудящихся было довольно слабым, что соответственно определяло преобладающее влияние на них городской буржуазии и казачьих верхов. Силу последнего воздействия намного увеличила интервенция германских войск на Дону, ставших главной вооруженной опорой казачьих верхов, а это придало политике этих верхов чрезвычайную политическую активность и классовое упорство. Белоказачья верхушка, как отмечается в названных Тезисах, умело воспользовалась тем, что «трудовое казачество до последнего времени оставалось скованным тисками казачьей сословности и предрассудков, общности интересов военного казачества» (там же). К сказанному следует добавить, что донской казачий середняк, как подчеркнуто в Тезисах, был богаче тверского или новгородского кулака, а это определяло большую склонность средних слоев казачества в пользу контрреволюции, особенно при осуществлении продразверстки.
Однако, несмотря на ряд специфических донских условий, ленинский вывод о колебании средних слоев крестьянства ряда районов России в общем виде подтвердился и в поведении среднего казачества Дона. Как известно, казаки-фронтовики (а это в подавляющей массе трудовое казачество), вернувшись с фронтов Первой мировой войны, поддержали большевиков, давших людям труда мир и справедливое решение извечного вопроса о земле, свергли правительство Каледина и установили на Дону Советскую власть. Донские вандейцы в лице казачьей верхушки оказались бессильны помешать этому. Они затаились и ждали своего часа, то есть прихода на Дон германских оккупантов. С ними вандейцы во главе со своим вождем генералом Красновым вступили в противоестественный союз и, опираясь на их силу, повели бешеное наступление на Советскую власть и ее сторонников. Для привлечения на свою сторону трудового казачества они развернули злобную клеветническую кампанию против советской продовольственной политики, а также земельной политики большевиков, изображая последнюю как якобы намерение большевиков лишить поголовно всех казаков привилегий в землепользовании, в том числе и трудовых казаков. На эти провокационные действия верхов откликнулось, к сожалению, немало трудовых казаков.
Передвижка в расстановке классовых сил на Дону в пользу организаторов мятежа Краснова обеспечила его временный успех и падение Советской власти. Большинство трудовых казаков (а это были глазным образом середняки) в результате обмана и принуждения пошло за казачьей верхушкой против Советской власти. Поворот средних слоев казачества к поддержке своей буржуазии на Дону состоялся, как это было с родственными слоями крестьян на Украине и в Сибири...
Но каждый новый день террористический режим вандейцев все больше убеждал трудовых казаков, что они воюют за чуждые им интересы, что эта неправедная война несет им только разорение и смерть. И в среде рядового казачества появляются первые проблески того прозрения, о котором говорил Ленин относительно крестьян Сибири и Украины. 1919 год начинается в тылу армий Колчака и Деникина мощным партизанским и повстанческим движением, которое к концу года перерастает в открытую вооруженную борьбу против этих белых режимов. На Дону к концу 1918 года в Донской армии растет дезертирство, о чем свидетельствуют доклады командования армии Большому войсковому кругу и свирепые приказы атамана Краснова. В январе-феврале 1919 года это «полевение» рядовой массы казаков проявляется фактически в восстании семи казачьих полков на северном участке Южного фронта, которые в знак протеста против продолжения Красновым захватнической войны самовольно покидают оккупированную ими территорию Воронежской губернии и возвращаются на Дон, где их поддерживают родственные им станицы Вешенская, Мигулинская, Казанская и другие (см.: Южный фронт / Сб. документов. — Ростов-на-Дону, 1962, с. 327). Позиция восставших — переговоры с большевиками о мире и окончании преступной войны. И Краснов, и Деникин оценили эти события как серьезный кризис...
В связи с тем, что среди критиков январской Директивы Оргбюро ЦК есть немало тех, кто утверждает, будто применение репрессивных мер против всех казаков — участников мятежей продолжалось и после принятия постановления мартовского (1919 г.) Пленума ЦК РКП(б), необходимо подчеркнуть, что это очередное фарисейство с целью дискредитации политики РКП(б). Репрессивные меры, намеченные январской Директивой Оргбюро ЦК РКП(б), отменялись в отношении трудового казачества, но не казачьих верхов. Ибо мятежи Каледина и Краснова наглядно показали, что в лице кулацких верхов казачества проявил себя вооруженный враг Советской власти, крайне жестокий и опасный. Поэтому Ленин, участвовавший на мартовском Пленуме ЦК РКП(б) при обсуждении и исправлении просчетов, допущенных составителями январской Директивы Оргбюро ЦК, через два дня после Пленума в Отчете ЦК партии VIII съезду четко, однозначно подчеркнул: «...Мы стояли, стоим и будем стоять в прямой гражданской войне с кулаками. Это неизбежно» (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 145). А. это означало, что меры подавления выступлений верхов казачества, намеченные в январской Директиве, оставались в силе.
5 апреля 1919 года Реввоенсовет Южного фронта… указал: «В то же время в отношении мирных районов не прибегать к массовому террору, преследовать только активных контрреволюционеров, не предпринимать мер, могущих остановить разложение казачества, строжайше преследовать произвольные реквизиции, тщательно организовать расплату за законные реквизиции и поставку подвод, не допуская реквизиций рабочего скота. Абсолютно воспретить взимание контрибуции, организованное обложение чрезвычайным налогом производить только по особому распоряжению Реввоенсовета Южфронта. Немедленно приступите к составлению списков граждан, понесших убытки от действий контрреволюционных банд, грабежей, незаконных поборов. Беспощадно карать всех должностных советских лиц, виновных в злоупотреблениях» (Филипп Миронов. Документы, с. 177).
Поскольку январская Директива Оргбюро ЦК РКП(б) вызвала среди антисоветчиков разного рода злобную реакцию и сегодня широко используется в обвинении партии большевиков в якобы беспричинном и огульном «расказачивании» казаков, очень важно остановиться на обстоятельствах принятия этого документа. В этих обстоятельствах имеется ряд неясных, противоречивых моментов. Прежде всего остается открытым вопрос, кто являлся инициатором подготовки документа, поскольку нет сведений о лицах, участвовавших в заседании Оргбюро ЦК 24 января 1919 года, о ходе обсуждения Директивы и мотивировки ее принятия. При этом важно отметить, что само Оргбюро было создано лишь 16 января 1919 года в составе Свердлова, Крестинского и Владимирского. Непосредственной задачей этого органа были тогда организационная подготовка VIII съезда партии и решение внутрипартийных вопросов. Оргбюро не обладало правом принимать постановления по крупным общеполитическим вопросам и по установившейся позже традиции передавало такие вопросы на рассмотрение в Политбюро или на Пленумы ЦК РКП(б).
В данном конкретном случае при рассмотрении столь важного и острого вопроса «об отношении к казакам» Оргбюро превысило свои полномочия и, видимо, поэтому на места Директива была послана уже как директива ЦК РКП(б), а не Оргбюро ЦК. Видимо, поэтому и потребовалось к ней сопроводительное письмо Я.М. Свердлова от 29 января. При таком своеобразном прохождении этой Директивы о ее принятии вполне могли не знать многие члены ЦК партии. В частности, есть свидетельство, что о ней не знал тогда и Ленин. По данным историка Р.А. Медведева, ссылающегося на свидетельство комиссара Казачьего отдела ВЦИК Макарова, Ленин после известной беседы с Ф.К. Мироновым по поводу репрессий против белоказаков сказал: «Жаль, что вовремя мне этого не сообщили» (журн. «Подъем», Воронеж, 1989, № 3, с. 17—18). О негативном отношении к Директиве Оргбюро ЦК многих членов ЦК РКП(б) свидетельствует хотя бы тот факт, что на Пленуме ЦК партии они проголосовали за приостановку реализации Директивы Оргбюро. Возможно, поэтому составители январской Директивы, вопреки установленному распределению полномочий между Оргбюро и Политбюро ЦК РКП(б), решили провести ее через Оргбюро, поскольку ни в Политбюро, ни на Пленуме ЦК она поддержки не получила бы.
Кто же этот анонимный автор (авторы) Директивы, сумевший провести ее в нарушение полномочий Оргбюро и вопреки курсу партии на установление прочного союза со средним крестьянством и средним казачеством? Очевидно, это было в партии влиятельное лицо. Критики Директивы о «расказачивании» (Р.А. Медведев, Г. Магнер, 3.Л. Серебрякова и другие историки) предположительно назвали Я.М. Свердлова. Но взвесив объективно все данные «за» и «против», они сошлись в том, что Свердлов, хотя и являлся в то время руководителем Оргбюро ЦК, но по своим взглядам не мог быть ни инициатором, ни тем более автором январской Директивы. Во многих предшествующих документах по казачьим делам, подписанных председателем ВЦИК, проводилась установка на самое благожелательное отношение к трудовому казачеству. С этим выводом, по нашему мнению, следует согласиться.
На роль инициатора принятия январской Директивы некоторые авторы выдвигают И.В. Сталина: он-де, как глава Наркомнаца, курировал в ЦК РКП(б) и Совнаркоме казачьи дела. И относился якобы ко всем казакам негативно. Это не соответствует действительности. В данном случае авторы под влиянием личных оценок Сталина подменяют научные доказательства субъективными мнениями, что мешает установлению истины. В этой связи необходимо прежде всего отметить, что РКП(б) и Советское правительство не считали казачество особой национальностью, и Первый съезд трудовых казаков (февраль-март 1920 г.) авторитетно это подтвердил. Поэтому казачьи вопросы не могли находиться в ведении Наркомнаца. Особой национальностью считали казачество его атаманы и генералы. Так, атаман Краснов, не стесняясь, возглашал: «Казаки! Помните, вы не русские, вы, казаки, самостоятельный народ» (Белые генералы. — Ростов-на-Дону, 1998, с. 164). Критики январской Директивы (Г. Магнер и др.), обвиняя Сталина в ее принятии, прибегают к весьма сомнительным доказательствам. Они считают, что «поскольку мы не знаем со стороны Наркомнаца ни одного высказывания против массового террора на Дону», то это «свидетельствует о том, что эти действия производились с его согласия». Странный способ доказательств, не правда ли? Не высказывали в тот момент осуждения террора, объявленного в январской Директиве, многие правительственные органы. Но разве это означает поддержку ими этого документа? Есть основание говорить, что это происходило из-за неосведомленности об этом документе.
В вину Сталину ставят его высказывание в письме Ленину (август 1918 г.) из Царицына, что «казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией» (Сталин И.В. Соч., т. 4, с. 124). Критики Сталина считают это его высказывание «явной ложью». Их опровергает такой авторитетный свидетель, как Ф.К. Миронов, в то время (ноябрь 1918 г.) начальник 1-й Медведицкой красноказачьей дивизии. В письме некоторым волостным Советам начдив писал: «Много солдат ваших волостей дезертировало из вверенной мне дивизии. В то время, когда казаки, которых вы же обвиняли в контрреволюции, целыми полками присоединяются на борьбу с генералом Красновым, граждане волостей Даниловки и Ореховки позорно бегут с революционного поля брани, отказавшись от борьбы за землю и волю» (Филипп Миронов. Документы, с. 100). Таких явлений было немало, в чем проявлялись колебания среднего казачества...
Тех, кто приписывает Сталину заглавную роль в принятии январской Директивы, не смущает тот факт, что он имел… ряд неопровержимых алиби. Во-первых, Сталин не входил в состав Оргбюро ЦК, принимавшего 24 января 1919 года указанную Директиву. После 24 января он несколько дней отсутствовал в Москве, находясь вместе с Дзержинским в командировке на Урале, где по заданию ЦК РКП(б) выяснял причины сдачи колчаковцам Перми. Нет доказательств того, что Сталин уже был в Москве, когда Свердлов подписывал 29 января сопроводительное письмо к Директиве для рассылки ее на места. Тем не менее некоторые историки (Г. Магнер, З. Серебрякова) допускают ничем не подтвержденные импровизации и изображают дело таким образом, будто 29 января Сталин встречается со Свердловым в Москве (что не доказано), «берет у Свердлова сопроводительное письмо к какому-то документу, который якобы необходимо срочно направить в казачьи районы. Вместо документа, о котором он говорил со Свердловым, Сталин направляет на Дон вместе с сопроводительным письмом Свердлова циркулярное письмо» (Магнер Г. Расказачивание в системе массовых репрессий // Альтернативы, 1999, № 4, с. 137). Так в угоду своим умонастроениям совершенно бездоказательно сочиняется обвинение Сталина в каких-то неблаговидных делах...
Подлинную, а не вымышленную позицию Сталина в отношении январской Директивы проясняет один из сохранившихся документов, подписанных им. В ответ на запрос ревкома Уральской области, какого курса придерживаться в казачьих районах, Сталин 21 марта, то есть через 5 дней после принятия на Пленуме ЦК РКП(б) решения о приостановке январской Директивы, направил следующую телеграмму: «ЦК считает необходимым держать курс на разложение уральского казачества путем изоляции офицерско-кулацких элементов и привлечения бедных и средних слоев. Объявление казаков вне закона сплачивает их в единый лагерь, подрывает политику разложения, тормозит дело освобождения области. ЦК предлагает вам соответственно изменить политику по отношению к казакам. По поручению ЦК Сталин» (Филипп Миронов. Документы, с. 704). Очевидно, что автор этой телеграммы не мог быть одновременно и автором январской Директивы. А если бы он был автором январской Директивы, то ЦК РКП(б) после Пленума не поручил бы Сталину информировать казачьи районы о новой политике по казачьему вопросу...
Подытоживая рассмотрение этой Директивы, необходимо решительно опровергнуть, как абсолютно несостоятельные, утверждения апологетов донской белоказачьей Вандеи, будто большевики объявляли в ней войну всему казачеству поголовно. Что касается репрессивных мер против мятежных верхов казачества, то после оргии расстрелов и повешений по меньшей мере 45 тыс. сторонников Советской власти Краснов и его вандейцы заслуживали самого сурового возмездия, ибо они с головы до пят были забрызганы кровью своих бесчисленных жертв... Кровавыми делами янычар Краснова, их жестокостью возмущался даже генерал Деникин, по части подобных дел далеко небезгрешный человек. Его поражали «произвол и дикие самосуды» красновских янычар, «наводивших ужас и панику на население».