Из книги голландского военного корреспондента Лодевейка Грондейса «Война в России и Сибири» . Своей известностью, сыгравшей немаловажную роль в Сибири, адмирал Колчак был обязан не столько блестящему военному прошлому, сколько той позиции, какую он занял во время революции... Адмиралу удалось проявить достаточно гибкости, чтобы остаться нужным для революционных кругов, и достаточно разума, чтобы не пренебрегать здоровой воинской дисциплиной, что очень тревожило Временное правительство. Корнилов в это время как раз готовил государственный переворот. Керенский отправил Колчака с миссией в Соединенные Штаты («Или вы едете, или будете арестованы!»). Адмирал основательно задержался в Швеции и там узнал о провале попытки страстного патриота. Колчак возвращался из Америки через Японию и там узнал о приходе к власти большевиков. Он хотел продолжать сражаться с немцами. Не желая получить в союзном флоте чин ниже того, какой он занимал в русском, Колчак отправил депешу в Министерство иностранных дел в Лондон, выразив готовность служить в сухопутной армии в любом чине (один из его друзей говорил мне, что он выбрал английскую армию, потому что английский был единственный иностранный язык, на котором он немного говорил). В телеграмме из Лондона его просили прибыть в Шанхай, а оттуда следовать в Месопотамию... Колчак ездил несколько раз в Пекин к князю Кудашеву и министрам-союзникам, в том числе и к англичанам, что подало им идею использовать его в одном широкомасштабном плане. План состоял в том, чтобы объединить под командованием известного и уважаемого командующего разрозненные силы офицеров Харбина, Семенова, Орлова и других. Адмирал отказался от предложения Семенова, возможно, внушенного Хорватом, взять под свое начало подразделения Харбина: «Он дал слово англичанам». Адмирал был неприятно удивлен, когда, прибыв в Сингапур и встретившись с английским представителем Министерства иностранных дел, получил «позволение вернуться в Сибирь». Такого назначения адмирал не просил. Он вернулся в Шанхай и узнал, что назначен членом Совета управления Китайско-Восточной железной дороги... Полагая, что японцы будут играть в Сибири важную роль, адмирал попросил посла в Токио… передать японскому Генеральному штабу, что он хотел бы обсудить с его представителями будущую деятельность, и просил «послать распоряжения на этот счет представителям генерала Танака в Харбине и Пекине». Но договориться с этими представителями он не смог. Опыт союзников подсказывал, что на многочисленные отряды офицеров Харбина надеяться нельзя. Надежнее них был мелкий командир Семенов... Японцы верили только в казаков... Адмирал попытался подчинить себе казака Семенова. Понапрасну прождав его визита, он сам поехал к нему на станцию Маньчжурия. Встреча вышла холодная. Когда адмирал сообщил, что Семенов назначен атаманом Уссурийского края, тот ответил: «Напрасно старались, я сам себя им назначил». Колчак был адмиралом, и как потом мне сказал Семенов: «Для нас, офицеров сухопутных войск, адмирал человек вроде гражданского!». Семенов среди патриотов был единственным командующим, который готов был рисковать своей жизнью на фронте, после того как он оттолкнул Колчака, тот вынужден был продолжать делать то, что делали «гражданские» генералы Хорват и Попов: заниматься организацией и экипировкой парадных - совершенно бесполезных - отрядов в Китае. Создается впечатление, что Колчак всякий раз отказывался помогать военными силами строптивому командующему, когда тот оказывался в опасности... Необычное положение восточной железной дороги - русской земли, защищаемой китайскими штыками, позволило многим русским офицерам, покинувшим Россию (имеется в виду ее европейская часть), устроиться на ней чиновниками, открыть магазины, заниматься торговлей опиумом, продолжая носить в городе вновь изобретенную форму и звеня по тротуарам саблями. На таких военных, утративших чувство родины вместе с царским режимом, быстро развращенных порочной атмосферой торгашества и спекуляций, вероятно, мог подействовать своим примером такой человек, как Корнилов. Честный адмирал… был бессилен. В июне 1918 г. адмирал, осознав это, приехал в Токио и имел беседу с генералом Танака... Начальник Генерального штаба Японии посоветовал адмиралу «на какое-то время устраниться от дел». «Мы отводим вам в будущем роль более важную». Шла речь об отпуске? Или уже существовал договор с англичанами? Адмирал два месяца провел, отдыхая, в Японии... Генерал Нокс остановился во Владивостоке. Адмирал продолжил свой путь и вскоре оказался в распоряжении генерала Болдырева... Через месяц он был назначен военным министром... Армия к этому времени стала республиканской. Офицеры-монархисты уже обеспечили себе места в тылу. Фронтовые офицеры, по большей части республиканцы, были недовольны тем, как ведутся дела. Неизбежные трения между политиками-эсерами и офицерами продолжались повсюду. Главной слабостью партии эсеров во время революции было желание изменить характер армии. Каждая попытка сделать это (под предлогом большего участия солдат в решении военных задач) лишь ухудшала ее состояние... Переворот совершился 18 ноября 1918 г. Члены Директории были арестованы и отправлены к границе, адмирала объявили диктатором. Этот преждевременно совершенный государственный переворот был, судя по всему, ошибкой. Во-первых, адмирал, незнакомый с механизмом армии и не имевший политических убеждений, неизбежно попадал в руки серых кардиналов, и вся его политика носила скачкообразный характер. Во-вторых, он вызвал сопротивление атаманов на востоке, потребовав от них безоговорочного подчинения, но предварительно не поговорив с ними. В результате офицеры Семенова останавливали все то, что посылалось в Омск. Но еще худшей ошибкой являлось то, что инициаторы переворота обошли вниманием чехов, без которых не могла бы возникнуть Директория Уфы и не могло существовать новое правительство. Против 100 000 красных правительство Омска могло выставить только 15 000 русских добровольцев… прикрытых 35 000 чехов, которые считали, что лучше бы офицеры Омска помогли им на фронте, чем арестовывали в Омске адвокатов. Недовольные чешские солдаты вскоре бы успокоились и стали бы относиться к перевороту индифферентно, как «к внутреннему вопросу русских»… если бы не вмешались комитеты и политические агенты, разумеется, с позиций и во имя демократии... Манифест Национального совета чехов, опубликованный русскими газетами, сурово осуждал переворот. Главный штаб, по счастью, помешал его распространению в армии. Возможно, чешские адвокаты имели право протестовать против ареста их политических товарищей, но они способствовали беспорядкам... Не нужно думать… что население Сибири было против прихода верховного главнокомандующего... Крестьянина ничего не интересовало, кроме распределения земли и продажи производимого им продукта, порядка на транспорте, в администрации и полиции. Поскольку адмирал пообещал все это, население приняло его, считая сильным. Кроме большевиков, левых эсеров и эсеров-центристов… все остальные политические партии были за адмирала. «Демократический» блок, который его поддерживал, состоял из 1) кооперативов; 2) Совета коммерческих и индустриальных ассоциаций; 3) комитетов военной индустрии; 4) партии кадетов; 5) плехановской секции эсеров; 6) рабочей партии (руководимой интеллигенцией); 7) правых эсеров. …всем хотелось единовластия. Ни одна из политических партий, которые я перечислил, не подчинилась бы другой. Но так остро ощущалась необходимость твердой руки в правительстве, что все склонили головы перед саблей... Во всех городах вскоре заработали «антишпионские службы», поглотив большую часть офицеров, которых правительство наделило практически неограниченной властью. Если гражданин критиковал правительство, значит, он был сторонником свергнутого. Подозреваемых обычно отправляли в «республику Иртыш». Было немало случаев, когда богатство обрекало подозреваемого на смертный приговор. Правительство адмирала - причем изначально - не могло направить своих офицеров туда, где они были необходимы и принесли бы пользу. В сибирских городах находилось множество профессиональных офицеров, которые отказывались идти на фронт. В Харбине они узурпировали административные должности и держались за них, одни «ввиду будущих мобилизаций», другие, «потому что было бы иллюзией создавать полки из одних только русских, необходим иностранный батальон, чтобы поддерживать дисциплину». В Чите и Забайкалье японцы вели большую работу, но на уральском фронте отсутствовали полки Семенова, сначала потому что адмирал не хотел признать Семенова атаманом всего Дальнего Востока, а когда Семенов был признан, потому что его войска стали нужны на фронте Забайкалья, Иркутск был монархистским. «Пока Колчак не сказал, что хочет восстановить монархию, нам не за что сражаться», - заявили мне русские офицеры. И далее в том же духе. В Омске было немало превосходных молодых офицеров... Но мне иной раз казалось, что Военное министерство специально создает всевозможные отделы и комиссии, чтобы дать им возможность отсидеться: так много их было на улицах и так неуместно было их присутствие в городе, когда не хватало опытных командиров на фронте. А ведь именно офицеры считали себя наследниками лучших традиций старого режима и надеждой России... То же самое было и с Директорией Уфы. В конце октября 1918 г. генералы Сыровый и Дитерихс… обнаружили в тылу фронта немыслимую ситуацию. Тысячи офицеров, бежавших из России, объединились в 160 штабов, отдающих приказы солдатам. Среди прочих был армейский корпус, насчитывающий 60 военных, 24 из них были офицерами, которые все работали в отделах Ставки. Эти офицеры утаили от фронта пушки, пулеметы, боеприпасы, храня их где-то в тылу, ожидая, что солдаты явятся их «организовывать»! …адмиралу не дано было отправить их туда, где их присутствие было необходимо. Когда я приехал на фронт (март 1919 г.), ситуация с офицерами была следующая: профессиональные военные — 5%, прапорщики — более 70%. Приведу только один пример: в 45-м полку при мне было 58 офицеров, среди них 3 профессионала: полковник, его помощник (подполковник) и один капитан, человек без покровителей, которого обошла судьба... Среди 55 офицеров резерва 41 человек — прапорщики. Они обучают призывников, ходят в разведку… ведут солдат в бой и не могут порадовать себя ни одним из тех удовольствий, какими услаждают себя их товарищи, окопавшиеся в городах... Молодость и неопытность офицеров, в большинстве своем недавних гимназистов, которым нет и 20, часто ставит армию на низшую ступень боевой готовности. Но молодые набрались бы боевого опыта, они бы продвинулись вперед, если бы тыл помогал им. Но между Омском и фронтом образовалась дыра, и в эту дыру проваливается все: обмундирование, сапоги, фуражки, одеяла, сахар, табак, офицерское белье и даже винтовки и боеприпасы, предназначенные для фронта. Объяснить безнаказанность подлецов, живущих за счет армии, можно только тем, что их очень много. С самого начала в Омске за хорошие деньги можно было получить военный пропуск, позволяющий коммерсанту - а кто не занимается торговлей в эти трудные времена? - ехать военным эшелоном за товаром в Харбин и возвращаться с ним в столицу. Каждую ночь солдаты на 13-м или 14-м пути омской железнодорожной станции разгружают товары — предметы роскоши для дам: духи, парижские панталоны (мы и в Омске любезные кавалеры). Не сколотил ли себе славное состояние некий министр, используя по своему усмотрению 20 вагонов товаров, предназначенных для обедневшего населения. Дело вышло наружу, уважаемый коллега был отправлен в отставку, но вернуть награбленное от него не потребовали. Возможно, чтобы не создавать неприятного прецедента. Торговля с помощью военных составов была в Омске секретом Полишинеля. Дважды я видел коммерсантов, явившихся к военному коменданту омского вокзала, которого несколько смущало мое присутствие. У них были бумаги с печатью Ставки, и они обязывали этого офицера предоставить в их распоряжение транспорт. Почему нужно было дожидаться восстания для того, чтобы осудить одного из главных виновников подобного беззакония — генерала, заведующего транспортом в Генеральном штабе? Какие неодолимые препятствия мешали судебному преследованию? О слабости режима свидетельствовала та противоестественная легкость, с какой приговаривали политиков или близких к политике деятелей к смерти: адмирал никогда не налагал на это запрета, возможно, потому что не мог. Он был верховным правителем только по названию. Россия была олигархией, а это худший из режимов. Раздробленность власти дает возможность всяческим злоупотреблениям. Некоторые скандалы напоминали ситуацию царя Давида и Урии, или, если воспользоваться более свежим примером, Морица Саксонского, который добился королевского указа о заточении без суда и следствия, чтобы сделать супруга более уступчивым. Настоящими врагами Омского режима были не большевики, которых все ненавидели, настоящие враги находились внутри него. …в августе 1919 г. даже буржуа не решались оставить свои дома, чтобы разделить судьбу правительства. Мне говорили так: «Понятно, что министры и генералы спасают свою шкуру, у них деньги уже лежат заграницей. А мы? У нас возможности вернуться не будет». Неправда, что Омское правительство поддерживала только небольшая группа монархистов. Большая часть населения Сибири приняла его вначале, когда прокламации адмирала внушали доверие. Но неспособность и неопытность его окружения, а также воровство мало-помалу привели все к неотвратимому концу. Все достоинства адмирала, его честность, его энтузиазм ничего не могли поделать. Падение было естественным концом этого режима. Сибирь начиная с июля 1919 г. высказалась за режим, который станет окончательным. Беспорядок при большевиках был меньшим злом, чем беспорядок колебаний и неуверенности [при Колчаке]. Все устали от теорий. Все приготовились терпеть режим с сильной армией. Я дважды имел удовольствие говорить с адмиралом. Он был маленького роста... /От себя: и, как ни странно, ему это, в отличие от Сталина, не ставят в упрёк./ Во время разговора мог вскинуться из-за пустяка. Об американской интервенции в Сибири он говорил мне с пеной на губах. Близкие к нему люди восхищались его гневными вспышками, считали их проявлением силы и какого-то пророческого вдохновения, но это было опасной слабостью... Он верил в то, что делал, и это хорошо. Он делал все, во что поверил, и это было очень плохо. Его политика состояла из вспышек, и часто утром была одной, вечером другой. Окружала его одна «молодежь». Чего же лучше для командира батальона, живущего порывами. Но для главы государства - это принципиальная ошибка: молодежь была уже не так молода и принесла в Омск надежды прошлого времени. Нужны были бывалые зубры, которых годы излечили от их собственных доктрин. В адмирале чувствовалась печаль человека, чьи усилия не приносят результата. В нем недоставало генеральства, чтобы стать начальником для трех тысяч офицеров, занимавших должности в Омске, и он не был политиком, который вел бы великолепное и заманчивое предприятие: восстановление России в ее былом величии, вел холодно, последовательно, как ведут дело... В Сибири, как мне думается, люди, поддерживающие режим, только делали вид, что преданы адмиралу, а сами пользовались им, чтобы устроиться на тыловые должности и безнаказанно совершать большие и малые беззакония. Во время наших разговоров адмирал подчеркивал роль иностранцев (к ним он относил латышей и евреев), которую они играли и продолжают играть во всех разрушительных событиях в России и в Сибири. Он показал мне несколько фотографий революционных комитетов (пятерок) в Омске, Екатеринбурге и т. д. Фотографии были сделаны в подвалах перед повешением виновных. Лица пещерные, искаженные страхом. «Вот фамилии восьми заговорщиков из Екатеринбурга, - сказал он мне, - среди них два русских, три еврея, три латыша. Посмотрите на лица русских - настоящие дураки, и они символ всей России, безграмотной, необразованной, соблазненной хитрыми инородцами. В пятерке Омска та же история. Среди семи членов один русский. Но не это самое интересное. Во главе комиссар, посланный Троцким». Американскую политику адмирал считал для России вредной. «Соединенные Штаты отправили к нам представителей, столь же злонамеренных, как их президент, их влияние вредно, они только ухудшают ситуацию. …вред от них не поддается измерению... Их политика по преимуществу еврейская, и здесь, в Сибири, они в основном окружены евреями... Что касается других правительств, то нам не на что жаловаться. Многим из них мы очень обязаны. (Адмирал не пожелал уточнять чем)... От заграницы мы ждем помощи оружием и экипировкой». Окружение адмирала было проникнуто традиционной имперской гордостью и поэтому страдало от необходимости мириться с присутствием союзнической армии, повинующейся приказам со стороны, от необходимости иметь дело с армией, которой не можешь распоряжаться. Между тем простая житейская осмотрительность могла бы подсказать необходимость хороших отношений с чехами. Адмирал имел возможность нейтрализовать влияние чешских политиков, которые своими декретами и манифестами постоянно пытались вмешаться во внутренние дела русских. Добрые слова, горячая благодарность за услуги, оказанные России, помогли бы адмиралу завоевать сердце «братьев славян». Однако адмирал пользовался любым случаем, чтобы этих братьев обидеть. Зная, что они прикреплены к Транссибу, он хочет их выгнать из Сибири: «Пусть убираются и забирают все, что успели у нас прихватить!». Зная распоряжения их президента, хочет заставить их вернуться на советский фронт... В конце июля 1919 г. господин Сукин, министр иностранных дел, выпалил генералу Жанену следующую нелепость: «Если чехи не хотят, чтобы их разоружили, пусть отправляются на фронт!» Правительство Омска повторило то же самое в начале сентября консулу Павлу. Адмирал продолжал угрожать «этим военнопленным», что, когда он их возглавит, «тогда потечет кровь!». Чешская миссия, прибывшая в сентябре в Сибирь, чтобы решить вопросы, которые легионеры передали правительству в Прагу, отказалась контактировать с адмиралом. Господа Павлу и Гирса опубликовали резкий манифест против Колчака... Возникает впечатление, что через головы русских и чехов, которые могли сотрудничать, адмирал со своей стороны, политики со своей подлили масла в существующий конфликт и сделали все, чтобы сотрудничество стало невозможным. В начале ноября 1919 г. приближение советских армий поставило Омск в опасное положение. Сибирская армия разбежалась. Ее солдаты… дезертировали по дороге и возвращались по домам. В некоторых дивизиях оставалось не больше 750 человек, была бригада с 184 солдатами... Отступление проходило беспорядочно, к нему не готовились... Интендантские службы собрали огромное количество провианта в Омске и Новониколаевске и не отправляли его до самой последней минуты - такое уже было и в Уфе, и в Челябинске, и в Екатеринбурге, невольно, честное слово, возникало подозрение о его сговоре с врагом. В это же время сообщение главного штаба Советов объявило генерала Нокса «официальным поставщиком Красной армии». Администрация железной дороги, распределяя для отступления паровозы и уголь, большую часть и того и другого направила на участок Омск - Новониколаевск, полностью оголив участок Тайга - Красноярск (450 километров). Преступная халатность привела к катастрофе. Что касается служащих Транссиба, то на протяжении двух лет гражданской войны их нейтралитет был молчаливо признан обоими противниками. Но правительство Омска лишилось остатков их лояльности, не платя им вот уже три месяца. В начале отступления у правительства было 300 миллионов рублей долга перед железнодорожниками Омска и 600 миллионов перед теми, кто служил между Омском и Иркутском, куда члены правительства поехали дожидаться адмирала... Во время отступления начальники станций и инженеры сбегали. Так, на станции Боготол начальство оставило 30 замороженных паровозов, предоставив инициативу рабочим, которые очень оживились при приближении красных. Между тем печальная череда поездов, набитых разного достоинства горожанами и потерявшими, к несчастью, боевой дух солдатами, тянулась от Челябинска и Перми до Новониколаевска, загромождая пути и мешая продвижению на Запад. Первоначально решение о порядке эвакуации было следующим: первыми уезжают министерские службы и союзнические миссии, затем гражданские беженцы и медицинские службы, в последнюю очередь войска. К сожалению, этот порядок был нарушен своеволием большого числа русских офицеров высшего состава. Не полагаясь на возможность управлять своими полностью деморализованными частями, они хотели только одного: как можно скорее оказаться в безопасности под охраной частей союзников. Каждый с собственным поездом, каждый со свитой и большим багажом, грозя оружием, забирал паровоз и уголь и заставлял начальников станций, иногда на больших дистанциях, останавливать все другие поезда, давая возможность проехать ему в ту или в другую сторону. Они мешали прибытию войск и угля на фронт, подвергали опасности эвакуацию чехов, подготавливая конфликт между несчастными русскими солдатами и единственными иностранными подразделениями, которые могли бы помочь обеспечить отступление.