Из книги Владимира Николаевича Барышникова «Маннергейм и Советский Союз» . …революция в Финляндии и начавшаяся затем гражданская война закончилась победой сил контрреволюции... Сам масштаб развернутого в этот период в Финляндии белого террора поражал современников. Даже в германском рейхстаге тогда вынуждены были констатировать, что «происходящее в Финляндии является неописуемой трагедией», а также «самой страшной из всех гражданских войн»... Зарубежные обозреватели прямо отмечали, что тогда особенно поражали «именно зверства, которые совершались народом, зарекомендовавшим себя как один из самых гуманных и законопослушных в мире». Действительно, как справедливо заметил один из финских исследователей, «белый террор приобрел такие размеры и характер, что это даже привлекло внимание за рубежом». Далее он уточнил, что в это время «одна из самых престижных английских газет даже усомнилась, можно ли Финляндию, где применялась такая жестокость, считать среди цивилизованных стран». Безусловно, все это являлось непосредственной фиксацией современниками широкого и массового террора. Его тогда скрыть было невозможно. В финской исторической литературе, однако, существует представление, что волна начавшегося в 1918 г. в стране массового белого террора явилась во многом следствием того, что его организаторами стали вернувшиеся с фронтов Первой мировой войны «егеря из Германии и офицеры из России»... Данное представление, однако, не во всем соответствовало действительности. Развернувшийся в Финляндии масштабный белый террор мало походил на то, в чем финляндцы, воюя в Прибалтике в составе 27-го королевского прусского егерского батальона кайзеровской армии, могли участвовать. Что же касается России, то здесь тоже не наблюдался даже близкий к финским событиям аналог. Более того, как известно, большевики на заре становления советской власти вообще «в борьбе с политической оппозицией старались обойтись, насколько возможно, без физического насилия, без применения методов царской охранки». Показательно, что уже 10 ноября 1917 г., буквально через несколько дней после провозглашения советской власти, в России было принято постановление об отмене на фронте смертной казни. Как заметил по этому поводу известный петербургский исследователь И. С. Ратьковский, «первые действия новой власти оказались даже более демократическими, чем их дооктябрьские лозунги». Поясняя эту мысль, историк подчеркнул: «В условиях прихода к власти партии, выражавшей интересы большинства трудящихся», она неизбежно стремилась отрицать всякую «необходимость насилия, тем более террора». Даже созданный 7 декабря 1917 г. в Советской России карательный орган революции, ВЧК, тоже вначале не имел четко установленных задач, решение которых приводило бы к жестким действиям, адресованным своим политическим противникам. По мнению, высказанному тогда руководителем ВЧК Ф. Э. Дзержинским, эта организация должна была лишь вести «предварительное расследование», необходимое «для пресечения...». Сами же действия чекистов тоже являлись весьма ограниченными и прежде всего касались лишения контрреволюционеров продовольственных карточек, составления и обнародования списков «врагов народа», конфискации «контрреволюционного имущества» и т. д. Более того, к началу марта 1918 г. были даже освобождены все те члены Временного правительства, которые в это время находились в заключении. В целом вначале репрессивная политика советской власти имела весьма либеральный характер. Подобное же мягкое отношение к своим политическим противникам наблюдалось и со стороны левых в Финляндии. 28 января 1918 г., в момент начала в Гельсингфорсе революции, «красные финны» практически бескровно заняли все правительственные учреждения. Без какого-либо противодействия было сформировано и новое финское правительство — Совет Народных Уполномоченных. Достаточно легко придя к власти, «красные финны» не стали проявлять стремление к развертыванию каких-либо кровавых расправ в отношении своих оппонентов. Как впоследствии ими подчеркивалось, «в политическом отношении наше революционное правительство старалось долгое время скорее сдерживать, чем развивать внутреннее стремление революции к ясной диктатуре пролетариата и к социализму»... В итоге в начале революции, как это было и в России, «красные финны» не стали осуществлять жесткие репрессивные действия. В декларации «народного правительства» подчеркивалось, что «насилие оправдано только против вооруженных противников», а «отношение к пленным должно быть человечным» и «гуманным». Ни о какой «беспощадной борьбе с внутренней контрреволюцией» речи также не шло. В результате это позволило буржуазным депутатам парламента открыто и сразу же обратиться с воззванием к «финскому народу». В нем революция, естественно, резко осуждалась. Она квалифицировалась как простое проявление «наглого захвата власти меньшинством», что являлось «неслыханным насилием». Этот «гневный протест», однако, со стороны новой власти не стал поводом к каким-либо «революционным», ответным карательным операциям. Тогда самой заметной казнью стал расстрел «красными» депутата парламента А. Миккола. Он в начале революции был арестован, поскольку фактически отрыто стал призывать оказать вооруженное противодействие новой власти. Но А. Миккола не являлся государственным деятелем Финляндии «первого ряда». Его казнь была организована сугубо экстремистки настроенной «группой красногвардейцев» без соответствующего на то указания командования. В целом данный пример не стал для «красных финнов» поводом к возможному продолжению подобной практики, направленной на репрессии в отношении других представителей политической оппозиции. К своим политическим противникам «красные финны» явно стремились относиться предельно «законно», не доводя дело до массовых расстрелов. В данном случае уже 1 февраля 1918 г. было объявлено об образовании так называемых революционных судов. На следующий день сообщалось о принятии закона, запрещающего смертную казнь. Причем создаваемые тогда новые революционные судебные органы четко стремились не отделять «политические преступления», а рассматривать их как «обычные» и исключительно в общем порядке. Более того, новая власть в отношении «политических преступлений» пыталась как можно больше ограничить полномочия революционного суда. В результате по обвинениям, касающимся, скажем, принадлежности того или иного задержанного к «белой организации» или к попыткам оказать помощь «белым», а также к возможному сокрытию оружия или иных действий, считавшихся контрреволюционной работой, выносились, как и в первое время в Советской России, весьма мягкие приговоры. Обычно все ограничивалось лишь денежными штрафами или, как «высшая мера», арестом и тюремным задержанием до шестимесячного срока заключения. Однако и эти действия «белые» стали представлять «как карикатуру на справедливость», а наказания, которые выносились, «как политическое насилие». Столь мягкие формы борьбы «красных финнов» со своими политическими противниками объяснялись, очевидно, тем, что, как заметил О. Куусинен, «социал-демократы поддались очарованию... демократизма и решили стремиться к социализму путем парламентской борьбы и демократизации народного представительства». Уточняя это положение, Куусинен далее подчеркнул, что «мы надеялись... избежать... диктатуру пролетариата»... В итоге свергнутые в Гельсингфорсе члены правительства смогли достаточно счастливо выбраться из столицы, переехав на север страны в город Ваза... Таким образом, «красные»… сами создали необходимые организационные условия, чтобы сторонники прежнего режима смогли сохранить свой центр притяжения, а также развернуть подготовку к борьбе с революцией, то есть к началу гражданской войны, которая, как известно, закончилась для «красных» полной катастрофой. Но первое, что требовало объяснения, это то, почему финал финской гражданской войны оказался для красного движения невероятно кровавым. Действительно, последствием победы «белых» было не только закрепление в Финляндии «капиталистического строя», но, и невиданные ранее репрессии и невероятное количество жертв. И вот тут вновь обрела важное значение деятельность генерала Маннергейма. Он действительно оказался в центре организации в стране белого террора, которого Финляндия не знала на протяжении всей предшествующей, да и последующей истории. В результате белого террора в стране погибло 27 тысяч финнов. Данная цифра поражает, прежде всего, тем, что на фронте за всю гражданскую войну погибло приблизительно 8 613 человек. Это составляло всего чуть меньше 6% от общей численности обеих армий. …основные жертвы финской гражданской войны оказались вовсе не на фронте. Большинство жителей Финляндии пострадало именно от террора. Причем здесь акты белого террора, направленного против гражданского населения и военнопленных, не имеют никакого сравнения с проявлявшимися примерами «классовой мести красных». От красного террора на территории, которую контролировали захватившие власть революционеры, в результате гражданской войны погибло 1649 человек. Тем не менее эти жертвы не являлись результатом планомерно проводившейся политики истребления противника. Наоборот, в разгар гражданской войны, в конце февраля 1918 г., в Гельсингфорсе было даже подготовлено обращение к революционным войскам «с осуждением злодеяний и угрозами подвергнуть виновных в насилии суровому наказанию». Причем подобная линия была следствием общей стратегии «красных». Их руководство неизменно стремилось подчеркнуть, что «казни безоружных военнопленных строго запрещены», а их «борьба» должна осуществляться максимально «в рамках закона». Более того, подобного характера распоряжения отдавались по сугубо идейным соображениям. Считалось, что именно так «нам будет легче победить вооруженные отряды противника и установить демократию справедливости для всех». Таким образом, по вопросу о репрессиях в отношении противника командование «красных финнов» занимало достаточно четкую позицию. Это, естественно, не исключало элементов красного террора, который не мог не проявляться в условиях ожесточенной гражданской войны. Но имевшие место отдельные эпизоды реальных расстрелов пленных зачастую, по мнению финских исследователей, «носили локальный характер» и были «связаны с конкретной ситуацией». Наоборот, как заметил профессор С. Хентиля, «инструкции белого командования относительно обращения с противной стороной... были не такими однозначными и давали повод думать о праве на мщение». 25 февраля К. Г. Маннергейм отдал приказ, который затем еще и зачитывался во всех церквях страны. В нем требовалось осуществлять расстрелы немедленно и на месте. Причем это касалось всех тех, кто оказывал «вооруженное сопротивление законным военным силам страны» и кто «без ведома армии носит оружие». Это означало, что в условиях, когда шла гражданская война, Маннергейм приказывал расстреливать каждого попавшего в плен красногвардейца. В своих распоряжениях он подтвердил, что судьба взятых в плен «красных бойцов» действительно полностью передается «на усмотрение командира». Причем мотив тоже был вполне понятен. Как отметил финский историк В. Мери, было «совершенно ясно, что первым своим радикальным распоряжением он хотел выбить оружие из рук красногвардейцев и напугать тех, кто мог бы примкнуть к Красной гвардии». Лишь когда гражданская война закончилась, 28 мая, в одном из последних до отставки приказов Маннергейм все же напомнил, что «смертная казнь не может быть выполнена до тех пор, пока не будет вынесен приговор». Но к этому времени было уже свершено до 90% всех казней пленных красногвардейцев. В целом позиция Маннергейма была достаточно четкой. Еще в начале марта 1918 г. он дал шведской газете «Дагенс Ньюхетер» по поводу организации в Финляндии казней весьма откровенное интервью. В нем Маннергейм прямо и по-военному четко заявил: «Все участники восстания будут наказаны. Их осудят за измену». Далее, уточняя, подчеркнул: «Для их лидеров есть только одно наказание — повешение. Я другого не вижу». В целом у «белых» «месть осуществлялась быстро» и объяснялась простой необходимостью «искоренить причины восстания». Первые крупные массовые казни «красных» начались в феврале 1918 г. В итоге за период войны от белого террора людей погибло более чем в пять раз больше, чем от репрессий «красных». Общее же число жертв белого террора в период гражданской войны в Финляндии составило около 8380 человек. Но как только эта война закончилась, все дальнейшие действия «белых» окончательно оформились в ничем уже не прикрытый широкомасштабный, массовый террор... В Финляндии четко был взят курс на то, чтобы кровавым образом закрепить «белую победу», бросив к ее алтарю невероятное число человеческих жизней. Речь шла о том, чтобы «тело нации... очистить от всего, что считается чужеродным, “от всего красного и русского”». Именно тогда, собственно, и был реально организован самый ужасный в истории страны массовый террор. Причем, что было наиболее важно для тех, кто в Советской России фиксировал данные события, этот террор мог быть реальным примером, каким именно способом, в случае возможного возникновения гражданской войны, окажется кровавое подавление революции и будет утверждаться победа «белых». С другой стороны, невероятное рвение, с которым армия Маннергейма закрепляла свой успех, указывало на то, что сама их победа произошла в условиях существовавшего в финском обществе тотального раскола. У «белых» после их победы явно не существовало стопроцентной гарантии сохранения власти в будущем... В действительности победа «белых» рождалась не благодаря их мощи перед «худшей частью нашего народа», «финскими хулиганами», «пьяницами», а также морально разложившимися, но революционно настроенными «русскими войсками». Она стала объективным результатом, прежде всего, эффективной зарубежной военной поддержки. Таким образом, террор стал для «белых» вынужденной реакцией на острую необходимость закрепить достигнутый военный результат. И они стремительно организовали по всей стране массовые репрессии, сделав, таким образом, «больше, чем было необходимо для того, чтобы победить восстание». В целом именно послевоенный белый террор четко указал и одновременно объяснил всю зависимость реальной победы «белых» от военной помощи, которую Маннергейму оказала армия Германии. …И. Смилга, спустя буквально несколько дней после подавления последнего очага сопротивления «красных финнов» и организации в Гельсингфорсе символического «парада победы белых» 19 мая 1918 г., открыто выступил на заседании ЦК РКП(б), где подробно остановился на положении, сложившемся в Финляндии. В своем выступлении он, прежде всего, коснулся вопроса об итогах финской гражданской войны, о «массовых расстрелах финских красногвардейцев» и о «крайних жестокостях белогвардейцев». Показательными стали конкретные выводы из этого выступления. Было предложено в качестве ответной меры начать применять в отношении задержанных белогвардейцев в России смертную казнь. Таким образом, именно И. Смилга, использовав пример жесткого подавления революции в Финляндии, четко поставил вопрос о необходимости начала жестких репрессий против политических противников большевиков... Однако идея необходимости общего жесткого подавления «белой» оппозиции в середине мая 1918 г. членами ЦК так и не была одобрена. Там посчитали, что доводы Смилги не являются столь убедительными, чтобы в России начать осуществлять «массовые расстрелы». Тем не менее первый шаг к этому члены ЦК все же совершили. Они пришли к историческому по своей сути решению, зафиксировав, что «в настоящий момент... против расстрела нескольких человек никто не возражает». Более того, даже был достигнут консенсус в необходимости «ввести в практику приговоры к смертной казни за определенные преступления». Что, в принципе, далее и начало осуществляться. В июне 1918 г. ревтрибуналам уже давалось официальное разрешение выносить приговоры, касающиеся смертной казни. Таким образом, объективно можно говорить о том, что белый террор, захлестнувший Финляндию весной 1918 г., стал одним из наглядных аргументов, который был использован большевиками для развертывания широких репрессий в отношении «белых» в России. Что же касается Маннергейма, то он, непосредственно причастный к организации в Финляндии белого террора, безусловно, в какой-то степени повлиял на те решения, которые затем принимались в руководстве Советской России. Пример белого террора в Финляндии, несомненно, сыграл свою роль в изменении политики большевиков, обосновав необходимость и неизбежность применения красного террора уже в Советской России. В этом отношение мнение профессора Х. Мейнандера о том, что при «сравнении достижений финских и российских контрреволюционеров мы все равно увидим, что русские потерпели поражение, прежде всего потому, что не доверяли хорошо организованному среднему классу и крестьянскому населению», на примере Финляндии не кажется до конца убедительным. Именно белый террор, который в Финляндии касался всех категорий населения, а также быстрая и действенная помощь «белым финнам» со стороны Германии сыграли определяющую роль в «победе» Маннергейма. Большевики же очевидно все эти обстоятельства финской гражданской войны очень хорошо затем учли и использовали в своей дальнейшей борьбе.