Александр Майсурян о Брежневе. Часть I: Детские и молодые годы
Из книги Александра Майсуряна «Другой Брежнев».
Леонид Ильич Брежнев родился 19 декабря 1906 года. И вплоть до 1917 года его день рождения оставался самым рядовым, будничным днем календаря. Но когда Октябрьская революция сдвинула время на тринадцать суток вперед, мальчик по имени Леонид превратился из обычного ребенка в необычного — новогоднего.
Отныне дата его рождения совпала с праздником Нового года. В этот день, 1 января, он и отмечал ее большую часть своей жизни. В «Политическом календаре» на 1971 год день рождения генсека еще обозначен на страничке «1 января», рядом со словами «Новогодний праздник».
Однако в 70-е годы быть рожденным в «карнавальную ночь», под новогодней елкой выглядело уже слишком необычно, слишком странно. И Леониду Ильичу пришлось... передвинуть время обратно. Он вернул свой день рождения на 19 декабря, что было, разумеется, полнейшей нелепостью. Ведь, например, годовщину Октября всегда праздновали не 25 октября, а 7 ноября. Так же отмечались и дни рождения всех остальных людей, но только не Леонида Ильича.
[Читать далее]…
Бабушка Леонида, первый раз водившая его причащаться, потом рассказывала: «Леньку-озорника повела исповедоваться, так он ручку у священника отказался целовать. «Еще чего захотели!» — говорит. Я чуть сквозь землю от стыда не провалилась. Не помню, как и до дома дошла».
…
Любовь Брежнева, племянница Леонида Ильича, рассказывала: «Недалеко от парка в городе Каменском, где жила семья Ильи Брежнева, разместился цирк. Денег на билеты, естественно, не было. Сосед Брежневых, работая в цирке сторожем, иногда пропускал через задние ворота детей Ильи и Натальи. Об этом прознала жадная до зрелищ городская детвора, и однажды, когда ворота открыли, чтобы впустить братьев Брежневых, целая ватага ребят хлынула в проем, сбив с ног маленького Яшу. Боясь, что малыша затопчут насмерть, Леонид, расставив руки и пытаясь удержать обезумевших юных зрителей, кричал: «Стойте, куда же вы, там же человек!» «Человек» тем временем поднялся как ни в чем не бывало, отряхнулся и получил от брата подзатыльник. «За что?» — заплакал он. «Чтобы на ногах крепче держался», — ответил Леонид».
…
…родители Леонида не теряли почти невозможной надежды — вывести своих детей «в люди»... Сделать это было невероятно трудно. Первым шагом на этом пути была классическая гимназия. Еще недавно вход туда преграждал знаменитый циркуляр министра народного просвещения Ивана Делянова о «кухаркиных детях». В нем предписывалось не допускать в гимназии «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, коих, за исключением разве одаренных необыкновенными способностями, не следует выводить из среды, к коей они принадлежат». Конечно, Леонид попадал в число тех самых «кухаркиных детей».
Впрочем, в ту пору, когда ему исполнилось девять лет, двери местной классической гимназии со скрипом, неохотно, но приотворились перед детьми рабочих. В тот год туда приняли семь человек! Чтобы пробиться в число этих семерых счастливчиков, Леониду пришлось выдержать суровый конкурс — пятнадцать человек на место. Чтобы пройти такой отбор, нужны были действительно «необыкновенные способности»...
…сразу после приема возникало новое препятствие: обучение в гимназии стоило целых 64 рубля золотом. Такой суммы не зарабатывал даже самый лучший рабочий. Только при условии отличных успехов малоимущие ученики освобождались от платы. «Учиться плохо было попросту невозможно, — читаем в мемуарах Брежнева, — для нас это было равносильно исключению из гимназии». Приходилось зубрить многое, что потом ему так и не пригодилось, например латынь. Позднее Любовь Брежнева спрашивала, многое ли Леонид Ильич запомнил из гимназической латыни. «Он сознавался, что помнил только одну фразу из латыни: «Путо фратерем дормире», что означало «думаю, что брат спит», потому что, когда он ее зубрил, маленький Яша спал рядом».
Чтобы учиться, приходилось и многое терпеть. «Однажды кто-то бросил ему на парту бумажный самолетик, — писала Любовь Брежнева. — Учитель, не разобравшись, больно ударил Леонида указкой по руке. К вечеру пальцы распухли и болели нестерпимо. Наталья (мать Леонида. — А. М.) навела горячей воды с содой, заставила парить руку... «Терпи, Ленечка, — сказала она, ласково целуя сына в голову, — жаловаться нам нельзя. Спасибо, что в гимназию приняли». У Леонида от обиды сжимались кулаки...»
…
Молодежь начала 20-х годов мечтала о мировой революции...
Романтические мальчишки той эпохи мечтали отправиться в Индию, чтобы «делать там революцию». Но, конечно, их привлекала и экзотика далекой южной страны. Был в числе этих мечтателей и Леонид Брежнев. Много лет спустя, уже будучи главой страны, он рассказывал индийским дипломатам, как в пятнадцать лет убежал из дома в Индию. До Индии он, впрочем, не добрался. Отец вернул сына домой, чтобы определить в дипломатическую школу, сделать из него дипломата. Очевидно, Илья Яковлевич рассуждал так: уж если мальчишку тянет в дальние страны, то пусть отправляется туда официально, как дипломат. Тем более что теперь ничто не мешало сыну рабочего стать хоть и самим наркомом иностранных дел. Рассказав эту историю, Брежнев риторически спросил Громыко:
— Как ты думаешь, достиг бы я того же, что сейчас, став дипломатом?
Сам Леонид тогда выбрал себе другую судьбу — поступил в техникум. И, несмотря на это, в 1961 году его мечта об Индии все-таки сбылась — как глава Советского государства он посетил эту страну. Его помощник Андрей Александров-Агентов писал: «Большой любитель природы и животных, Брежнев во время этого своего (единственного продолжительного) визита в Индию все время рвался соприкоснуться как-то с экзотической природой страны, требовал, чтобы его свозили в джунгли. Пойти ему в этом навстречу хозяева, конечно, не решились. Пришлось ограничиться посещением интереснейшего Делийского зоопарка, где затем Неру подарил ему маленького слоненка, которого кормили из бутылочки молоком. Кажется, он был передан Леонидом Ильичом в Московский зоопарк».
…
Вот свидетельство сотрудника генсека Г. Арбатова: «В молодости Брежнев (об этом он как-то при мне сказал сам) участвовал в самодеятельной «Синей Блузе», мечтал стать актером. Известная способность к игре, к актерству (боюсь назвать это артистичностью) в нем была. Я иногда замечал, как он «играл» роли (надо сказать, неплохо) во время встреч с иностранцами»...
Соратник (а потом и соперник) генсека А. Шелепин замечал: «Он был прекрасным артистом, хоть звание «народного» ему присваивай». Певица Галина Вишневская вспоминала один вечер, проведенный в обществе Брежнева в 1964 году: «Пил он немного, рассказывал анекдоты и даже стал петь смешные частушки, прищелкивая пятками, руками изображая балалайку, цокал языком и на вятском наречии пел довольно приятным голосом. И это не были плоские потуги, нет, это было артистично и талантливо. Кто-то из присутствующих провозгласил тост:
— Леонид Ильич, за вас!
— Нет, что там за меня пить, мы выпьем за артистов. Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же — вечно. Выпьем за артистов!»
…
Любовь к поэзии Брежнев сохранил вплоть до конца жизни. Любовь Брежнева замечала: «Дядя интересовался литературой, читал классику». Из поэтов близок ему был Сергей Есенин. Он особенно любил:
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
За вечер мог повторить это стихотворение не однажды. Кремлевский врач Алексей Дойников вспоминал: «Он мог встать в красивую театральную позу и три часа подряд читать наизусть всего Есенина». В 1981 году газета «Известия» напечатала заметку писателя Г. Лезгинцева, который описывал предвыборную встречу с Брежневым в 1963 году: «Вспоминая свои студенческие годы, Леонид Ильич рассказал, как рабочая молодежь зачитывалась стихами, и вдруг стал декламировать нам есенинскую «Анну Снегину». Читал он с большим подъемом. За «Снегиной», по нашей просьбе, Леонид Ильич еще долго читал стихи Сергея Есенина, которые он прекрасно знает».
Поэзию Есенина генсек сравнивал с «душистым маслом». Во время одного из застолий он произнес такой тост: «Не заражайте меня цинизмом... Лучше давайте выпьем за Сергея Есенина, стихи которого я люблю больше себя...»
«Поэзия для него была как религия, — писала Любовь Брежнева. — Вспоминая свое детство, особенно летние каникулы в деревне, он любил читать стихи о красногривом жеребенке: «Милый, милый, смешной дуралей, ну куда он, куда он гонится?» И говорил, что детство его связано с воспоминанием ошалевшего от солнца, запахов и свободы красногривого жеребенка... Я запомнила еще одну фразу, которую дядя любил повторять из есенинских строк: «Я сердцем никогда не лгу»... Знал почти всего Есенина наизусть и говорил, что он ему близок, как брат. «Красив душой, — говорил он о поэте, — настоящий русский человек! — И добавлял: — Неуемное сердце. Вот послушайте:
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть...»
А про себя генсек однажды заметил: «Болит душа... И что делать с этой болью — я не знаю. Но только при боли я и согласен жить... Это есть самое дорогое мне и во мне...»
Кроме Есенина, Брежнев помнил наизусть многое из Пушкина. Его строками тоже иногда выражал свои мысли и чувства. Так, генсек признавался:
— Я устал, давно устал и от снобов в белых перчатках, и от ревнителей домостроя, взявших на себя право и заботы вероучительства. Спасает только охота и немножко — водка... Видимо, я далеко не профессиональный политический деятель, каковым меня хотят представить на каждом углу... Мне всегда была близка мысль поэта о тайной свободе человека: «Зависеть от властей, зависеть от народа — не все ли нам равно?»
Брежнев знал также поэзию Блока, Надсона, Апухтина, Твардовского. В 70-е годы нередко читал их стихи по памяти во время застолий. Любовь Брежнева вспоминала один свой разговор с Леонидом Ильичом: «Зашла речь о Павле Когане, поэте, рано погибшем во время войны. Леониду очень нравились его стихи: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал». Нравились потому, что они были ни о чем». (С этим поэтом наш герой познакомился лично — они встречались на фронте под Новороссийском.)
Между прочим, собственные стихи Брежнева («Это было в Лозанне, где цветут гелиотропы...») выдают и знакомство со стихами Игоря Северянина:
Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.
А словечко «шокинг» Леонид, вероятно, позаимствовал из другою стихотворения Северянина — «Цветок букета дам»...
Однажды, уже будучи генсеком, Леонид Ильич в кругу друзей прочитал наизусть необычное стихотворение. Глава самой крупной в мире безбожной страны вдруг стал декламировать стихи о языческом боге. Действие стихов происходило в Индии...
Леонид Ильич пояснил, что это строки Дмитрия Мережковского — баллада под названием «Сакья-Муни». Поэт-декадент Мережковский, как известно, был ярым противником большевиков. После революции он покинул Россию.
Восхищался Гитлером, называя его «Жанной д’Арк современности». А к Муссолини поэт однажды кинулся навстречу с такой неподдельной радостью, что опешивший дуче воскликнул: «Presto! Presto!» В 1941 году Мережковский публично поддержал Гитлера в начатой им войне против СССР...
Слушатели удивлялись, что Брежнев знаком с творчеством подобного одиозного поэта. «Потом я узнал разгадку», — писал Г. Арбатов. Выяснилось, что в молодости Леонид Ильич, как синеблузник, читал эти стихи со сцены.
…
О литературных взглядах молодого Брежнева можно судить по сохранившемуся тексту его письма, адресованного какой-то писательнице. Она опубликовала в областной газете повесть, которая привела Леонида в пылкое негодование. Это произошло, видимо, около 1934 года...
Брежнев пишет автору в беспощадно-уничижительном тоне. Но его проклятия совершенно естественно перетекают в почти молитвы. Он начинает с призыва «пойти в проститутки», а заканчивает пламенной просьбой уверовать в Бога. При этом, очевидно, он сам вполне искренне верит, что может устыдить, заставить раскаяться. Эта вера в то, что исправить можно даже самого нехорошего человека, очень характерна для той эпохи. Вот текст письма:
«К сожалению, не знаю Вашего имени-отчества.
В областной газете прочитал Вашу повестушку. Не печатайте, пожалуйста, такую ерунду. Не могу ее лучше очертить, как графоманию провинциальной журналистки, замешанной только на страстях: поскорее бы поступить в Союз писателей СССР и получить что-то дармовое, не заработанное...
По всему циклу ваших «идей», да и по конъюнктурному темпераменту с мелочностью души и жизни вам лучше теперь пойти в проститутки. Проститутки иногда хотя бы влюбляются в людей. Таких же графоманов, как Вы, не коснется никакая страсть. Ничего вы не уловите, не опишете, не разгадаете.
Культура — ответ нации, аромат ее характера, сердечный строй, независимый разум. Такие, как Вы, губят отечественную культуру: по логовам провинции вы растащили драгоценное человеческое время, усыпляя людей, лишая их красивой манеры жить, думать, читать, сочинять, любить, умирать... Скопище селюков, оставившее родные села, замусоленное, продажно-расчетливое быдло, сброд, собранный по уважению друг к другу — хамелеоны до самой последней точки!.. — вот компания, которая в обанкротившемся обществе называет себя писательством.
Вы даже не подозреваете, что писательство — каждый день помирать, сжигать себя, служить и Сталину, и небу, и Богу, а не обустраиваться с крепким здравомыслием посредственных писак, доводящих свою лень, серость, затасканность мыслей, мафиозное братство, упоение собственным печатным словом (хоть где, только бы мелькать!) до абсолюта... Все смотрит в вечность, подайте ему вечность, а не можете, не путайтесь под ногами у новых поколений, не впивайтесь своими обывательскими зубками в плод нашего почти тысячелетнего существования. Будьте человеком, женщиной, матерью, верующей в Бога».
В 20-е годы Леонид пробовал свои силы не только в игре на сцене и в стихах, но и в карикатуре. В 1977 году на выставке «Сатира в борьбе за мир» он сам сказал об этом художникам: «Как вы этих империалистов по кумполу бьете, по кумполу. А между прочим, я в юности такими рисуночками баловался. Вам бы показать — такой бы тут хохот стоял!»
К сожалению, судить о рисунках Леонида Ильича трудно — в руках историков они пока не побывали.
…
В 20-е годы национализм и антисемитизм считались пережитками прошлого, чем-то вроде темных суеверий или неприличных болезней. В этом духе Леонид воспитывался с детства в своей семье. Рассказывали, что в дни погромов его отец, Илья Яковлевич, прятал евреев, спасая их от погромщиков. Сам Леонид Ильич до конца жизни сохранил не самое лучшее отношение к националистам. «Однажды в Завидове он в сердцах сказал, что «собрал бы всех националистов и утопил бы в море», — вспоминал Александр Яковлев.
…
К концу 20-х годов страна подошла к новому перевороту — «великому перелому»... Молодой землемер Леонид Брежнев оказался в самом центре происходящих событий.
Что чувствовали, переживали участники «великого перелома», которым поневоле приходилось исполнять зачастую суровые указания сверху? Подробный рассказ о своих переживаниях оставил писатель Лев Копелев, который принимал участие в изъятии хлеба у крестьян...
«Было мучительно трудно все это видеть и слышать. И тем более самому участвовать». Будущий писатель черпал уверенность не из книг, а от старших товарищей: «Убедительнее были те люди, которые в моих глазах воплощали, олицетворяли нашу правду и нашу справедливость...». Один из них спокойно объяснял Копелеву: «Так вот, я куркулей с детства ненавижу. Хуже, чем всех панов-помещиков, юнкеров, офицеров. Те хоть прямые враги. Панскую белую кость за версту видно, кто он есть. И с них даже хорошие люди бывают. Ленин с кого вышел? Еще и другие были. А эти, кто с грязи в князи повылезли, кто сами волам хвосты крутили, в навозе росли!.. У них ни науки, ни уважения. Они до наймита, до бедняка такие безжалостные, что хуже всех панов. Да хоть бы даже своя кровь, сродственник, они за копейку глотку перервут. Голодному корку пожалеют. Умирать будешь — воды не подадут. Потому — кто умирает, от него уже никакого интересу».
Испытывал ли что-то похожее на описанные переживания Леонид Брежнев? Мы можем об этом судить по признанию, которое Леонид Ильич сделал в 1981 году. В разговоре со своим сотрудником Вадимом Печеневым он сказал: «Да, во все мы тогда верили. И как было без веры... Придешь в крестьянский дом излишки хлеба забирать, сам видишь, у детей глаза от буряка слезятся, больше ведь есть нечего... И все же отбирали, что найдем из продовольствия. Да, во все мы очень крепко верили, без этого жить и работать было нельзя...»
Конечно, в мемуарах Брежнева выделена другая сторона дела: «Нам угрожали кольями, вилами, злобными записками, камнями, брошенными в окно»... Но Любовь Брежнева писала о его отношении к происходящему так: «Леонид разъезжал по селам, видел, как изымали из кулацкого и середняцкого хозяйства ухваты, столовые ложки, бабские юбки... отбирали одежду, утварь, срывали одеяла со спящих детей. Видя своими глазами, как проходит кампания коллективизации, он мало-помалу начал понимать, что идет самый настоящий разбой. Леонида коробила дикая жестокость, разнузданность и самодурство уполномоченных по раскулачиванию. Он не мог смириться с тем, что, прикрываясь политическими идеями, председатели наживались на барахле...»
И в 1930 году Леонид резко оборвал свою карьеру землеустроителя. К этому времени он уже был, хотя и небольшим, начальником в земельном управлении в Свердловске. Теперь он вернулся в родной город и стал работать кочегаром. Из начальства, от письменного стола — в кочегары! Поворот, что и говорить, крутой, хотя вполне в характере нашего героя.
Одновременно Леонид снова стал студентом — в местном институте. «Получалось так, — рассказывала Виктория Брежнева, — когда утром идет на работу, то вечером — в институт, а если вечером работает — утром учится. Бывало, придет, одни зубы белые: кочегар есть кочегар! Ванны не было. Воду на плите нагревали, кочегара отмывали, в студента превращали!.. Вот так четыре годика прокрутились».
А потом жизнь снова начала толкать Брежнева наверх: его избрали парторгом... В 1935 году он с отличием защитил диплом инженера.
Уже тогда, в первой половине 30-х, если не раньше, у нашего героя появился свой стиль руководства. …самой характерной чертой этого стиля было подчеркнутое уважение к людям. Вот, например, любопытная история, которую вспоминал Константин Грушевой: «Здесь, в институте, произошел однажды такой случай. Активисты, не помню уж точно, какого факультета, под звуки заунывной музыки вручили отстающим рогожное знамя. Делалось это для того, чтобы воздействовать на самолюбие людей, поднять их энтузиазм». Леониду Ильичу вся эта церемония не понравилась. Он упрекнул ее авторов: «Зачем вы так? Ни один воспитательный акт не должен унижать человека. Унижать — не наша мораль. Наша — возвышать человека. Возвышать его даже тогда, когда критикуешь».
Брежнев говорил, что всякого человека нужно судить только с лучшей стороны: «Нет убедительности в поношениях...». Одного собеседника он иронически спросил: «Ну, вот ты всех пересудил, а сам кого лучше?»
«Сколько прекрасного встретишь в людях, где и не ожидаешь», — заметил он как-то.
В 1935 году судьба Леонида Брежнева сделала новый поворот — его призвали в Красную армию. Служить отправили танкистом в Забайкалье, недалеко от Читы. В мемуарах Брежнева его военная жизнь описана так:
«— Подъем! Пулей вылетай!
Жара ли, мороз, дождь, ветер — мы, голые по пояс, выскакивали на зарядку, потом строем на завтрак, потом занятия по уставу, долгие часы строевой подготовки и наставления старшины Фалилеева, который был с нами особенно строг:
— Тут вам не институт. Тут головой надо думать. Смир-р-но!..»
…
Уже будучи главой страны, Брежнев в разговоре вспомнил один эпизод из своей жизни 30-х годов. Когда он стал работать в Днепропетровске, его сделали секретарем по пропаганде.
«Я, — рассказывал Леонид Ильич, — еле-еле отбрыкался, ненавижу эту тряхомудию, не люблю заниматься бесконечной болтовней».
Одним из слушателей этой истории оказался Александр Яковлев. Он позднее писал: «Произнеся все это, Брежнев поднял голову и увидел улыбающиеся лица, смотрящие на меня, — я ведь работал в идеологии. Он тоже повернулся в мою сторону. «Вот так», — сказал он и усмехнулся»...
Все это вовсе не означало, что Брежнев считал «болтовней» любую умственную работу. Совсем наоборот. Он любил повторять: «Нет ничего практичнее хорошей теории...»
А тогда, в Днепропетровске в 1940 году, Брежнев стал секретарем по оборонной промышленности. В обстановке приближавшейся войны это казалось ему, как, наверное, и всему обществу, полезным и нужным делом.
Леонид Ильич Брежнев родился 19 декабря 1906 года. И вплоть до 1917 года его день рождения оставался самым рядовым, будничным днем календаря. Но когда Октябрьская революция сдвинула время на тринадцать суток вперед, мальчик по имени Леонид превратился из обычного ребенка в необычного — новогоднего.
Отныне дата его рождения совпала с праздником Нового года. В этот день, 1 января, он и отмечал ее большую часть своей жизни. В «Политическом календаре» на 1971 год день рождения генсека еще обозначен на страничке «1 января», рядом со словами «Новогодний праздник».
Однако в 70-е годы быть рожденным в «карнавальную ночь», под новогодней елкой выглядело уже слишком необычно, слишком странно. И Леониду Ильичу пришлось... передвинуть время обратно. Он вернул свой день рождения на 19 декабря, что было, разумеется, полнейшей нелепостью. Ведь, например, годовщину Октября всегда праздновали не 25 октября, а 7 ноября. Так же отмечались и дни рождения всех остальных людей, но только не Леонида Ильича.
[Читать далее]…
Бабушка Леонида, первый раз водившая его причащаться, потом рассказывала: «Леньку-озорника повела исповедоваться, так он ручку у священника отказался целовать. «Еще чего захотели!» — говорит. Я чуть сквозь землю от стыда не провалилась. Не помню, как и до дома дошла».
…
Любовь Брежнева, племянница Леонида Ильича, рассказывала: «Недалеко от парка в городе Каменском, где жила семья Ильи Брежнева, разместился цирк. Денег на билеты, естественно, не было. Сосед Брежневых, работая в цирке сторожем, иногда пропускал через задние ворота детей Ильи и Натальи. Об этом прознала жадная до зрелищ городская детвора, и однажды, когда ворота открыли, чтобы впустить братьев Брежневых, целая ватага ребят хлынула в проем, сбив с ног маленького Яшу. Боясь, что малыша затопчут насмерть, Леонид, расставив руки и пытаясь удержать обезумевших юных зрителей, кричал: «Стойте, куда же вы, там же человек!» «Человек» тем временем поднялся как ни в чем не бывало, отряхнулся и получил от брата подзатыльник. «За что?» — заплакал он. «Чтобы на ногах крепче держался», — ответил Леонид».
…
…родители Леонида не теряли почти невозможной надежды — вывести своих детей «в люди»... Сделать это было невероятно трудно. Первым шагом на этом пути была классическая гимназия. Еще недавно вход туда преграждал знаменитый циркуляр министра народного просвещения Ивана Делянова о «кухаркиных детях». В нем предписывалось не допускать в гимназии «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, коих, за исключением разве одаренных необыкновенными способностями, не следует выводить из среды, к коей они принадлежат». Конечно, Леонид попадал в число тех самых «кухаркиных детей».
Впрочем, в ту пору, когда ему исполнилось девять лет, двери местной классической гимназии со скрипом, неохотно, но приотворились перед детьми рабочих. В тот год туда приняли семь человек! Чтобы пробиться в число этих семерых счастливчиков, Леониду пришлось выдержать суровый конкурс — пятнадцать человек на место. Чтобы пройти такой отбор, нужны были действительно «необыкновенные способности»...
…сразу после приема возникало новое препятствие: обучение в гимназии стоило целых 64 рубля золотом. Такой суммы не зарабатывал даже самый лучший рабочий. Только при условии отличных успехов малоимущие ученики освобождались от платы. «Учиться плохо было попросту невозможно, — читаем в мемуарах Брежнева, — для нас это было равносильно исключению из гимназии». Приходилось зубрить многое, что потом ему так и не пригодилось, например латынь. Позднее Любовь Брежнева спрашивала, многое ли Леонид Ильич запомнил из гимназической латыни. «Он сознавался, что помнил только одну фразу из латыни: «Путо фратерем дормире», что означало «думаю, что брат спит», потому что, когда он ее зубрил, маленький Яша спал рядом».
Чтобы учиться, приходилось и многое терпеть. «Однажды кто-то бросил ему на парту бумажный самолетик, — писала Любовь Брежнева. — Учитель, не разобравшись, больно ударил Леонида указкой по руке. К вечеру пальцы распухли и болели нестерпимо. Наталья (мать Леонида. — А. М.) навела горячей воды с содой, заставила парить руку... «Терпи, Ленечка, — сказала она, ласково целуя сына в голову, — жаловаться нам нельзя. Спасибо, что в гимназию приняли». У Леонида от обиды сжимались кулаки...»
…
Молодежь начала 20-х годов мечтала о мировой революции...
Романтические мальчишки той эпохи мечтали отправиться в Индию, чтобы «делать там революцию». Но, конечно, их привлекала и экзотика далекой южной страны. Был в числе этих мечтателей и Леонид Брежнев. Много лет спустя, уже будучи главой страны, он рассказывал индийским дипломатам, как в пятнадцать лет убежал из дома в Индию. До Индии он, впрочем, не добрался. Отец вернул сына домой, чтобы определить в дипломатическую школу, сделать из него дипломата. Очевидно, Илья Яковлевич рассуждал так: уж если мальчишку тянет в дальние страны, то пусть отправляется туда официально, как дипломат. Тем более что теперь ничто не мешало сыну рабочего стать хоть и самим наркомом иностранных дел. Рассказав эту историю, Брежнев риторически спросил Громыко:
— Как ты думаешь, достиг бы я того же, что сейчас, став дипломатом?
Сам Леонид тогда выбрал себе другую судьбу — поступил в техникум. И, несмотря на это, в 1961 году его мечта об Индии все-таки сбылась — как глава Советского государства он посетил эту страну. Его помощник Андрей Александров-Агентов писал: «Большой любитель природы и животных, Брежнев во время этого своего (единственного продолжительного) визита в Индию все время рвался соприкоснуться как-то с экзотической природой страны, требовал, чтобы его свозили в джунгли. Пойти ему в этом навстречу хозяева, конечно, не решились. Пришлось ограничиться посещением интереснейшего Делийского зоопарка, где затем Неру подарил ему маленького слоненка, которого кормили из бутылочки молоком. Кажется, он был передан Леонидом Ильичом в Московский зоопарк».
…
Вот свидетельство сотрудника генсека Г. Арбатова: «В молодости Брежнев (об этом он как-то при мне сказал сам) участвовал в самодеятельной «Синей Блузе», мечтал стать актером. Известная способность к игре, к актерству (боюсь назвать это артистичностью) в нем была. Я иногда замечал, как он «играл» роли (надо сказать, неплохо) во время встреч с иностранцами»...
Соратник (а потом и соперник) генсека А. Шелепин замечал: «Он был прекрасным артистом, хоть звание «народного» ему присваивай». Певица Галина Вишневская вспоминала один вечер, проведенный в обществе Брежнева в 1964 году: «Пил он немного, рассказывал анекдоты и даже стал петь смешные частушки, прищелкивая пятками, руками изображая балалайку, цокал языком и на вятском наречии пел довольно приятным голосом. И это не были плоские потуги, нет, это было артистично и талантливо. Кто-то из присутствующих провозгласил тост:
— Леонид Ильич, за вас!
— Нет, что там за меня пить, мы выпьем за артистов. Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же — вечно. Выпьем за артистов!»
…
Любовь к поэзии Брежнев сохранил вплоть до конца жизни. Любовь Брежнева замечала: «Дядя интересовался литературой, читал классику». Из поэтов близок ему был Сергей Есенин. Он особенно любил:
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
За вечер мог повторить это стихотворение не однажды. Кремлевский врач Алексей Дойников вспоминал: «Он мог встать в красивую театральную позу и три часа подряд читать наизусть всего Есенина». В 1981 году газета «Известия» напечатала заметку писателя Г. Лезгинцева, который описывал предвыборную встречу с Брежневым в 1963 году: «Вспоминая свои студенческие годы, Леонид Ильич рассказал, как рабочая молодежь зачитывалась стихами, и вдруг стал декламировать нам есенинскую «Анну Снегину». Читал он с большим подъемом. За «Снегиной», по нашей просьбе, Леонид Ильич еще долго читал стихи Сергея Есенина, которые он прекрасно знает».
Поэзию Есенина генсек сравнивал с «душистым маслом». Во время одного из застолий он произнес такой тост: «Не заражайте меня цинизмом... Лучше давайте выпьем за Сергея Есенина, стихи которого я люблю больше себя...»
«Поэзия для него была как религия, — писала Любовь Брежнева. — Вспоминая свое детство, особенно летние каникулы в деревне, он любил читать стихи о красногривом жеребенке: «Милый, милый, смешной дуралей, ну куда он, куда он гонится?» И говорил, что детство его связано с воспоминанием ошалевшего от солнца, запахов и свободы красногривого жеребенка... Я запомнила еще одну фразу, которую дядя любил повторять из есенинских строк: «Я сердцем никогда не лгу»... Знал почти всего Есенина наизусть и говорил, что он ему близок, как брат. «Красив душой, — говорил он о поэте, — настоящий русский человек! — И добавлял: — Неуемное сердце. Вот послушайте:
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть...»
А про себя генсек однажды заметил: «Болит душа... И что делать с этой болью — я не знаю. Но только при боли я и согласен жить... Это есть самое дорогое мне и во мне...»
Кроме Есенина, Брежнев помнил наизусть многое из Пушкина. Его строками тоже иногда выражал свои мысли и чувства. Так, генсек признавался:
— Я устал, давно устал и от снобов в белых перчатках, и от ревнителей домостроя, взявших на себя право и заботы вероучительства. Спасает только охота и немножко — водка... Видимо, я далеко не профессиональный политический деятель, каковым меня хотят представить на каждом углу... Мне всегда была близка мысль поэта о тайной свободе человека: «Зависеть от властей, зависеть от народа — не все ли нам равно?»
Брежнев знал также поэзию Блока, Надсона, Апухтина, Твардовского. В 70-е годы нередко читал их стихи по памяти во время застолий. Любовь Брежнева вспоминала один свой разговор с Леонидом Ильичом: «Зашла речь о Павле Когане, поэте, рано погибшем во время войны. Леониду очень нравились его стихи: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал». Нравились потому, что они были ни о чем». (С этим поэтом наш герой познакомился лично — они встречались на фронте под Новороссийском.)
Между прочим, собственные стихи Брежнева («Это было в Лозанне, где цветут гелиотропы...») выдают и знакомство со стихами Игоря Северянина:
Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.
А словечко «шокинг» Леонид, вероятно, позаимствовал из другою стихотворения Северянина — «Цветок букета дам»...
Однажды, уже будучи генсеком, Леонид Ильич в кругу друзей прочитал наизусть необычное стихотворение. Глава самой крупной в мире безбожной страны вдруг стал декламировать стихи о языческом боге. Действие стихов происходило в Индии...
Леонид Ильич пояснил, что это строки Дмитрия Мережковского — баллада под названием «Сакья-Муни». Поэт-декадент Мережковский, как известно, был ярым противником большевиков. После революции он покинул Россию.
Восхищался Гитлером, называя его «Жанной д’Арк современности». А к Муссолини поэт однажды кинулся навстречу с такой неподдельной радостью, что опешивший дуче воскликнул: «Presto! Presto!» В 1941 году Мережковский публично поддержал Гитлера в начатой им войне против СССР...
Слушатели удивлялись, что Брежнев знаком с творчеством подобного одиозного поэта. «Потом я узнал разгадку», — писал Г. Арбатов. Выяснилось, что в молодости Леонид Ильич, как синеблузник, читал эти стихи со сцены.
…
О литературных взглядах молодого Брежнева можно судить по сохранившемуся тексту его письма, адресованного какой-то писательнице. Она опубликовала в областной газете повесть, которая привела Леонида в пылкое негодование. Это произошло, видимо, около 1934 года...
Брежнев пишет автору в беспощадно-уничижительном тоне. Но его проклятия совершенно естественно перетекают в почти молитвы. Он начинает с призыва «пойти в проститутки», а заканчивает пламенной просьбой уверовать в Бога. При этом, очевидно, он сам вполне искренне верит, что может устыдить, заставить раскаяться. Эта вера в то, что исправить можно даже самого нехорошего человека, очень характерна для той эпохи. Вот текст письма:
«К сожалению, не знаю Вашего имени-отчества.
В областной газете прочитал Вашу повестушку. Не печатайте, пожалуйста, такую ерунду. Не могу ее лучше очертить, как графоманию провинциальной журналистки, замешанной только на страстях: поскорее бы поступить в Союз писателей СССР и получить что-то дармовое, не заработанное...
По всему циклу ваших «идей», да и по конъюнктурному темпераменту с мелочностью души и жизни вам лучше теперь пойти в проститутки. Проститутки иногда хотя бы влюбляются в людей. Таких же графоманов, как Вы, не коснется никакая страсть. Ничего вы не уловите, не опишете, не разгадаете.
Культура — ответ нации, аромат ее характера, сердечный строй, независимый разум. Такие, как Вы, губят отечественную культуру: по логовам провинции вы растащили драгоценное человеческое время, усыпляя людей, лишая их красивой манеры жить, думать, читать, сочинять, любить, умирать... Скопище селюков, оставившее родные села, замусоленное, продажно-расчетливое быдло, сброд, собранный по уважению друг к другу — хамелеоны до самой последней точки!.. — вот компания, которая в обанкротившемся обществе называет себя писательством.
Вы даже не подозреваете, что писательство — каждый день помирать, сжигать себя, служить и Сталину, и небу, и Богу, а не обустраиваться с крепким здравомыслием посредственных писак, доводящих свою лень, серость, затасканность мыслей, мафиозное братство, упоение собственным печатным словом (хоть где, только бы мелькать!) до абсолюта... Все смотрит в вечность, подайте ему вечность, а не можете, не путайтесь под ногами у новых поколений, не впивайтесь своими обывательскими зубками в плод нашего почти тысячелетнего существования. Будьте человеком, женщиной, матерью, верующей в Бога».
В 20-е годы Леонид пробовал свои силы не только в игре на сцене и в стихах, но и в карикатуре. В 1977 году на выставке «Сатира в борьбе за мир» он сам сказал об этом художникам: «Как вы этих империалистов по кумполу бьете, по кумполу. А между прочим, я в юности такими рисуночками баловался. Вам бы показать — такой бы тут хохот стоял!»
К сожалению, судить о рисунках Леонида Ильича трудно — в руках историков они пока не побывали.
…
В 20-е годы национализм и антисемитизм считались пережитками прошлого, чем-то вроде темных суеверий или неприличных болезней. В этом духе Леонид воспитывался с детства в своей семье. Рассказывали, что в дни погромов его отец, Илья Яковлевич, прятал евреев, спасая их от погромщиков. Сам Леонид Ильич до конца жизни сохранил не самое лучшее отношение к националистам. «Однажды в Завидове он в сердцах сказал, что «собрал бы всех националистов и утопил бы в море», — вспоминал Александр Яковлев.
…
К концу 20-х годов страна подошла к новому перевороту — «великому перелому»... Молодой землемер Леонид Брежнев оказался в самом центре происходящих событий.
Что чувствовали, переживали участники «великого перелома», которым поневоле приходилось исполнять зачастую суровые указания сверху? Подробный рассказ о своих переживаниях оставил писатель Лев Копелев, который принимал участие в изъятии хлеба у крестьян...
«Было мучительно трудно все это видеть и слышать. И тем более самому участвовать». Будущий писатель черпал уверенность не из книг, а от старших товарищей: «Убедительнее были те люди, которые в моих глазах воплощали, олицетворяли нашу правду и нашу справедливость...». Один из них спокойно объяснял Копелеву: «Так вот, я куркулей с детства ненавижу. Хуже, чем всех панов-помещиков, юнкеров, офицеров. Те хоть прямые враги. Панскую белую кость за версту видно, кто он есть. И с них даже хорошие люди бывают. Ленин с кого вышел? Еще и другие были. А эти, кто с грязи в князи повылезли, кто сами волам хвосты крутили, в навозе росли!.. У них ни науки, ни уважения. Они до наймита, до бедняка такие безжалостные, что хуже всех панов. Да хоть бы даже своя кровь, сродственник, они за копейку глотку перервут. Голодному корку пожалеют. Умирать будешь — воды не подадут. Потому — кто умирает, от него уже никакого интересу».
Испытывал ли что-то похожее на описанные переживания Леонид Брежнев? Мы можем об этом судить по признанию, которое Леонид Ильич сделал в 1981 году. В разговоре со своим сотрудником Вадимом Печеневым он сказал: «Да, во все мы тогда верили. И как было без веры... Придешь в крестьянский дом излишки хлеба забирать, сам видишь, у детей глаза от буряка слезятся, больше ведь есть нечего... И все же отбирали, что найдем из продовольствия. Да, во все мы очень крепко верили, без этого жить и работать было нельзя...»
Конечно, в мемуарах Брежнева выделена другая сторона дела: «Нам угрожали кольями, вилами, злобными записками, камнями, брошенными в окно»... Но Любовь Брежнева писала о его отношении к происходящему так: «Леонид разъезжал по селам, видел, как изымали из кулацкого и середняцкого хозяйства ухваты, столовые ложки, бабские юбки... отбирали одежду, утварь, срывали одеяла со спящих детей. Видя своими глазами, как проходит кампания коллективизации, он мало-помалу начал понимать, что идет самый настоящий разбой. Леонида коробила дикая жестокость, разнузданность и самодурство уполномоченных по раскулачиванию. Он не мог смириться с тем, что, прикрываясь политическими идеями, председатели наживались на барахле...»
И в 1930 году Леонид резко оборвал свою карьеру землеустроителя. К этому времени он уже был, хотя и небольшим, начальником в земельном управлении в Свердловске. Теперь он вернулся в родной город и стал работать кочегаром. Из начальства, от письменного стола — в кочегары! Поворот, что и говорить, крутой, хотя вполне в характере нашего героя.
Одновременно Леонид снова стал студентом — в местном институте. «Получалось так, — рассказывала Виктория Брежнева, — когда утром идет на работу, то вечером — в институт, а если вечером работает — утром учится. Бывало, придет, одни зубы белые: кочегар есть кочегар! Ванны не было. Воду на плите нагревали, кочегара отмывали, в студента превращали!.. Вот так четыре годика прокрутились».
А потом жизнь снова начала толкать Брежнева наверх: его избрали парторгом... В 1935 году он с отличием защитил диплом инженера.
Уже тогда, в первой половине 30-х, если не раньше, у нашего героя появился свой стиль руководства. …самой характерной чертой этого стиля было подчеркнутое уважение к людям. Вот, например, любопытная история, которую вспоминал Константин Грушевой: «Здесь, в институте, произошел однажды такой случай. Активисты, не помню уж точно, какого факультета, под звуки заунывной музыки вручили отстающим рогожное знамя. Делалось это для того, чтобы воздействовать на самолюбие людей, поднять их энтузиазм». Леониду Ильичу вся эта церемония не понравилась. Он упрекнул ее авторов: «Зачем вы так? Ни один воспитательный акт не должен унижать человека. Унижать — не наша мораль. Наша — возвышать человека. Возвышать его даже тогда, когда критикуешь».
Брежнев говорил, что всякого человека нужно судить только с лучшей стороны: «Нет убедительности в поношениях...». Одного собеседника он иронически спросил: «Ну, вот ты всех пересудил, а сам кого лучше?»
«Сколько прекрасного встретишь в людях, где и не ожидаешь», — заметил он как-то.
В 1935 году судьба Леонида Брежнева сделала новый поворот — его призвали в Красную армию. Служить отправили танкистом в Забайкалье, недалеко от Читы. В мемуарах Брежнева его военная жизнь описана так:
«— Подъем! Пулей вылетай!
Жара ли, мороз, дождь, ветер — мы, голые по пояс, выскакивали на зарядку, потом строем на завтрак, потом занятия по уставу, долгие часы строевой подготовки и наставления старшины Фалилеева, который был с нами особенно строг:
— Тут вам не институт. Тут головой надо думать. Смир-р-но!..»
…
Уже будучи главой страны, Брежнев в разговоре вспомнил один эпизод из своей жизни 30-х годов. Когда он стал работать в Днепропетровске, его сделали секретарем по пропаганде.
«Я, — рассказывал Леонид Ильич, — еле-еле отбрыкался, ненавижу эту тряхомудию, не люблю заниматься бесконечной болтовней».
Одним из слушателей этой истории оказался Александр Яковлев. Он позднее писал: «Произнеся все это, Брежнев поднял голову и увидел улыбающиеся лица, смотрящие на меня, — я ведь работал в идеологии. Он тоже повернулся в мою сторону. «Вот так», — сказал он и усмехнулся»...
Все это вовсе не означало, что Брежнев считал «болтовней» любую умственную работу. Совсем наоборот. Он любил повторять: «Нет ничего практичнее хорошей теории...»
А тогда, в Днепропетровске в 1940 году, Брежнев стал секретарем по оборонной промышленности. В обстановке приближавшейся войны это казалось ему, как, наверное, и всему обществу, полезным и нужным делом.