Александр Майсурян о Брежневе. Часть VI: Внешняя политика
Из книги Александра Майсуряна «Другой Брежнев».
Леонид Ильич охотно и подолгу беседовал с иностранными гостями, даже не очень высокого ранга... Брежнев рассказывал американскому президенту Ричарду Никсону, как получил важный урок дипломатии. Когда Леонид Ильич еще только делал первые шаги в политике, один очень известный старый большевик сказал ему, что важно установить именно личные, доверительные отношения с людьми.
— Я навсегда запомнил этот мудрый совет, — признался Брежнев...
Никсон сохранил в памяти этот разговор и в своих мемуарах гадал, кто же мог дать такой совет Брежневу. Неужели Сталин? Но сам Леонид Ильич сразу раскрыл этот секрет своему переводчику:
— Знаешь, Витя, я не хотел Никсону говорить, но это был Вячеслав Михайлович Молотов...
[Читать далее]В ходе переговоров с иностранными деятелями Брежнев старался по возможности расположить их к себе, установить хорошие человеческие отношения. Некоторые из его коллег по старинке, наоборот, считали, что с западными руководителями следует держаться сухо и строго, без улыбок, на расстоянии.
В мае 1972 года Брежнев впервые принимал в СССР президента США Никсона. Хотя вьетнамская война в это время была в разгаре, Брежнев оказал гостю самый радушный прием. Незадолго до этого от американских бомб погибли несколько советских моряков. А. Бовин вспоминал: «В Политбюро начались дебаты: как же мы будем принимать главу всех империалистов Никсона, если он так непотребно ведет себя во Вьетнаме. Горячее было обсуждение. Но Брежнев сказал: при всей важности социалистического Вьетнама отношения с империалистической Америкой для нас гораздо важнее. И Никсон приехал». Эта встреча открыла эпоху разрядки 70-х.
— Посмотри, — говорил тогда Косыгин, — как Никсон обнаглел. Бомбит и бомбит Вьетнам, все сильнее. Сволочь. Слушай, Леня, а может быть, нам и его визит отложить?
— Ну что ты! — воскликнул Брежнев.
— А что! Бомба будет что надо!..
— Бомба-то бомба, да кого она больше заденет? — возразил Леонид Ильич.
…тогда Леонид Ильич еще оставался только одним из трех высших руководителей страны. Раздосадованный холодностью своих коллег — главы государства Подгорного и главы правительства Косыгина, — генсек как-то в сердцах пожаловался на них своему переводчику Виктору Суходреву:
— Знаешь, Витя, ну и коллеги у меня! Пригласили человека в гости, так хоть улыбайтесь, проявляйте гостеприимство, как всегда бывало на Руси. Так нет же, идут с каменными лицами...
Никсон быстро почувствовал, что Брежнев принимает его сердечнее, чем его кремлевские коллеги. И стал оказывать ему ответные знаки уважения. Брежневу было и приятно, а порой и слегка неловко. В Большом театре все смотрели балет Чайковского «Лебединое озеро». Но за кулисы к артистам Никсон позвал именно Леонида Ильича. В. Суходрев вспоминал: «Когда концерт закончился, Никсон предложил Брежневу пройти с ним на сцену и поблагодарить артистов за доставленное удовольствие. Брежнев с каким-то извиняющимся видом обратился к своим коллегам:
— Ну вот, понимаете, президент хочет, чтобы я с ним прошел на сцену к артистам.
Он как бы спрашивал их позволения на это. Косыгин сухо улыбнулся и, как мне показалось, несколько снисходительно промолвил:
— Ну что ж, иди, Леонид, иди...»
Через год, в июне 1973 года, Леонид Ильич впервые побывал в Америке. Президент Никсон оказал гостю уважение, поселив его в своем личном доме в Калифорнии...
В Америке генсек встретился и с главой американских коммунистов Гэсом Холлом. Но общая атмосфера всей поездки была такова, что, когда генсек вернулся домой, встречавший его в аэропорту Михаил Суслов полушутливо заметил:
— Хорошо, что ты встретился с Гэсом Холлом, а то уж думали — не забыл ли, что ты коммунист...
Позднее Леонид Ильич рассказывал:
«Я... говорил с глазу на глаз Никсону. Я ему предложил: давайте наш Верховный Совет и ваш конгресс торжественно заявят, что никогда каждая из наших стран ни под каким видом не нападет на другую ни ядерным, ни каким другим способом. Примем такие законы и объявим об этом на весь мир. И добавим, что, если кто-либо третий нападет на одного из нас, другой поможет обуздать нападающего. Никсон очень, помню, заинтересовался этим предложением. Но потом его затравили и сбросили. Так это все и кануло».
Советские военные не слишком одобряли политику разоружения и разрядки, которую в 70-е годы проводил Брежнев. По словам А. Бовина, Брежнев встречал здесь «колоссальное сопротивление». В кругу своих помощников в 1976 году Леонид Ильич как- то заметил:
— Я искренне хочу мира и ни за что не отступлюсь. Можете мне поверить. Однако не всем эта линия нравится. Не все согласны.
— Ну что вы, Леонид Ильич, — сказал ему на это А. Александров-Агентов, — 250 миллионов в стране — среди них могут бьггь и несогласные. Стоит ли волноваться по этому поводу?!
— Ты не крути, Андрюша, — запальчиво возразил Брежнев. — Ты ведь знаешь, о чем я говорю. Несогласные не там где-то среди 250 миллионов, а в Кремле. Они не какие-нибудь пропагандисты из обкома, а такие же, как я. Только думают иначе!
Порой Брежневу приходилось идти с военными на довольно жесткие столкновения. Однажды такой спор вспыхнул между Брежневым и министром обороны маршалом Гречко. Позднее маршал признал себя неправым. Но генсек укоризненно заметил ему:
— Ты меня обвинил в том, что я пренебрегаю интересами безопасности страны, на Политбюро в присутствии многих людей, а извиняешься теперь с глазу на глаз, приехав в Завидово.
В другой беседе Брежнев пересказывал эту историю:
— Да, так он и выразился, — предаются интересы Советского Союза. Уже после Владивостока звонил и извинялся. Мол, погорячился. Я ему в ответ: так не пойдет. Назвал предателем при всех, а берешь слова назад втихую.
Леонид Ильич сожалел об огромных деньгах, которые идут на «оборонку». Он риторически спрашивал:
— Неужели ты думаешь, мы не понимаем, что защита мира сегодня — это десятки миллиардов, которые пошли бы на нужды народа?
Описывал, как это происходит: к нему приходит министр, рассказывает о военных достижениях американцев.
— Министр обороны мне заявляет, что, если не дам, он снимает с себя всю ответственность. Вот я и даю, и опять, и опять. И летят денежки...
В начале 70-х годов Брежнев обсуждал с генералами и маршалами крупное соглашение с Америкой — об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1). «В рамках ОСВ, — признавал позднее Г. Киссинджер, — жертва требовалась — если она вообще требовалась — со стороны Советов». Конечно, советские военные выступали против. Тогда Брежнев спросил у них:
— Ну хорошо, мы не пойдем ни на какие уступки, и соглашения не будет. Развернется дальнейшая гонка ядерных вооружений. А можете вы мне как главнокомандующему Вооруженными Силами страны дать здесь твердую гарантию, что в случае такого поворота событий мы непременно обгоним США?..
От такой постановки вопроса военачальники растерялись; сказать «да» никто из них не рискнул.
— Так в чем же дело? — продолжал генсек. — Почему мы должны продолжать истощать нашу экономику, непрерывно наращивая военные расходы?..
Главное, чего Брежнев добивался в Европе, — полного признания послевоенных границ. В пользу Берлинской стены он, по словам Любови Брежневой, приводил неожиданный довод: «Мой дядя говорил: “Берлинскую стену разрушить? Да никогда! Такое начнется! Все, что в подполье сидит, всплывет, весь наш — он не говорил «рынок» — цех о себе заявит!”». «Ее не то что разрушать, ее охранять, как святыню, надо!» — восклицал генсек. Но Брежнев вполне понимал и чувства западных немцев по поводу разделения Германии. Вилли Брандт описывал свою беседу с ним в 1971 году: «Он положил мне руку на колено и сказал: «В том, что касается Германии, Вилли Брандт, я вас хорошо понимаю. Но ответственность за это несем не мы, а Гитлер»... Вообще договариваться с немцами было непросто. Советский министр иностранных дел Андрей Громыко в откровенной беседе признавался сыну:
— Я не сумасшедший, чтобы менять итоги войны. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры с немцами, то, случается, слышу за спиной шепот: «Не уступи, Андрей, не уступи, это не твое, а наше»...
И в конце концов Леониду Ильичу удалось достичь успеха. 12 августа 1970 года в Екатерининском зале Кремля Брандт и Косыгин торжественно подписали Московский договор. «СССР и ФРГ... рассматривают как нерушимые сейчас и в будущем границы всех государств в Европе», — говорилось в нем...
Но Брежневу пришлось еще немало поволноваться, когда за договор голосовали депутаты бундестага. Исход голосования висел на волоске. «Леонид Ильич был в эти дни как ходячий клубок нервов, — писал А. Александров-Агентов, — то выскакивал из зала, где шла работа, то возвращался, выкуривая сигарету за сигаретой». Наконец пришла долгожданная новость. «Брежнев сразу повеселел. Ужин в этот вечер за большим столом в Завидове (Леонид Ильич всегда столовался вместе со всеми) прошел на подъеме»...
В 1975 году в признании итогов войны была поставлена окончательная точка — главы почти всех стран Европы, США и Канады подписали Хельсинкский акт. От имени СССР свою подпись поставил Брежнев. Незадолго до этого он говорил:
«Если заключим соглашение, а к этому все идет, то посмотрим, что скажут некоторые товарищи, которые были против переговоров. Они самого главного не понимают, что это соглашение является юридическим признанием статус-кво в Европе, подводит черту под разговорами о границах, признает ГДР, а это залог того, что не только внуки, но и правнуки наши будут жить спокойно, не боясь нападения со стороны Германии. А то, что, говорят, в гуманитарном разделе много пунктов с вмешательством во внутренние наши дела, так ведь большинство из этих пунктов имеется в нашей Конституции...»
Известны весьма меткие оценки Брежневым некоторых иностранных деятелей. Например, о том же Вилли Брандте он однажды высказался так: «...благородный политик, не способный на предательство, но которого, однако, легко предадут другие...» Это предсказание Брежнева сбылось: в 1974 году вокруг канцлера неожиданно разразился громкий скандал. Выяснилось, что один из его близких сотрудников был шпионом ГДР. Кроме того, Брандта обвиняли в отношениях с женщинами, которые также могли работать на иностранную разведку. Выполнявший дипломатические поручения Вячеслав Кеворков вспоминал свою беседу на эту тему с Леонидом Ильичом. Генсек спросил:
— Что там происходит с моим другом Брандтом?
Выслушав объяснения, уточнил:
— Подожди, подожди... Я в толк не возьму... Ты говоришь, охранники рассказывают про женщин, которые бывали у Брандта, так я тебя понял?
— Так.
«Из последовавшего затем диалога становилось ясно, что Брежнев не просто близко к сердцу воспринял все происшедшее с Брандтом, но невольно отождествил в несчастий себя с ним. А представив себя в роли преследуемого, обиделся, затем возмутился и дал волю своим чувствам... У него было ощущение, что с фотоаппаратом лезли не в постель Брандта, а в его собственную».
— Ты мне объясни, — возмущался генсек, — кому нужны охранники, которые вместо того, чтобы заботиться о безопасности, подглядывают в замочную скважину?! Гнать их надо, да не вон, а под суд за нарушение должностных инструкций! И потом, что за следствие, которое не понимает, что бабы существуют не затем, чтобы им рассказывать государственные секреты, а совершенно для других целей? Ведь это же не детективный роман, а жизнь!
— Леонид Ильич, — заметил его собеседник, — немецкая госбезопасность считает, что...
— А немецкая безопасность вообще сидит в заднице, где ей и место, и если там есть приличные люди, они обязаны пустить себе пулю в лоб, а не следствие против канцлера вести, которого не смогли уберечь! Получается, что канцлер должен ходить по кабинетам, открывать двери, заглядывать своим сотрудникам в лица и по глазам выяснять, кто из них шпион, а кто нет. А безопасность за что деньги получает? Не знаешь? И я не понимаю.
От ярости у Леонида Ильича, видимо, пересохло во рту, он отпил из стакана и продолжал расспросы:
— Брандта какими-то фотографиями с девицами пугают, если он не подаст в отставку? Ты их не видел?
— Да их, скорее всего, нет в природе.
— Вот и я так думаю. А предположим, и есть, так я бы за них еще деньги приплатил, особенно если я на них настоящим мужчиной выгляжу. И уж никак не в отставку... Ты вот что ему скажи: газетная бумага — сродни туалетной, только грязнее, вот из этого ему и надо исходить. И передай: я друзей в беде не бросаю. Нужно будет — мы все перевернем, а его в обиду не дадим. Я вот думаю: может, мне письмо ему ободряющее написать или устное послание передать?
Брежнев и вправду, в своей манере, написал Брандту такое ободряющее письмо. Но это не помогло: в мае 1974 года канцлер ушел в отставку. В германских газетах писали, что он поступил мужественно, ушел с гордо поднятой головой. Леонид Ильич был раздосадован такой развязкой и говорил: «С высоко поднятой головой от противников бежит только олень, так у него для этой осанки множество рогов на голове вырастает... Вот сразу видно, что Брандт не воевал! Пройди он через эту кровавую мясорубку, он отнесся бы к интригам окружавшей его камарильи как к назойливости осенней мухи: прихлопнул бы ее голой рукой»...
Возмущался Леонид Ильич и поведением восточногерманской разведки: ведь генсек и канцлер строили мирное будущее для всей Европы и мира. «А вокруг вдруг начинается какая-то мышиная возня, сплетни про девиц и фотографии... И кто затеял это? Представь себе, наши немецкие друзья! А вот как я буду выглядеть при этом, «друзей» совершенно не интересует, они сводят счеты!»
…
Иногда на переговорах Брежнев прибегал к необычным выражениям, чтобы убедить своих собеседников. В 1979 году в Вене он встречался с президентом США Джимми Картером. Как писал дипломат О. Гриневский, «на первом заседании Леонид Ильич наповал сразил американского президента, когда заявил: «Бог не простит нам, если мы потерпим неудачу». Картер был настолько поражен, что Генеральный секретарь Коммунистической партии обращается к Всевышнему, что тут же пометил это в своем желтом блокноте...» Но этот блокнот (такими в Белом доме пользовались многие) Леониду Ильичу не понравился: в привычке записывать за собеседником каждое слово ему виделось что-то мелочное. После переговоров он отзывался о Картере так: «А этот Картер мужик вроде бы ничего! Только уж больно скучный! И с разоружением у него ничего не получится — не дадут ему это сделать».
…
…Леонид Ильич в разговоре с Громыко весьма резко высказывался о действиях арабских союзников Москвы:
«Мы сколько лет им предлагали разумный путь. Нет, они хотели повоевать. Пожалуйста: мы дали им технику, новейшую — какой во Вьетнаме не было. Они имели двойное превосходство в танках и авиации, тройное — в артиллерии, а в противовоздушных и противотанковых средствах — абсолютное превосходство. И что? Их опять раздолбали.
И опять они драпали. И опять вопили, чтобы мы их спасли. Садат (президент Египта. —А. М.) меня дважды среди ночи к телефону подымал. Требовал, чтобы я немедленно послал десант и т. п. Нет! Мы за них воевать не будем. Народ нас не поймет. А мировую войну затевать из-за них тем более не собираюсь. Так-то вот».
Леонид Ильич охотно и подолгу беседовал с иностранными гостями, даже не очень высокого ранга... Брежнев рассказывал американскому президенту Ричарду Никсону, как получил важный урок дипломатии. Когда Леонид Ильич еще только делал первые шаги в политике, один очень известный старый большевик сказал ему, что важно установить именно личные, доверительные отношения с людьми.
— Я навсегда запомнил этот мудрый совет, — признался Брежнев...
Никсон сохранил в памяти этот разговор и в своих мемуарах гадал, кто же мог дать такой совет Брежневу. Неужели Сталин? Но сам Леонид Ильич сразу раскрыл этот секрет своему переводчику:
— Знаешь, Витя, я не хотел Никсону говорить, но это был Вячеслав Михайлович Молотов...
[Читать далее]В ходе переговоров с иностранными деятелями Брежнев старался по возможности расположить их к себе, установить хорошие человеческие отношения. Некоторые из его коллег по старинке, наоборот, считали, что с западными руководителями следует держаться сухо и строго, без улыбок, на расстоянии.
В мае 1972 года Брежнев впервые принимал в СССР президента США Никсона. Хотя вьетнамская война в это время была в разгаре, Брежнев оказал гостю самый радушный прием. Незадолго до этого от американских бомб погибли несколько советских моряков. А. Бовин вспоминал: «В Политбюро начались дебаты: как же мы будем принимать главу всех империалистов Никсона, если он так непотребно ведет себя во Вьетнаме. Горячее было обсуждение. Но Брежнев сказал: при всей важности социалистического Вьетнама отношения с империалистической Америкой для нас гораздо важнее. И Никсон приехал». Эта встреча открыла эпоху разрядки 70-х.
— Посмотри, — говорил тогда Косыгин, — как Никсон обнаглел. Бомбит и бомбит Вьетнам, все сильнее. Сволочь. Слушай, Леня, а может быть, нам и его визит отложить?
— Ну что ты! — воскликнул Брежнев.
— А что! Бомба будет что надо!..
— Бомба-то бомба, да кого она больше заденет? — возразил Леонид Ильич.
…тогда Леонид Ильич еще оставался только одним из трех высших руководителей страны. Раздосадованный холодностью своих коллег — главы государства Подгорного и главы правительства Косыгина, — генсек как-то в сердцах пожаловался на них своему переводчику Виктору Суходреву:
— Знаешь, Витя, ну и коллеги у меня! Пригласили человека в гости, так хоть улыбайтесь, проявляйте гостеприимство, как всегда бывало на Руси. Так нет же, идут с каменными лицами...
Никсон быстро почувствовал, что Брежнев принимает его сердечнее, чем его кремлевские коллеги. И стал оказывать ему ответные знаки уважения. Брежневу было и приятно, а порой и слегка неловко. В Большом театре все смотрели балет Чайковского «Лебединое озеро». Но за кулисы к артистам Никсон позвал именно Леонида Ильича. В. Суходрев вспоминал: «Когда концерт закончился, Никсон предложил Брежневу пройти с ним на сцену и поблагодарить артистов за доставленное удовольствие. Брежнев с каким-то извиняющимся видом обратился к своим коллегам:
— Ну вот, понимаете, президент хочет, чтобы я с ним прошел на сцену к артистам.
Он как бы спрашивал их позволения на это. Косыгин сухо улыбнулся и, как мне показалось, несколько снисходительно промолвил:
— Ну что ж, иди, Леонид, иди...»
Через год, в июне 1973 года, Леонид Ильич впервые побывал в Америке. Президент Никсон оказал гостю уважение, поселив его в своем личном доме в Калифорнии...
В Америке генсек встретился и с главой американских коммунистов Гэсом Холлом. Но общая атмосфера всей поездки была такова, что, когда генсек вернулся домой, встречавший его в аэропорту Михаил Суслов полушутливо заметил:
— Хорошо, что ты встретился с Гэсом Холлом, а то уж думали — не забыл ли, что ты коммунист...
Позднее Леонид Ильич рассказывал:
«Я... говорил с глазу на глаз Никсону. Я ему предложил: давайте наш Верховный Совет и ваш конгресс торжественно заявят, что никогда каждая из наших стран ни под каким видом не нападет на другую ни ядерным, ни каким другим способом. Примем такие законы и объявим об этом на весь мир. И добавим, что, если кто-либо третий нападет на одного из нас, другой поможет обуздать нападающего. Никсон очень, помню, заинтересовался этим предложением. Но потом его затравили и сбросили. Так это все и кануло».
Советские военные не слишком одобряли политику разоружения и разрядки, которую в 70-е годы проводил Брежнев. По словам А. Бовина, Брежнев встречал здесь «колоссальное сопротивление». В кругу своих помощников в 1976 году Леонид Ильич как- то заметил:
— Я искренне хочу мира и ни за что не отступлюсь. Можете мне поверить. Однако не всем эта линия нравится. Не все согласны.
— Ну что вы, Леонид Ильич, — сказал ему на это А. Александров-Агентов, — 250 миллионов в стране — среди них могут бьггь и несогласные. Стоит ли волноваться по этому поводу?!
— Ты не крути, Андрюша, — запальчиво возразил Брежнев. — Ты ведь знаешь, о чем я говорю. Несогласные не там где-то среди 250 миллионов, а в Кремле. Они не какие-нибудь пропагандисты из обкома, а такие же, как я. Только думают иначе!
Порой Брежневу приходилось идти с военными на довольно жесткие столкновения. Однажды такой спор вспыхнул между Брежневым и министром обороны маршалом Гречко. Позднее маршал признал себя неправым. Но генсек укоризненно заметил ему:
— Ты меня обвинил в том, что я пренебрегаю интересами безопасности страны, на Политбюро в присутствии многих людей, а извиняешься теперь с глазу на глаз, приехав в Завидово.
В другой беседе Брежнев пересказывал эту историю:
— Да, так он и выразился, — предаются интересы Советского Союза. Уже после Владивостока звонил и извинялся. Мол, погорячился. Я ему в ответ: так не пойдет. Назвал предателем при всех, а берешь слова назад втихую.
Леонид Ильич сожалел об огромных деньгах, которые идут на «оборонку». Он риторически спрашивал:
— Неужели ты думаешь, мы не понимаем, что защита мира сегодня — это десятки миллиардов, которые пошли бы на нужды народа?
Описывал, как это происходит: к нему приходит министр, рассказывает о военных достижениях американцев.
— Министр обороны мне заявляет, что, если не дам, он снимает с себя всю ответственность. Вот я и даю, и опять, и опять. И летят денежки...
В начале 70-х годов Брежнев обсуждал с генералами и маршалами крупное соглашение с Америкой — об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1). «В рамках ОСВ, — признавал позднее Г. Киссинджер, — жертва требовалась — если она вообще требовалась — со стороны Советов». Конечно, советские военные выступали против. Тогда Брежнев спросил у них:
— Ну хорошо, мы не пойдем ни на какие уступки, и соглашения не будет. Развернется дальнейшая гонка ядерных вооружений. А можете вы мне как главнокомандующему Вооруженными Силами страны дать здесь твердую гарантию, что в случае такого поворота событий мы непременно обгоним США?..
От такой постановки вопроса военачальники растерялись; сказать «да» никто из них не рискнул.
— Так в чем же дело? — продолжал генсек. — Почему мы должны продолжать истощать нашу экономику, непрерывно наращивая военные расходы?..
Главное, чего Брежнев добивался в Европе, — полного признания послевоенных границ. В пользу Берлинской стены он, по словам Любови Брежневой, приводил неожиданный довод: «Мой дядя говорил: “Берлинскую стену разрушить? Да никогда! Такое начнется! Все, что в подполье сидит, всплывет, весь наш — он не говорил «рынок» — цех о себе заявит!”». «Ее не то что разрушать, ее охранять, как святыню, надо!» — восклицал генсек. Но Брежнев вполне понимал и чувства западных немцев по поводу разделения Германии. Вилли Брандт описывал свою беседу с ним в 1971 году: «Он положил мне руку на колено и сказал: «В том, что касается Германии, Вилли Брандт, я вас хорошо понимаю. Но ответственность за это несем не мы, а Гитлер»... Вообще договариваться с немцами было непросто. Советский министр иностранных дел Андрей Громыко в откровенной беседе признавался сыну:
— Я не сумасшедший, чтобы менять итоги войны. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры с немцами, то, случается, слышу за спиной шепот: «Не уступи, Андрей, не уступи, это не твое, а наше»...
И в конце концов Леониду Ильичу удалось достичь успеха. 12 августа 1970 года в Екатерининском зале Кремля Брандт и Косыгин торжественно подписали Московский договор. «СССР и ФРГ... рассматривают как нерушимые сейчас и в будущем границы всех государств в Европе», — говорилось в нем...
Но Брежневу пришлось еще немало поволноваться, когда за договор голосовали депутаты бундестага. Исход голосования висел на волоске. «Леонид Ильич был в эти дни как ходячий клубок нервов, — писал А. Александров-Агентов, — то выскакивал из зала, где шла работа, то возвращался, выкуривая сигарету за сигаретой». Наконец пришла долгожданная новость. «Брежнев сразу повеселел. Ужин в этот вечер за большим столом в Завидове (Леонид Ильич всегда столовался вместе со всеми) прошел на подъеме»...
В 1975 году в признании итогов войны была поставлена окончательная точка — главы почти всех стран Европы, США и Канады подписали Хельсинкский акт. От имени СССР свою подпись поставил Брежнев. Незадолго до этого он говорил:
«Если заключим соглашение, а к этому все идет, то посмотрим, что скажут некоторые товарищи, которые были против переговоров. Они самого главного не понимают, что это соглашение является юридическим признанием статус-кво в Европе, подводит черту под разговорами о границах, признает ГДР, а это залог того, что не только внуки, но и правнуки наши будут жить спокойно, не боясь нападения со стороны Германии. А то, что, говорят, в гуманитарном разделе много пунктов с вмешательством во внутренние наши дела, так ведь большинство из этих пунктов имеется в нашей Конституции...»
Известны весьма меткие оценки Брежневым некоторых иностранных деятелей. Например, о том же Вилли Брандте он однажды высказался так: «...благородный политик, не способный на предательство, но которого, однако, легко предадут другие...» Это предсказание Брежнева сбылось: в 1974 году вокруг канцлера неожиданно разразился громкий скандал. Выяснилось, что один из его близких сотрудников был шпионом ГДР. Кроме того, Брандта обвиняли в отношениях с женщинами, которые также могли работать на иностранную разведку. Выполнявший дипломатические поручения Вячеслав Кеворков вспоминал свою беседу на эту тему с Леонидом Ильичом. Генсек спросил:
— Что там происходит с моим другом Брандтом?
Выслушав объяснения, уточнил:
— Подожди, подожди... Я в толк не возьму... Ты говоришь, охранники рассказывают про женщин, которые бывали у Брандта, так я тебя понял?
— Так.
«Из последовавшего затем диалога становилось ясно, что Брежнев не просто близко к сердцу воспринял все происшедшее с Брандтом, но невольно отождествил в несчастий себя с ним. А представив себя в роли преследуемого, обиделся, затем возмутился и дал волю своим чувствам... У него было ощущение, что с фотоаппаратом лезли не в постель Брандта, а в его собственную».
— Ты мне объясни, — возмущался генсек, — кому нужны охранники, которые вместо того, чтобы заботиться о безопасности, подглядывают в замочную скважину?! Гнать их надо, да не вон, а под суд за нарушение должностных инструкций! И потом, что за следствие, которое не понимает, что бабы существуют не затем, чтобы им рассказывать государственные секреты, а совершенно для других целей? Ведь это же не детективный роман, а жизнь!
— Леонид Ильич, — заметил его собеседник, — немецкая госбезопасность считает, что...
— А немецкая безопасность вообще сидит в заднице, где ей и место, и если там есть приличные люди, они обязаны пустить себе пулю в лоб, а не следствие против канцлера вести, которого не смогли уберечь! Получается, что канцлер должен ходить по кабинетам, открывать двери, заглядывать своим сотрудникам в лица и по глазам выяснять, кто из них шпион, а кто нет. А безопасность за что деньги получает? Не знаешь? И я не понимаю.
От ярости у Леонида Ильича, видимо, пересохло во рту, он отпил из стакана и продолжал расспросы:
— Брандта какими-то фотографиями с девицами пугают, если он не подаст в отставку? Ты их не видел?
— Да их, скорее всего, нет в природе.
— Вот и я так думаю. А предположим, и есть, так я бы за них еще деньги приплатил, особенно если я на них настоящим мужчиной выгляжу. И уж никак не в отставку... Ты вот что ему скажи: газетная бумага — сродни туалетной, только грязнее, вот из этого ему и надо исходить. И передай: я друзей в беде не бросаю. Нужно будет — мы все перевернем, а его в обиду не дадим. Я вот думаю: может, мне письмо ему ободряющее написать или устное послание передать?
Брежнев и вправду, в своей манере, написал Брандту такое ободряющее письмо. Но это не помогло: в мае 1974 года канцлер ушел в отставку. В германских газетах писали, что он поступил мужественно, ушел с гордо поднятой головой. Леонид Ильич был раздосадован такой развязкой и говорил: «С высоко поднятой головой от противников бежит только олень, так у него для этой осанки множество рогов на голове вырастает... Вот сразу видно, что Брандт не воевал! Пройди он через эту кровавую мясорубку, он отнесся бы к интригам окружавшей его камарильи как к назойливости осенней мухи: прихлопнул бы ее голой рукой»...
Возмущался Леонид Ильич и поведением восточногерманской разведки: ведь генсек и канцлер строили мирное будущее для всей Европы и мира. «А вокруг вдруг начинается какая-то мышиная возня, сплетни про девиц и фотографии... И кто затеял это? Представь себе, наши немецкие друзья! А вот как я буду выглядеть при этом, «друзей» совершенно не интересует, они сводят счеты!»
…
Иногда на переговорах Брежнев прибегал к необычным выражениям, чтобы убедить своих собеседников. В 1979 году в Вене он встречался с президентом США Джимми Картером. Как писал дипломат О. Гриневский, «на первом заседании Леонид Ильич наповал сразил американского президента, когда заявил: «Бог не простит нам, если мы потерпим неудачу». Картер был настолько поражен, что Генеральный секретарь Коммунистической партии обращается к Всевышнему, что тут же пометил это в своем желтом блокноте...» Но этот блокнот (такими в Белом доме пользовались многие) Леониду Ильичу не понравился: в привычке записывать за собеседником каждое слово ему виделось что-то мелочное. После переговоров он отзывался о Картере так: «А этот Картер мужик вроде бы ничего! Только уж больно скучный! И с разоружением у него ничего не получится — не дадут ему это сделать».
…
…Леонид Ильич в разговоре с Громыко весьма резко высказывался о действиях арабских союзников Москвы:
«Мы сколько лет им предлагали разумный путь. Нет, они хотели повоевать. Пожалуйста: мы дали им технику, новейшую — какой во Вьетнаме не было. Они имели двойное превосходство в танках и авиации, тройное — в артиллерии, а в противовоздушных и противотанковых средствах — абсолютное превосходство. И что? Их опять раздолбали.
И опять они драпали. И опять вопили, чтобы мы их спасли. Садат (президент Египта. —А. М.) меня дважды среди ночи к телефону подымал. Требовал, чтобы я немедленно послал десант и т. п. Нет! Мы за них воевать не будем. Народ нас не поймет. А мировую войну затевать из-за них тем более не собираюсь. Так-то вот».