Из книги Александра Майсуряна «Другой Брежнев» . В мемуарах Брежнева много страниц посвящено хлебу. Приводится даже такая колоритная казахская пословица: «Коран — священная книга, но можно наступить на Коран, если надо дотянуться до крошки хлеба». «Леонид Ильич всегда был противником повышения цен на хлеб, — писал Ю. Чурбанов, — хотя некоторые члены Политбюро на этом настаивали. Он говорил: “Пока я жив, хлеб в стране дорожать не будет”». … Брежнев имел прямое отношение к развитию космонавтики еще задолго до полета Гагарина. В 1956 году, когда Леонид Ильич снова стал секретарем ЦК, ему поручили, среди прочего, освоение космоса. Вдова Леонида Ильича рассказывала: «Он, как всегда, загорелся делом, с увлечением говорил о том, что ему поручено. Даже не мог сидеть на месте от волнения, начинал ходить по комнате. А я сижу, слушаю его, и сердце у меня замирает от страха: уж такие направления ему Политбюро назначило курировать — оторопь берет! Судите сами — вся оборонная промышленность, все дела гражданской авиации и самое новое, малоизвестное, тогда оно только начиналось — освоение космоса». Рабочие записи Брежнева 1958 года пестрят пометками о разных видах оружия: крылатых ракетах, самолетах-мишенях, подводных лодках... «В дневниковых записях, — отмечал Д. Волкогонов, — сотни фамилий оборонщиков, с кем он говорил, кого вызывал, кому давал поручения». И после 1960 года, когда Леонид Ильич стал главой государства, он продолжал заниматься ракетно-космическими делами. … Оказавшись в кресле генсека, Брежнев не скрывал, что недостаточно подкован в теории: «Я ведь не ученый, а политик». «Вы не очень-то там загибайте, — советовал он своим помощникам. — Пишите проще, не делайте из меня теоретика, иначе ведь все равно никто не поверит, что это мое, — будут смеяться... Ведь все же знают, что я не теоретик». Вычеркивал из речей чересчур сложные и затейливые фразы: «Слишком учено... Что-то умничаем, диссертацию пишем». Даже просил вычеркивать цитаты из классиков: «Ну кто же поверит, что Леня Брежнев читал Маркса?» Бывший сотрудник Брежнева Александр Бовин излагал эту или похожую историю несколько иначе: «Помню, в какое-то важное выступление мы ему вставили пассаж из Гегеля. Ну очень он был к месту». «Ребята, ну кто же поверит, что я Гегеля читал? — засмеялся генсек, прочитав эту речь. — Вычеркивайте!» В одной беседе Брежнев сослался на Шопенгауэра, но тут же простодушно признался: «Из Шопенгауэра я прочел только первую половину первой страницы; но на ней-то первою строкою и стоит это: «Мир есть мое представление». «Он не стеснялся признаться, что чего-то не знает или не понимает, — замечал Бовин. — И это производило хорошее впечатление... Умел слушать». Например, в начале 60-х годов Брежнев признавался: «Никогда я с этой чертовой внешней политикой дела не имел и совсем в ней не разбираюсь. А теперь вот выбрали президентом, и приходится заграничными делами заниматься». Послу в Вашингтоне Добрынину он говорил, когда тот просил генсека дать «указания на будущее»: «Какие тебе еще указания, ты лучше меня знаешь, как вести дела с американцами. Главное, чтобы был мир». Когда Федор Бурлацкий стал читать Брежневу длинный доклад по части теории, тот «с подкупающей искренностью» сказал: «Мне трудно все это уловить. В общем-то, говоря откровенно, я не по этой части. Моя сильная сторона — это организация и психология». Впрочем, он умел схватить и «суть вопроса», оценить массу непонятных сведений. Ю. Королев вспоминал, как обсуждались проекты законов в Верховном Совете: «Часто, без особого внимания выслушав наши речи... он комментировал их так, по-чапаевски: “Все, что вы тут наговорили, чепуха, юристы умеют запутать любое дело. Вы скажите мне, сколько этот закон будет стоить, вот тогда и решим, принимать его или обойдемся”». А при первой встрече Брежнева и Бовина в октябре 1964 года между ними состоялся весьма характерный разговор. Ознакомившись с каким-то подготовленным в аппарате текстом, Леонид Ильич спросил: — Вот ты можешь объяснить мне, что такое конфронтация? Его собеседник слегка опешил, но отвечал: — Конечно, могу. — А ты можешь объяснить мне, что такое боровая дичь? — Да так, догадываюсь. Но не очень, — признался Бовин. — Давай договоримся так, — предложил Брежнев, — ты мне будешь рассказывать про конфронтацию, а я тебе — про боровую дичь. «Вот с этого и началась моя работа с Л. И.», — вспоминал Бовин. А. Бовин так характеризовал Брежнева в годы своей работы с ним (1964—1972): «Брежнев был нормальным мужиком: доступным, простым и абсолютно вменяемым. С ним можно было спорить, орать до хрипоты и доказывать свою правоту...» Нередко сам генсек просил поспорить: «Представьте себе, что вы члены Политбюро, спорьте, а я послушаю». Иногда споры в Завидове длились долго, генсек оставлял спорщиков, а вернувшись, весело спрашивал: «Ну что, договорились?» «Не стеснялся спрашивать совета и прилюдно, — писал помощник генсека А. Александров-Агентов. — Бывало даже так: идут переговоры с иностранной делегацией, причем в ее составе есть люди, понимающие по-русски, а Брежнев, высказав какое-либо соображение, поворачивается ко мне, сидящему рядом, и громко спрашивает: “Я правильно сказал?”». Как-то раз помощник показал Брежневу цитату из какого-то журнала, которая ему очень понравилась: «Нервный человек не тот, кто кричит на подчиненного, — это просто хам. Нервный человек тот, кто кричит на своего начальника». Прочитав это, Леонид Ильич расхохотался и заметил: «Теперь я понял, почему ты на меня кричишь». У помощника генсека сохранилась записка 1975 года, в которой рукой Брежнева написано: «Ты мой честный критик, я отвечаю тебе за это своими чувствами». Но, конечно, Брежнев не любил, когда подобные споры вспыхивали на виду у множества людей — ведь это умаляло его власть. Как-то раз он мягко одернул министра сельского хозяйства В. Мацкевича: «Ты, Володя, при людях мне не возражай, я Генеральный секретарь, в этом кабинете Сталин сидел. Зайди позже, когда один буду, и скажи, что считаешь нужным». «Обстановка была жизнерадостной, — вспоминал Бовин, — подчас веселой в чисто человеческом плане. Он не отталкивал от себя людей, которые гораздо больше знали, чем он... Вокруг него не было неравных. Мы все были одинаковы...» «Обычно наши посиделки проходили в Завидове. За стаканом чая. Чепуха все это, будто бы Брежнев без бутылки не садился за стол. Вечером за ужином он мог пропустить рюмку-другую, но за работой — никогда». Об этих посиделках в Завидове рассказывали такую историю. Как-то раз в самый разгар ожесточенною спора вокруг текста речи подъехал генсек. Зашел в комнату, отпустил какое-то замечание. И один из спорщиков, не разобравшись, сгоряча бросил ему: «А ты, дурак, молчи! Tы-то чего встреваешь?» За столом мгновенно воцарилась зловещая тишина. Все остолбенели, ожидая грозы. Но Леонид Ильич ничего не сказал, молча вышел за дверь. Потом долго ходил по коридору, причем тихо говорил: «Нет, я не дурак! Я Генеральный секретарь... Это, ребята, вы зря...» Почему Брежнев был столь терпим к выходкам своих советников? Однажды он не без юмора привел слова одного древнего философа: «Пусть твой дом будет местом встречи мудрецов, сиди во прахе у их ног, учись и будь им предан, и пей жадно их слова». Но и сам Брежнев умел бросить острое словцо, «подколоть» своих высокоученых помощников. «Вот сидим мы, — рассказывал Бовин, — обсуждаем какой-нибудь предстоящий доклад, спорим до ругани над каждой фразой, а он слушает, слушает, а потом с ухмылкой говорит: “Спорите, спорите, а чего спорите? Вот выступлю с трибуны, а назавтра что скажу — станет цитатой”». «Он относился к себе с достаточным чувством иронии», — добавлял Бовин. Один из руководителей Грузии Петр Родионов вспоминал о Брежневе в 60-е годы: «Мог вдруг разоткровенничаться. Насчет того, например, как тяжело ему носить «шапку Мономаха», что в голове под этой шапкой и ночью прокручивается все, над чем приходится думать днем. А думать приходится ой как много и о многом!» Леонид Ильич жаловался тогда на переутомление: «Приходится буквально все вопросы решать самому». Г. Шахназаров описывал такую сценку: «Он обхватил голову руками и, покачиваясь, проговорил: “С ума сойти можно, никто не хочет брать на себя ответственность, все всё валят на меня”». Но когда генсеку предложили облегчить себе ношу — передать часть назначений на места, он возразил: «Кадры нельзя упускать из рук. Дашь палец — руку откусят»... «В отличие от своих предшественников на этом месте я не руковожу, а работаю», — говорил Брежнев в 1972 году. Выражался Брежнев о своей работе и более простыми словами. Один раз, когда кто-то из соратников отправился в отпуск, Брежнев вздохнул: — Да-а, ну и коллеги у меня: кто в отпуск, кто еще куда... А ты сиди один, дядя Леня, и мудохайся... Когда у него самого спрашивали, где и когда он будет отдыхать, генсек иногда весело отвечал: «Пойду отдыхать при коммунизме». «Я несу тяжелую ношу, — признавался он в 1969 году. — Посмотрите, при ком Политбюро проработало от съезда до съезда. Хотя у нас на заседаниях бывают резкие споры». «Я, например, подписываю некоторые решения, хотя с ними не согласен, — говорил он. — Правда, таких решений было очень немного. Так я делаю потому, что большинство членов Политбюро проголосовало “за”». В 1973 году, мягко погасив один спор, Леонид Ильич пожаловался собеседникам: «Нужно иметь канаты, а не нервы, чтобы спокойно воспринимать все это». Оказавшись на вершине власти, Брежнев довольно остро переживал, что от живой жизни его стал отделять некий «бумажный» барьер. Однажды, уже будучи генсеком, Леонид Ильич признался своему помощнику: «Знаешь... все-таки, оценивая пройденный путь, я прихожу к выводу, что самый лучший пост из тех, что мне приходилось занимать, — это пост секретаря обкома партии. И возможность сделать что-то больше, и в то же время можешь сам наглядно видеть и реальную обстановку, и результаты своей работы. Можешь регулярно бывать на заводах, в полях, общаться со многими людьми, чувствовать их настроение. А здесь, в Кремле, сидишь и видишь мир сквозь бумаги, которые кладут тебе на стол». Соратники, даже самые надежные, старались отгородить генсека от других людей. Брежнев как-то с юмором заметил: «Меня окружают милые, симпатичные, очень преданные люди, медленно сжимающие кольцо...» Впрочем, Брежнев нашел частичное противоядие. Он старался черпать сведения не из чтения бумаг, а из живых разговоров с людьми. «Беседы с людьми заменяли ему чтение книг, — замечал А. Бовин. — Вместо того чтобы читать какую-нибудь толстую книжку, посвященную, например, Польше, он беседовал с людьми и что-то узнавал». «Брежнев умел использовать людей, “как книги”», — замечал Александров-Агентов. «Никакие бумаги, — говорится в воспоминаниях Брежнева, — никакие телефонные звонки не заменят встреч с людьми... Всякого рода рапорты, идя по инстанциям снизу вверх, имеют свойство искажаться. Притом всегда в одну сторону — в сторону облегчения, сглаживания острых углов».