Василий Болдырев о Гражданской войне. Часть II
Из воспоминаний бывшего Главнокомандующего Уфимской Директорией Василия Георгиевича Болдырева.
Наиболее важным вопросом был, конечно, вопрос фронта. Надо было соединить Самарскую и Сибирскую армии и чехов, считавшихся, собственно, чужеземной силой, находившейся в полной зависимости от поддержки Франции. …чехи были враждебно настроены к верхам Сибирской армии, которая только что мобилизовалась в размерах далеко не соответствовавших ее материальным ресурсам...
Из первых же бесед с чехами и характера отношений ко мне Самары и военного представительства Сибири было ясно, что мне придется пожертвовать своей независимостью...
[Читать далее]…организаторский склад ума чеха Павлу уже подметил шатания еще не приступившего к работе совещания. Это не было выгодно для начавших уже «утомляться» чехов, и Павлу коротко и резко призывает совещание к оценке действительного положения...
Это произвело впечатление, но, конечно, ненадолго.
В выступлении Вольского характерны общая тогда всем приемлемость интервенции, расчет на ее спасительное действие и вера, что она пришла…
Еще характернее безоговорочная неприязнь к немцам, убежденность, что они руководят боевыми операциями большевиков...
В остальном это заседание, затянувшееся до глубокой ночи, было посвящено заслушанию деклараций и заявлений по существу организации власти.
Во всех этих декларациях и ярких, и слабых, и кратких, и утомительно длинных определенно выявлялись два основных настроения: сторонников народовластия и сторонников военной диктатуры... Жажда диктатуры, надежда на ее спасительное действие пока что только сквозила в определенных речах. Громко заявлять об этом еще не было нужды, а потому она в речах смягчалась обязательной коллегиальностью и легким налетом народовластия.
Гораздо резче, чем вопрос об источнике центральной Всероссийской власти, разделял присутствующих вопрос об ответственности или безответственности этой власти...
Взгляд, выявленный самарским Комучем и поддерживаемый частью представленных на Государственном Совещании организаций, далеко не разделялся остальными представительствами. Начиная с делегации Сибирского правительства, отношение к Учред. Собр. старого созыва было определенно отрицательное. Некоторую роль в этом отношении сыграли обстоятельства разгона этого собрания в знаменательный день 5 января 1918 г. Уж слишком как-то просто произошел факт разгона, и слишком пассивно отнеслись к производимому над ними насилию и председатель Учред. Собр., и наличные члены, заседавшие 5 января в зале Таврического дворца...
Наиболее откровенно в пользу диктатуры и диктатуры единоличной высказался представитель конституционно-демократической партии, член ее ЦК Л. А. Кроль...
Это заявление было выслушано с глубоким удовлетворением затаившимися пока сторонниками диктатуры, и если они болтали еще что-то о народовластии, то только из приличия к моменту. По временной необходимости, они помирились затем и на Директории, пока не нашелся человек, согласившийся быть диктатором, об отсутствии которого так сожалел кадетский представитель Кроль. Он откровенно наметил дорожку, приведшую к диктатуре Колчака.
Представительство Сибирского правительства высказалось кратко Оно остерегалось делать те или иные определенные заявления, так как во Владивостоке еще не выяснился окончательно результат миссии Вологодского, не определился пока исход борьбы с Сибирской областной Думой.
В зачитанной профессором Сапожниковым декларации указывалось что, «имея конечною целью единую и нераздельную Великую Россию, Сибирское правительство мыслит ее создание через устроение ее областей, почему будущая верховная власть — Директория, ответственная только перед будущим полномочным органом правильного волеизъявления народа объеднняет в своих руках общегосударственные функции власти и оставляет руководство отдельными отраслями государственной и хозяйственной жизни в пределах областей за соответственными органами областных территориально-автономных правительств».
В вопросе ответственности здесь такое же, как у казаков и кадет игнорирование правомочий Учред. Собр. старого созыва и тем более претензий самарского Комуча... Новым было открытое декларирование областнических тенденций...
Расхождение… между Омском, не утратившим еще иллюзий на признание за ним прав центральной Всероссийской власти, и Самарой, претендующей ни правомочия Всероссийского Учредительного Собрания, как источника этой власти, — это именно обстоятельство в связи с рядом других менее важных причин, усиливавших враждебность этих двух правительств одного против другого, не давали основания надеяться, что объединение их произойдет легко и быстро...
Положение самарского Комуча было особенно тяжелим... Его давило и делающееся все более и более заметным усиление реакции.
Сразу, без попытки борьбы, хотя бы борьбы словесной, Комуч не мог уйти. Он кое-что сделал в борьбе против Советов. Ведь не кто иной, как составлявшая его группа членов Учред. Собр... возглавила восстание чехов и офицерских организаций в районе Самары...
Достигнув победами над большевиками в районе Самары некоторого реванша за тяжкое унижение, пережитое членами Учред. Собр. во время разгона его 5 января, члены Комуча, естественно, стремились, если не оживить окончательно, то хотя бы прилично похоронить себя...
…вся вражда и взаимное недоверие из большого зала пленума перенеслись сейчас же и в зал заседаний комиссии...
Здесь можно было резче спорить, обиднее язвить. Здесь русский интеллигентский сговор, многословный, полный добрых побуждений, красивых фраз, беспочвенных мечтаний, грозил временами обратиться в безнадежный бесполезный спор.
Слово «народ» не сходило с уст ораторов, так разноречиво намечавших пути к его благополучию. А он — этот народ, как и несколько веков назад, молчаливый, загадочный, как сфинкс, работал на земле, с отвращением отрываясь от настоящего дела для борьбы то под георгиевской лентой или бело-зеленой кокардой, то под красной звездой, и начал уже уставать от бесконечной смены властей...
Вся эта атмосфера сплетен, интриг, а порой и совершенно недвусмысленных угроз… не оставалась без влияния на ход работ согласительной комиссии. Она нервничала и путалась в противоречиях.
После ряда горячих схваток и острых противоречий, неоднократно грозивших разрывом, наиболее сложный вопрос об ответственности власти все же сдвинулся с мертвой точки. Всю тяжесть ударов в комиссии выдерживал, главным образом, эсер Гендельман, спокойный, вдумчивый, недурной диалектик. Непрерывную атаку вел маленький… кадет Л. А. Кроль. Остроумный и едкий, он много крови испортил сидевшему против него Гендельману.
Казаки во главе с Березовским были ударной группой правого крыла.
Сибирь упрямилась или уступала, в зависимости от того, насколько разъяснялась погода или скоплялись тучи на омском горизонте.
Положение самарского Комуча было особенно тяжелым. У него были весьма сложные внутренние расхождения. Общая обстановка, в связи с ухудшением дел на фронте, заставляла его или уходить из игры или уступать. Левое крыло Комуча считало всякие уступки гибельными, указывало на реакционность кадет и правых группировок совещания, но, к конце концов, в силу партийной дисциплины и левое крыло, за исключением непримиримых Коган-Бернштейна и Чайкина, пошло за умеренным большинством...
Не все гладко было у Комуча и в отношениях с своим командированием в армии. Военный министр генерал Галкин в неособенно почтительной форме требовал уступчивости. Гарнизон Уфы, особенно офицеры, открыто тянули сторону Сибири и даже переменили георгиевскую ленту Комуча на бело-зеленые цвета Сибири.
В свою очередь, падение Симбирска значительно понизило тон и сделало более сговорчивыми и противную сторону: сибиряков, кадетов и казаков...
При таких условиях самарскому Комучу пришлось значительно уступить. Состоявшимся соглашением правомочия Учред. Собр. старого созыва значительно ограничивались.
Избираемая власть должна была быть безответственной в первый наиболее тяжелый период се работ...
Трудно сказать, имели ли эсеры, представлявшие Учредит. Собр., коварный замысел, как это утверждали их политические противники, пойдя на компромисс, поглотить сначала Сибирское правительство, а затем, победив большевиков, продиктовать свою волю русскому народу.
Замысел этот, как показали последующие события, по крайней мере, в отношении Сибири, имело и осуществило Сибирское правительство, но и оно, назвавшись после переворота 18 ноября Всероссийским правительством, при всех исключительно благоприятных условиях почти за год своей деятельности (период Колчака) имеет в своем активе чрезвычайно мало данных, оправдывающих его преступное легкомыслие и совершенный им переворот...
Вопрос о составе власти, хотя и не казался столь острым, тем не менее и около него происходили горячие схватки.
…генерал Корнилов…, ген. Алексеев… не обладали достаточным авторитетом, чтобы увлечь за собой народные массы и остатки старой армии и оторвать их от чар большевизма.
Корнилов… имел возможность проверить свое влияние за время, когда он был главнокомандующим в Петрограде, сейчас же после Февральской революции, и впоследствии но время его августовского похода на Петроград.
В обоих случаях он быстро остался одиноким, если не считать части преданного ему офицерства и платонического сочувствия тех классов населения, которые в острый кровавый период революции меньше всего нужны вождю.
Корнилов, Алексеев, а затем и Деникин положили немало усилий и энергии на создание на юге России т. н. «Добровольческой армии», но и армия эта быстро и широко не обрастала народным телом...
В местных кадетских и торгово-промышленных кругах, а равно и среди других близких им по политическим симпатиям лиц, уже явно оппозиционно настроенных как к самой директории, так и к ее конституции, выражались сомнения относительно приезда в Сибирь отсутствовавших Чайковского и Астрова.
И, действительно, Чайковский застрял и Архангельске, где председательствовал в местном правительстве, а Астров, увлеченный настроениями юга России, отрекся от Директории, забыв, что когда-то давал согласие на свою кандидатуру.
Не удовлетворило многих и включение комиссией в конституцию… пункта, к слову сказать, весьма туманного, о некоторых обязательствах этой власти к съезду членов Учред. Собр...
Это чувствовалось прежде всего и больше всего в отношении Сибирского правительства...
Пойдя на соглашение под давлением исключительно грозных обстоятельств и на фронте и внутри страны, круги эти затаили недовольство и ждали первого удобного случая, чтобы выдвинуть вновь оба эти вопроса, как лозунг для похода против только что народившейся при их участии Всероссийской власти.
Чтобы развязать себе руки, Административный совет повел штурм прежде всего против своего же Сибирского правительства, порожденного Сиб. Обл. Думой, чтобы этим самым избавиться от ненавистной ему опеки и вмешательства самой Думы.
21 сентября я имел переданное мне чехами секретное донесение от их Омского уполномоченного Рихтера следующего содержания:
«Сегодня утром в три часа дня, приехали в Омск Крутовский, Шатилов и Новоселов и председатель Областной Думы Якушев. Три офицера грубо их пригласили следовать за ними и с тех пор все [неразборчиво] неизвестны. Сегодня ночью должен заседать Административный совет, который решил распустить или разогнать областную Думу.
Эти сведения я имею от личного секретаря Якушева и коменданта думского здания, которые являются свидетелями утреннего происшествия. Эти сведении приводятся в связи с именем министра Михайлова, председательствующего в вышеупомянутом совещании. Присутствие трех вышеупомянутых министров лишало Административный совет… всякого правомочия и поэтому, вероятно, они были устранены. Кажется, что Михайлов задумывает переворот. Сегодня издал распоряжение, согласно которого никто без его разрешения не может говорить по прямому проводу».
События, изложенные в только что приведенном донесении, могли быть вызваны следующими соображениями. С приездом в Омск трех упомянутых лиц — Крутовского, Шатилова и Новоселова —получался обычный кворум для законодательной работы Сибирского правительства. При наличии же кворума в правительстве Административный совет этого правительства, возглавляемый министром финансов Михайловым, лишался права издания законов, т. е. права фактического управления Сибирью. Надо было этот кворум разрушить, а для этого «устранить» прибывших министров, что Михайловым и было проделано...
Я весьма смутно представлял себе обстановку Омска. Очень мало знал об Областной Сибирской Думе. Те отрывочные сведения, которые мне приходилось слышать, были далеко не в ее пользу...
Я знал, что у обеих борющихся сторон каждый мой шаг был на учете и всякое неосторожное с моей стороны решение могло иметь ряд самых нежелательных последствий.
В силу этих причин я отнесся и к сообщенным мне сведениям и к поставленному в упор вопросу весьма осторожно, приняв их лишь за информационный материал...
10/23 сентября 1918 года на торжественном общем собрании Уфимского Государственного совещания… было объявлено об избрании Всероссийской власти...
Едва окончилось заседание, как было получено весьма тревожное донесение из Омска...
Донесение подтверждало факт ареста Крутовского и Шатилова, которые были вынуждены под угрозой расстрела подать прошения об отставке после чего их, совместно с председателем Сиб. Обл. Думы Якушевым, арестованным одновременно с ними, выпустили на свободу с обязательством в течение суток оставить Омск... Далее сообщалось, что Новоселов убит неизвестными в военной форме, будто бы при попытке бежать.
Областная Дума постановила временно, до прибытия ответственны министров (Вологодского и Серебренникова), взять власть в свои руки.
Чехи, по инициативе некоторых демократических групп, арестовали начальника Омского гарнизона — полковника Волкова. Министр Михайлов, предполагавшийся руководителем события, скрылся, квартира его оцеплена...
У Директории не было реальной силы в Омске. Быстрая и короткая расправа с переворотчиками могла быть выполнена только через чехов. Их батальона оказалось достаточно, чтобы арестовать начальника гарнизона полковника Волкова и заставить скрыться подозреваемого главу переворота Михайлова.
Очень смелые с безоружными министрами анненковцы и красильниковцы… и пальцем не шевельнули в защиту их начальника Волкова и покровителя — министра Михайлова...
Дума прерывала свои действия, не получив реванша за нанесенный ей Омском удар; естественно, это не вызнало в ней особо нежных чувств к Директории. Омск торжествовал, он временно, за счет Директории, покончил с Думой, остался почти безнаказанным, так как следственная комиссия, попавшая в омут омских интриг, среди поддержки виновников преступления своими людьми, явно обрекалась на пустую формальность.
Это было некоторым утешением для Омска, ввиду выяснившегося провала миссии Вологодского и отказа в признании союзниками.
…маневр, проделанный Омском, был чувствительным ударом по Директории — это надо было учесть, как первое серьезное предостережение.
Вечерний горячий призыв к единению рассеялся в предрассветном тумане. Вражда и рознь открыто ползли из всех щелей.
Так начинался первый день Временного Всероссийского Правительства — Директории...
У ней не было ни делового аппарата, ни надежной вооруженной силы... в городе, густо насыщенном враждебностью и интригами.
Весьма слабой была даже внешняя спайка между ее составом...
Мы... являлись представителями и адвокатами пославших нас группировок, глубоко разноречивых и даже враждебных в своих политических и социальных устремлениях, при которых было трудно образовать определенное и твердое большинство даже в нашей пятерке
Предрешался нудный, изматывающий, медлительный сговор...
Наиболее слабым местом Директории была ее оторванность от широких масс. Она была порождением интеллигенции, декларировала общие красивые принципы и оперировала немыми отвлеченными лозунгами: «Родина», «народ» и ничем не соприкасалась с живой жизнью. Она оставалась в стороне от подлинного крестьянина, рабочего, даже мелкого ремесленника, в стороне от тех жгучих, мучительно близких для них вопросов, так глубоко затронутых по ту сторону фронта гражданской войны...
Группировки, создававшие Директорию, продолжали свои интеллигентские споры, враждовали, интриговали, создавали обстановку, в которой каждый честолюбивый министр, как это мы видели в Омске, безнаказанно творил свою политику, маленькие атаманы чинили суд и расправу, пороли, жгли, облагали население поборами за свой личный страх, оставаясь безнаказанными.
Они были нужны — эти современные ландскнехты, они были готовой для найма реальной силой, им особенно покровительствовали в чисто мексиканской атмосфере Омска.
Директория пока была бессильна защитить от них население. Они прекрасно сознавали это и своими действиями безнаказанно топили престиж в широких массах, разбуженных революцией...
Управление делами было поручено А. Н. Кругликову, одинаково приемлемому всеми членами Директории... Эсер по партийной принадлежности, Кругликов, тем не менее, деловые вопросы всегда ставив выше программных. В нем делец преобладал над политиком...
Везде были свои главнокомандующие, командующие фронтами, армиями, огромные штабы и вообще организационные излишества старой царской армии, без достаточных материальных и боевых средств, с далеко неодинаковой идеологией, а кое-где и с открытой взаимной враждой (волжане и сибиряки).
Чехи, фактически руководившие боевыми операциями на Волжском фронте, считались уже иностранной армией и в сущности были реальным проявлением интервенции, как и отряды из бывших военнопленных других национальностей — сербов, поляков, итальянцев, румын и проч...
Все эти иноземные отряды, по главе с чехословаками, пользовались особым покровительством Франции и руководились имевшимся в Сибири военным представительством этой страны...
Фактически чехи являлись хозяевами положения и в Сибири и на Волге. Широко снабжаемые союзниками, во главе с Францией, они, как и другие иноземные отряды, вместе с тем широко пользовались и местными средствами. Население страдало от поборов и насилий. В нем накоплялась злоба против чужеземцев-насильников.
Взаимоотношения всех этих вооруженных сил, и русских и иноземных, также оставляли желать лучшего. Сибирская армия, в лице ее штаба, была крайне враждебна чехам, находившимся в достаточно добрых отношениях с Народной армией, а эта последняя еле терпелась сибиряками.
Казаки, в лице их общего руководителя Дутова, по симпатиям склонялись к более реакционным группировкам Сибири, по материальной же зависимости и боевому фронту примыкали к Народной армии.
Были уже и независимые военные организации — атаманщина, в Сибири — красильниковцы и анненковцы, с лозунгами: «С нами бог и атаман», с явно монархическим уклоном и претензиями буйной вольницы.
В отношении Дальнего Востока сведения были весьма смутные, там только еще начиналась карьера атаманов Семенова, Калмыкова и др.
Атаманы эти пока были еще скромны, и, по крайней мере, Забайкалье… выказывало все признаки подчинения если не Директории, то во всяком случае ее верховному главнокомандованию.
В действительности, конечно, события на Дальнем Востоке текли своим особым порядком, завися в гораздо большей степени от интервентов, чем от той или иной русской власти.
Наибольшим осложнением в вопросе объединения вооруженных сил было подчинение чехов русскому верховному главнокомандованию...
Решительное совещание по этому поводу состоялось в моей квартире, в присутствии прибывшего в Уфу генерала Дитерихса...
Я предлагал Дитерихсу принять то или иное участие в работе. Он отказался, заявив, что не хотел бы отрываться от чехов.
За время нашего совещания Дитерихс усиленно подчеркивал свою близость к чехам. Подчеркивание это было настолько ярким, что вызвало даже мой невольный вопрос: считает ли он себя русским генералом, на что Дитерихс ответил: «я прежде всего чешский доброволец».
На это указывала и чешская нашивка на его рукаве.
Вопрос о подчинении был улажен. Генерал Сыровой, подчиняясь русскому верховному главнокомандованию, сохранял за собой руководство чешскими и русскими войсками в центре и на правом фланге общего фронта... Все казачьи войска, составлявшие левое крыло, объединявшиеся общим командованием атамана Дутова, находились в непосредственном подчинении Главковерха. В таком же подчинении были Семиреченская группа и Сибирская армия, находившаяся пока в тылу.
Генерал Дитерихс согласился принять должность начальника штаба Сырового.
По тем временам это была большая победа. Подчинение чехов состоялось без особых соглашений с французами. Их военный представитель, обиженный тем, что не был приглашен на совещание, заявил, что чехи — в их подчинении...
Отмеченная схема командования фронтом, естественно, потребовала ряда коренных изменений и, прежде всего, смещения целого ряда лиц с занятых ими революционным порядком высоких постов главнокомандующих, командующих фронтами, армиями, упразднения целого ряда учреждений с громкими наименованиями главных, генеральных и других штабов...
В связи с начавшимися неудачами на фронте, оказалось мною начальников и отрядных штабов без войск. Все они жаждали назначений. Многих тянуло в тыл, отдохнуть от передряг и лишений фронта.
Приходилось все чаще и чаще подмечать среди старого офицерства воспитанную поколениями склонность и укоренившуюся привычку служить лицу, а не идее. Исчезла «служба государю» — образовалась пустота. Служение «народу» звучало хорошо, но не было привычным.
Генерал в составе штатской Директории, да еще с социалистами, тоже вселял некоторое смущение.
Кое-кто искренне думал, что это только так, на время, а потом...
Были предложения по созданию «надежнейшей» части, которая была бы в непосредственном распоряжении Главковерха.
Жажда диктатора, и непременно диктатора военного, росла все шире и шире. Пример юга, где властвовал Деникин, казался весьма многим идеалом. Эти настроения поддерживались и тем беженским элементом, среди которого вращалось не занятое борьбой на фронте офицерство...
При таком идейном разброде, при значительной утрате обшей дисциплины удовлетворить всех не представлялось возможным. Явились, конечно, недовольные, не понимавшие или не желавшие учесть необходимости столь крутой ломки. Одним казалось, что новое главнокомандование забирает вправо, другие видели крупные уступки «Учредилке» и социалистам. Недовольным широко открывались двери в омские группировки, оппозиционно настроенные к Директории.
Так, одна из очень активных групп, руководимая весьма энергичным капитаном Степановым… была чрезвычайно обижена отказом от предложенных ею услуг.
Приказание отправиться в один из тыловых городов для переформирования и немедленного затем возвращения на фронт было принято, как обида.
Группа эта, оказавшаяся затем в Сибири, после падения Директории… добровольно явилась в распоряжение Колчака для борьбы со мной.
Чрезвычайно сложным оказался вопрос и с формированием моего штаба...
При существовавшей вражде между Народной и Сибирской армиями, брать людей из их состава — это значило бы только еще больше усилить их рознь. Нужны были нейтральные работники.
Пришлось остановиться на небольшой группе молодежи, главным образом, из состава бывшей академии Генерального штаба. Но и здесь было «но» — академия только что была пленена в Казани; до этого времени она работала с Красной армией и расценивалась «большевистской». Особенной нетерпимостью в отношении академии был одержим штаб Сибирской армии, грозившей расстрелом «ученых большевиков». Начальнику академии… пришлось долго «каяться», чтобы очистить себе дорогу к положению, которое он занял потом в Омске.
Вскоре в Уфу прибыл… генерал Розанов... Политическая его физиономия была мне почти неизвестна; говорили, что он оказался слишком черным даже для Национального центра.
…я знал о его склонности к «вековым устоям», но не допускал совершенно, чтобы он мог сделаться ген. Розановым, которым он оказался в бытность его в Красноярске, а затем и на Дальнем Востоке...
Скудность железнодорожной сети вдоль левого берега Волги крайне затрудняла маневрирование и взаимную поддержку. Каждая отдельная группа в сущности предоставлялась своим собственным силам, причем каждая из них должна была сама справляться и с тем крайне изменчивым в условиях гражданской войны настроением, которое создавалось среди населения.
Правильно налаженной агитационной работы у антибольшевистских группировок не было; она не создалась в должной мере и потом. В этом отношении Красная армия всегда была в значительно более выгодном положении.
В этот начальный организационный период, конечно, нечего было и думать о широких стратегических заданиях. Важно было только наметить предельный рубеж, на котором можно было бы задержать красных и выиграть столь необходимое время для переформирований, перегруппировок и… подхода резервов из Сибири.
Не исключалась возможность отхода до перевалов через Уральский хребет. Это ставило в очень тяжелое положение Уральское казачье войско и значительно затруднило бы связь с южной добровольческой армией.
Туда было послано извещение о создании в Уфе Всероссийской власти...
Претензии юга в то время были еще очень велики. Я предполагал, что извещение Директории там будет встречено без особого энтузиазма. Так оно, конечно, и было...
При большем единстве, при отсутствии сепаратизма у южан… получилась бы огромная охватывающая красных дуга, сжимание концов которой сулило самые решительные результаты, Москва, кроме того, лишилась бы запасов богатого юга, лишилась бы угля и столь необходимого ей жидкого топлива.
Но эта сложная операция была, конечно, не по силам Народной армии, обратившейся в тонкую паутинку, которая начала легко рваться под напором красных. Надо было быстро привести в готовность только что мобилизованные силы Сибири и бросить их за Урал.
Этого из Уфы было сделать нельзя. Условное подчинение Сибири подкрепить там было нечем. Руководящие круги в Омске были заняты другими делами: они готовились к тому, что произошло затем 18 ноября.
Предоставленная самой себе Народная армия постепенно теряла столь необходимый плацдарм на правом берегу Волги, теряла важнейшие переправы и постепенно отжималась красными к Уралу.
Сепаратизм и идеологическая отчужденность юга, страх опоздать с торжественным въездом в покоренную Москву продолжались еще долго и потом, когда Директорию сменило уже единодержавие Колчака.
…крупной ошибкой с моей стороны было предоставление формирования особой бригады с артиллерией и конницей начальнику моего штаба генералу Розанову. Эта бригада должна была составить личную охрану Директории — ее ближайшую вооруженную силу, которая должна была предшествовать переезду в избранную Директорией резиденцию. По тем временам это было необходимо, и я, к сожалению, несколько поздно понял, что достигнутое в Уфе соглашение надо было немедленно закреплять штыками, и что ближайший и более опасный враг был не на фронте, в виде Красной армии, а рядом, под боком и в тылу — в том идейном разброде, анархичности всевозможных группировок, особенно военных, утративших всякое представление об общей дисциплине, необходимой жертвенности в бесконечно трудный в тех условиях первый организационный период.
Я положил в основу моей деятельности доверие. Действительность показала, что нужны были другие, более суровые меры.
Наиболее важным вопросом был, конечно, вопрос фронта. Надо было соединить Самарскую и Сибирскую армии и чехов, считавшихся, собственно, чужеземной силой, находившейся в полной зависимости от поддержки Франции. …чехи были враждебно настроены к верхам Сибирской армии, которая только что мобилизовалась в размерах далеко не соответствовавших ее материальным ресурсам...
Из первых же бесед с чехами и характера отношений ко мне Самары и военного представительства Сибири было ясно, что мне придется пожертвовать своей независимостью...
[Читать далее]…организаторский склад ума чеха Павлу уже подметил шатания еще не приступившего к работе совещания. Это не было выгодно для начавших уже «утомляться» чехов, и Павлу коротко и резко призывает совещание к оценке действительного положения...
Это произвело впечатление, но, конечно, ненадолго.
В выступлении Вольского характерны общая тогда всем приемлемость интервенции, расчет на ее спасительное действие и вера, что она пришла…
Еще характернее безоговорочная неприязнь к немцам, убежденность, что они руководят боевыми операциями большевиков...
В остальном это заседание, затянувшееся до глубокой ночи, было посвящено заслушанию деклараций и заявлений по существу организации власти.
Во всех этих декларациях и ярких, и слабых, и кратких, и утомительно длинных определенно выявлялись два основных настроения: сторонников народовластия и сторонников военной диктатуры... Жажда диктатуры, надежда на ее спасительное действие пока что только сквозила в определенных речах. Громко заявлять об этом еще не было нужды, а потому она в речах смягчалась обязательной коллегиальностью и легким налетом народовластия.
Гораздо резче, чем вопрос об источнике центральной Всероссийской власти, разделял присутствующих вопрос об ответственности или безответственности этой власти...
Взгляд, выявленный самарским Комучем и поддерживаемый частью представленных на Государственном Совещании организаций, далеко не разделялся остальными представительствами. Начиная с делегации Сибирского правительства, отношение к Учред. Собр. старого созыва было определенно отрицательное. Некоторую роль в этом отношении сыграли обстоятельства разгона этого собрания в знаменательный день 5 января 1918 г. Уж слишком как-то просто произошел факт разгона, и слишком пассивно отнеслись к производимому над ними насилию и председатель Учред. Собр., и наличные члены, заседавшие 5 января в зале Таврического дворца...
Наиболее откровенно в пользу диктатуры и диктатуры единоличной высказался представитель конституционно-демократической партии, член ее ЦК Л. А. Кроль...
Это заявление было выслушано с глубоким удовлетворением затаившимися пока сторонниками диктатуры, и если они болтали еще что-то о народовластии, то только из приличия к моменту. По временной необходимости, они помирились затем и на Директории, пока не нашелся человек, согласившийся быть диктатором, об отсутствии которого так сожалел кадетский представитель Кроль. Он откровенно наметил дорожку, приведшую к диктатуре Колчака.
Представительство Сибирского правительства высказалось кратко Оно остерегалось делать те или иные определенные заявления, так как во Владивостоке еще не выяснился окончательно результат миссии Вологодского, не определился пока исход борьбы с Сибирской областной Думой.
В зачитанной профессором Сапожниковым декларации указывалось что, «имея конечною целью единую и нераздельную Великую Россию, Сибирское правительство мыслит ее создание через устроение ее областей, почему будущая верховная власть — Директория, ответственная только перед будущим полномочным органом правильного волеизъявления народа объеднняет в своих руках общегосударственные функции власти и оставляет руководство отдельными отраслями государственной и хозяйственной жизни в пределах областей за соответственными органами областных территориально-автономных правительств».
В вопросе ответственности здесь такое же, как у казаков и кадет игнорирование правомочий Учред. Собр. старого созыва и тем более претензий самарского Комуча... Новым было открытое декларирование областнических тенденций...
Расхождение… между Омском, не утратившим еще иллюзий на признание за ним прав центральной Всероссийской власти, и Самарой, претендующей ни правомочия Всероссийского Учредительного Собрания, как источника этой власти, — это именно обстоятельство в связи с рядом других менее важных причин, усиливавших враждебность этих двух правительств одного против другого, не давали основания надеяться, что объединение их произойдет легко и быстро...
Положение самарского Комуча было особенно тяжелим... Его давило и делающееся все более и более заметным усиление реакции.
Сразу, без попытки борьбы, хотя бы борьбы словесной, Комуч не мог уйти. Он кое-что сделал в борьбе против Советов. Ведь не кто иной, как составлявшая его группа членов Учред. Собр... возглавила восстание чехов и офицерских организаций в районе Самары...
Достигнув победами над большевиками в районе Самары некоторого реванша за тяжкое унижение, пережитое членами Учред. Собр. во время разгона его 5 января, члены Комуча, естественно, стремились, если не оживить окончательно, то хотя бы прилично похоронить себя...
…вся вражда и взаимное недоверие из большого зала пленума перенеслись сейчас же и в зал заседаний комиссии...
Здесь можно было резче спорить, обиднее язвить. Здесь русский интеллигентский сговор, многословный, полный добрых побуждений, красивых фраз, беспочвенных мечтаний, грозил временами обратиться в безнадежный бесполезный спор.
Слово «народ» не сходило с уст ораторов, так разноречиво намечавших пути к его благополучию. А он — этот народ, как и несколько веков назад, молчаливый, загадочный, как сфинкс, работал на земле, с отвращением отрываясь от настоящего дела для борьбы то под георгиевской лентой или бело-зеленой кокардой, то под красной звездой, и начал уже уставать от бесконечной смены властей...
Вся эта атмосфера сплетен, интриг, а порой и совершенно недвусмысленных угроз… не оставалась без влияния на ход работ согласительной комиссии. Она нервничала и путалась в противоречиях.
После ряда горячих схваток и острых противоречий, неоднократно грозивших разрывом, наиболее сложный вопрос об ответственности власти все же сдвинулся с мертвой точки. Всю тяжесть ударов в комиссии выдерживал, главным образом, эсер Гендельман, спокойный, вдумчивый, недурной диалектик. Непрерывную атаку вел маленький… кадет Л. А. Кроль. Остроумный и едкий, он много крови испортил сидевшему против него Гендельману.
Казаки во главе с Березовским были ударной группой правого крыла.
Сибирь упрямилась или уступала, в зависимости от того, насколько разъяснялась погода или скоплялись тучи на омском горизонте.
Положение самарского Комуча было особенно тяжелым. У него были весьма сложные внутренние расхождения. Общая обстановка, в связи с ухудшением дел на фронте, заставляла его или уходить из игры или уступать. Левое крыло Комуча считало всякие уступки гибельными, указывало на реакционность кадет и правых группировок совещания, но, к конце концов, в силу партийной дисциплины и левое крыло, за исключением непримиримых Коган-Бернштейна и Чайкина, пошло за умеренным большинством...
Не все гладко было у Комуча и в отношениях с своим командированием в армии. Военный министр генерал Галкин в неособенно почтительной форме требовал уступчивости. Гарнизон Уфы, особенно офицеры, открыто тянули сторону Сибири и даже переменили георгиевскую ленту Комуча на бело-зеленые цвета Сибири.
В свою очередь, падение Симбирска значительно понизило тон и сделало более сговорчивыми и противную сторону: сибиряков, кадетов и казаков...
При таких условиях самарскому Комучу пришлось значительно уступить. Состоявшимся соглашением правомочия Учред. Собр. старого созыва значительно ограничивались.
Избираемая власть должна была быть безответственной в первый наиболее тяжелый период се работ...
Трудно сказать, имели ли эсеры, представлявшие Учредит. Собр., коварный замысел, как это утверждали их политические противники, пойдя на компромисс, поглотить сначала Сибирское правительство, а затем, победив большевиков, продиктовать свою волю русскому народу.
Замысел этот, как показали последующие события, по крайней мере, в отношении Сибири, имело и осуществило Сибирское правительство, но и оно, назвавшись после переворота 18 ноября Всероссийским правительством, при всех исключительно благоприятных условиях почти за год своей деятельности (период Колчака) имеет в своем активе чрезвычайно мало данных, оправдывающих его преступное легкомыслие и совершенный им переворот...
Вопрос о составе власти, хотя и не казался столь острым, тем не менее и около него происходили горячие схватки.
…генерал Корнилов…, ген. Алексеев… не обладали достаточным авторитетом, чтобы увлечь за собой народные массы и остатки старой армии и оторвать их от чар большевизма.
Корнилов… имел возможность проверить свое влияние за время, когда он был главнокомандующим в Петрограде, сейчас же после Февральской революции, и впоследствии но время его августовского похода на Петроград.
В обоих случаях он быстро остался одиноким, если не считать части преданного ему офицерства и платонического сочувствия тех классов населения, которые в острый кровавый период революции меньше всего нужны вождю.
Корнилов, Алексеев, а затем и Деникин положили немало усилий и энергии на создание на юге России т. н. «Добровольческой армии», но и армия эта быстро и широко не обрастала народным телом...
В местных кадетских и торгово-промышленных кругах, а равно и среди других близких им по политическим симпатиям лиц, уже явно оппозиционно настроенных как к самой директории, так и к ее конституции, выражались сомнения относительно приезда в Сибирь отсутствовавших Чайковского и Астрова.
И, действительно, Чайковский застрял и Архангельске, где председательствовал в местном правительстве, а Астров, увлеченный настроениями юга России, отрекся от Директории, забыв, что когда-то давал согласие на свою кандидатуру.
Не удовлетворило многих и включение комиссией в конституцию… пункта, к слову сказать, весьма туманного, о некоторых обязательствах этой власти к съезду членов Учред. Собр...
Это чувствовалось прежде всего и больше всего в отношении Сибирского правительства...
Пойдя на соглашение под давлением исключительно грозных обстоятельств и на фронте и внутри страны, круги эти затаили недовольство и ждали первого удобного случая, чтобы выдвинуть вновь оба эти вопроса, как лозунг для похода против только что народившейся при их участии Всероссийской власти.
Чтобы развязать себе руки, Административный совет повел штурм прежде всего против своего же Сибирского правительства, порожденного Сиб. Обл. Думой, чтобы этим самым избавиться от ненавистной ему опеки и вмешательства самой Думы.
21 сентября я имел переданное мне чехами секретное донесение от их Омского уполномоченного Рихтера следующего содержания:
«Сегодня утром в три часа дня, приехали в Омск Крутовский, Шатилов и Новоселов и председатель Областной Думы Якушев. Три офицера грубо их пригласили следовать за ними и с тех пор все [неразборчиво] неизвестны. Сегодня ночью должен заседать Административный совет, который решил распустить или разогнать областную Думу.
Эти сведения я имею от личного секретаря Якушева и коменданта думского здания, которые являются свидетелями утреннего происшествия. Эти сведении приводятся в связи с именем министра Михайлова, председательствующего в вышеупомянутом совещании. Присутствие трех вышеупомянутых министров лишало Административный совет… всякого правомочия и поэтому, вероятно, они были устранены. Кажется, что Михайлов задумывает переворот. Сегодня издал распоряжение, согласно которого никто без его разрешения не может говорить по прямому проводу».
События, изложенные в только что приведенном донесении, могли быть вызваны следующими соображениями. С приездом в Омск трех упомянутых лиц — Крутовского, Шатилова и Новоселова —получался обычный кворум для законодательной работы Сибирского правительства. При наличии же кворума в правительстве Административный совет этого правительства, возглавляемый министром финансов Михайловым, лишался права издания законов, т. е. права фактического управления Сибирью. Надо было этот кворум разрушить, а для этого «устранить» прибывших министров, что Михайловым и было проделано...
Я весьма смутно представлял себе обстановку Омска. Очень мало знал об Областной Сибирской Думе. Те отрывочные сведения, которые мне приходилось слышать, были далеко не в ее пользу...
Я знал, что у обеих борющихся сторон каждый мой шаг был на учете и всякое неосторожное с моей стороны решение могло иметь ряд самых нежелательных последствий.
В силу этих причин я отнесся и к сообщенным мне сведениям и к поставленному в упор вопросу весьма осторожно, приняв их лишь за информационный материал...
10/23 сентября 1918 года на торжественном общем собрании Уфимского Государственного совещания… было объявлено об избрании Всероссийской власти...
Едва окончилось заседание, как было получено весьма тревожное донесение из Омска...
Донесение подтверждало факт ареста Крутовского и Шатилова, которые были вынуждены под угрозой расстрела подать прошения об отставке после чего их, совместно с председателем Сиб. Обл. Думы Якушевым, арестованным одновременно с ними, выпустили на свободу с обязательством в течение суток оставить Омск... Далее сообщалось, что Новоселов убит неизвестными в военной форме, будто бы при попытке бежать.
Областная Дума постановила временно, до прибытия ответственны министров (Вологодского и Серебренникова), взять власть в свои руки.
Чехи, по инициативе некоторых демократических групп, арестовали начальника Омского гарнизона — полковника Волкова. Министр Михайлов, предполагавшийся руководителем события, скрылся, квартира его оцеплена...
У Директории не было реальной силы в Омске. Быстрая и короткая расправа с переворотчиками могла быть выполнена только через чехов. Их батальона оказалось достаточно, чтобы арестовать начальника гарнизона полковника Волкова и заставить скрыться подозреваемого главу переворота Михайлова.
Очень смелые с безоружными министрами анненковцы и красильниковцы… и пальцем не шевельнули в защиту их начальника Волкова и покровителя — министра Михайлова...
Дума прерывала свои действия, не получив реванша за нанесенный ей Омском удар; естественно, это не вызнало в ней особо нежных чувств к Директории. Омск торжествовал, он временно, за счет Директории, покончил с Думой, остался почти безнаказанным, так как следственная комиссия, попавшая в омут омских интриг, среди поддержки виновников преступления своими людьми, явно обрекалась на пустую формальность.
Это было некоторым утешением для Омска, ввиду выяснившегося провала миссии Вологодского и отказа в признании союзниками.
…маневр, проделанный Омском, был чувствительным ударом по Директории — это надо было учесть, как первое серьезное предостережение.
Вечерний горячий призыв к единению рассеялся в предрассветном тумане. Вражда и рознь открыто ползли из всех щелей.
Так начинался первый день Временного Всероссийского Правительства — Директории...
У ней не было ни делового аппарата, ни надежной вооруженной силы... в городе, густо насыщенном враждебностью и интригами.
Весьма слабой была даже внешняя спайка между ее составом...
Мы... являлись представителями и адвокатами пославших нас группировок, глубоко разноречивых и даже враждебных в своих политических и социальных устремлениях, при которых было трудно образовать определенное и твердое большинство даже в нашей пятерке
Предрешался нудный, изматывающий, медлительный сговор...
Наиболее слабым местом Директории была ее оторванность от широких масс. Она была порождением интеллигенции, декларировала общие красивые принципы и оперировала немыми отвлеченными лозунгами: «Родина», «народ» и ничем не соприкасалась с живой жизнью. Она оставалась в стороне от подлинного крестьянина, рабочего, даже мелкого ремесленника, в стороне от тех жгучих, мучительно близких для них вопросов, так глубоко затронутых по ту сторону фронта гражданской войны...
Группировки, создававшие Директорию, продолжали свои интеллигентские споры, враждовали, интриговали, создавали обстановку, в которой каждый честолюбивый министр, как это мы видели в Омске, безнаказанно творил свою политику, маленькие атаманы чинили суд и расправу, пороли, жгли, облагали население поборами за свой личный страх, оставаясь безнаказанными.
Они были нужны — эти современные ландскнехты, они были готовой для найма реальной силой, им особенно покровительствовали в чисто мексиканской атмосфере Омска.
Директория пока была бессильна защитить от них население. Они прекрасно сознавали это и своими действиями безнаказанно топили престиж в широких массах, разбуженных революцией...
Управление делами было поручено А. Н. Кругликову, одинаково приемлемому всеми членами Директории... Эсер по партийной принадлежности, Кругликов, тем не менее, деловые вопросы всегда ставив выше программных. В нем делец преобладал над политиком...
Везде были свои главнокомандующие, командующие фронтами, армиями, огромные штабы и вообще организационные излишества старой царской армии, без достаточных материальных и боевых средств, с далеко неодинаковой идеологией, а кое-где и с открытой взаимной враждой (волжане и сибиряки).
Чехи, фактически руководившие боевыми операциями на Волжском фронте, считались уже иностранной армией и в сущности были реальным проявлением интервенции, как и отряды из бывших военнопленных других национальностей — сербов, поляков, итальянцев, румын и проч...
Все эти иноземные отряды, по главе с чехословаками, пользовались особым покровительством Франции и руководились имевшимся в Сибири военным представительством этой страны...
Фактически чехи являлись хозяевами положения и в Сибири и на Волге. Широко снабжаемые союзниками, во главе с Францией, они, как и другие иноземные отряды, вместе с тем широко пользовались и местными средствами. Население страдало от поборов и насилий. В нем накоплялась злоба против чужеземцев-насильников.
Взаимоотношения всех этих вооруженных сил, и русских и иноземных, также оставляли желать лучшего. Сибирская армия, в лице ее штаба, была крайне враждебна чехам, находившимся в достаточно добрых отношениях с Народной армией, а эта последняя еле терпелась сибиряками.
Казаки, в лице их общего руководителя Дутова, по симпатиям склонялись к более реакционным группировкам Сибири, по материальной же зависимости и боевому фронту примыкали к Народной армии.
Были уже и независимые военные организации — атаманщина, в Сибири — красильниковцы и анненковцы, с лозунгами: «С нами бог и атаман», с явно монархическим уклоном и претензиями буйной вольницы.
В отношении Дальнего Востока сведения были весьма смутные, там только еще начиналась карьера атаманов Семенова, Калмыкова и др.
Атаманы эти пока были еще скромны, и, по крайней мере, Забайкалье… выказывало все признаки подчинения если не Директории, то во всяком случае ее верховному главнокомандованию.
В действительности, конечно, события на Дальнем Востоке текли своим особым порядком, завися в гораздо большей степени от интервентов, чем от той или иной русской власти.
Наибольшим осложнением в вопросе объединения вооруженных сил было подчинение чехов русскому верховному главнокомандованию...
Решительное совещание по этому поводу состоялось в моей квартире, в присутствии прибывшего в Уфу генерала Дитерихса...
Я предлагал Дитерихсу принять то или иное участие в работе. Он отказался, заявив, что не хотел бы отрываться от чехов.
За время нашего совещания Дитерихс усиленно подчеркивал свою близость к чехам. Подчеркивание это было настолько ярким, что вызвало даже мой невольный вопрос: считает ли он себя русским генералом, на что Дитерихс ответил: «я прежде всего чешский доброволец».
На это указывала и чешская нашивка на его рукаве.
Вопрос о подчинении был улажен. Генерал Сыровой, подчиняясь русскому верховному главнокомандованию, сохранял за собой руководство чешскими и русскими войсками в центре и на правом фланге общего фронта... Все казачьи войска, составлявшие левое крыло, объединявшиеся общим командованием атамана Дутова, находились в непосредственном подчинении Главковерха. В таком же подчинении были Семиреченская группа и Сибирская армия, находившаяся пока в тылу.
Генерал Дитерихс согласился принять должность начальника штаба Сырового.
По тем временам это была большая победа. Подчинение чехов состоялось без особых соглашений с французами. Их военный представитель, обиженный тем, что не был приглашен на совещание, заявил, что чехи — в их подчинении...
Отмеченная схема командования фронтом, естественно, потребовала ряда коренных изменений и, прежде всего, смещения целого ряда лиц с занятых ими революционным порядком высоких постов главнокомандующих, командующих фронтами, армиями, упразднения целого ряда учреждений с громкими наименованиями главных, генеральных и других штабов...
В связи с начавшимися неудачами на фронте, оказалось мною начальников и отрядных штабов без войск. Все они жаждали назначений. Многих тянуло в тыл, отдохнуть от передряг и лишений фронта.
Приходилось все чаще и чаще подмечать среди старого офицерства воспитанную поколениями склонность и укоренившуюся привычку служить лицу, а не идее. Исчезла «служба государю» — образовалась пустота. Служение «народу» звучало хорошо, но не было привычным.
Генерал в составе штатской Директории, да еще с социалистами, тоже вселял некоторое смущение.
Кое-кто искренне думал, что это только так, на время, а потом...
Были предложения по созданию «надежнейшей» части, которая была бы в непосредственном распоряжении Главковерха.
Жажда диктатора, и непременно диктатора военного, росла все шире и шире. Пример юга, где властвовал Деникин, казался весьма многим идеалом. Эти настроения поддерживались и тем беженским элементом, среди которого вращалось не занятое борьбой на фронте офицерство...
При таком идейном разброде, при значительной утрате обшей дисциплины удовлетворить всех не представлялось возможным. Явились, конечно, недовольные, не понимавшие или не желавшие учесть необходимости столь крутой ломки. Одним казалось, что новое главнокомандование забирает вправо, другие видели крупные уступки «Учредилке» и социалистам. Недовольным широко открывались двери в омские группировки, оппозиционно настроенные к Директории.
Так, одна из очень активных групп, руководимая весьма энергичным капитаном Степановым… была чрезвычайно обижена отказом от предложенных ею услуг.
Приказание отправиться в один из тыловых городов для переформирования и немедленного затем возвращения на фронт было принято, как обида.
Группа эта, оказавшаяся затем в Сибири, после падения Директории… добровольно явилась в распоряжение Колчака для борьбы со мной.
Чрезвычайно сложным оказался вопрос и с формированием моего штаба...
При существовавшей вражде между Народной и Сибирской армиями, брать людей из их состава — это значило бы только еще больше усилить их рознь. Нужны были нейтральные работники.
Пришлось остановиться на небольшой группе молодежи, главным образом, из состава бывшей академии Генерального штаба. Но и здесь было «но» — академия только что была пленена в Казани; до этого времени она работала с Красной армией и расценивалась «большевистской». Особенной нетерпимостью в отношении академии был одержим штаб Сибирской армии, грозившей расстрелом «ученых большевиков». Начальнику академии… пришлось долго «каяться», чтобы очистить себе дорогу к положению, которое он занял потом в Омске.
Вскоре в Уфу прибыл… генерал Розанов... Политическая его физиономия была мне почти неизвестна; говорили, что он оказался слишком черным даже для Национального центра.
…я знал о его склонности к «вековым устоям», но не допускал совершенно, чтобы он мог сделаться ген. Розановым, которым он оказался в бытность его в Красноярске, а затем и на Дальнем Востоке...
Скудность железнодорожной сети вдоль левого берега Волги крайне затрудняла маневрирование и взаимную поддержку. Каждая отдельная группа в сущности предоставлялась своим собственным силам, причем каждая из них должна была сама справляться и с тем крайне изменчивым в условиях гражданской войны настроением, которое создавалось среди населения.
Правильно налаженной агитационной работы у антибольшевистских группировок не было; она не создалась в должной мере и потом. В этом отношении Красная армия всегда была в значительно более выгодном положении.
В этот начальный организационный период, конечно, нечего было и думать о широких стратегических заданиях. Важно было только наметить предельный рубеж, на котором можно было бы задержать красных и выиграть столь необходимое время для переформирований, перегруппировок и… подхода резервов из Сибири.
Не исключалась возможность отхода до перевалов через Уральский хребет. Это ставило в очень тяжелое положение Уральское казачье войско и значительно затруднило бы связь с южной добровольческой армией.
Туда было послано извещение о создании в Уфе Всероссийской власти...
Претензии юга в то время были еще очень велики. Я предполагал, что извещение Директории там будет встречено без особого энтузиазма. Так оно, конечно, и было...
При большем единстве, при отсутствии сепаратизма у южан… получилась бы огромная охватывающая красных дуга, сжимание концов которой сулило самые решительные результаты, Москва, кроме того, лишилась бы запасов богатого юга, лишилась бы угля и столь необходимого ей жидкого топлива.
Но эта сложная операция была, конечно, не по силам Народной армии, обратившейся в тонкую паутинку, которая начала легко рваться под напором красных. Надо было быстро привести в готовность только что мобилизованные силы Сибири и бросить их за Урал.
Этого из Уфы было сделать нельзя. Условное подчинение Сибири подкрепить там было нечем. Руководящие круги в Омске были заняты другими делами: они готовились к тому, что произошло затем 18 ноября.
Предоставленная самой себе Народная армия постепенно теряла столь необходимый плацдарм на правом берегу Волги, теряла важнейшие переправы и постепенно отжималась красными к Уралу.
Сепаратизм и идеологическая отчужденность юга, страх опоздать с торжественным въездом в покоренную Москву продолжались еще долго и потом, когда Директорию сменило уже единодержавие Колчака.
…крупной ошибкой с моей стороны было предоставление формирования особой бригады с артиллерией и конницей начальнику моего штаба генералу Розанову. Эта бригада должна была составить личную охрану Директории — ее ближайшую вооруженную силу, которая должна была предшествовать переезду в избранную Директорией резиденцию. По тем временам это было необходимо, и я, к сожалению, несколько поздно понял, что достигнутое в Уфе соглашение надо было немедленно закреплять штыками, и что ближайший и более опасный враг был не на фронте, в виде Красной армии, а рядом, под боком и в тылу — в том идейном разброде, анархичности всевозможных группировок, особенно военных, утративших всякое представление об общей дисциплине, необходимой жертвенности в бесконечно трудный в тех условиях первый организационный период.
Я положил в основу моей деятельности доверие. Действительность показала, что нужны были другие, более суровые меры.