Анатолий Буторин о колчаковщине
Из книги Анатолия Михайловича Буторина «Зиминское восстание».
Установив режим репрессий и террора, колчаковское правительство повело наступление на экономические завоевания трудящихся Алтая. Необычайно увеличился налоговый гнет, который приводил к полному разорению крестьянства. На пользу «возрождения России» колчаковская военная диктатура выколачивала разного рода «пожертвования», накладывала контрибуции — не только денежные, но и продовольственные. «Взыскиваются недоимки за 1915—1918 годы, — сообщало Сибирское бюро ЦК РКП (б), — взыскание налогов сопровождается поркой, арестами и даже расстрелами».
На экономическом положении народа тяжело отражалось и то, что колчаковская агентура — спекулянты, представители разного рода коопераций — разъезжали по селам и обманом скупали оставшийся и еще не отобранный у крестьян хлеб, оплачивая его колчаковскими деньгами. В то же время цены на товары широкого потребления спекулянтами были предельно взвинчены, так что на деньги, вырученные за целый воз хлеба, почти ничего нельзя было купить.
[Читать далее]Таким образом, крестьяне на собственном опыте убеждались, к чему приводит политика колчаковского правительства...
Обездоленные и доведенные до отчаяния, рабочие и крестьяне нередко стали оказывать военное сопротивление колчаковским властям. И уже в начале 1919 года Сибирское бюро ЦК РКП (б) отмечало, что «восстания, подавленные в одном месте, вспыхивают в других местах».
Для поддержания установленного Колчаком порядка, для подавления вооруженных восстаний и выколачивания налогов с крестьян были снаряжены специальные карательные отряды, отличающиеся особой жестокостью и состоящие из кулацких сынков и подонков городской буржуазии, ибо колчаковские милиционеры на местах одни уже не справлялись со своими обязанностями.
Первыми жертвами карательных отрядов были села, расположенные вблизи железнодорожных магистралей Барнаул—Семипалатинск и Барнаул—Бийск.
С осени 1918 года в районе села Зимино свирепствовал карательный отряд прапорщика Абрамова. За короткий период в Зимино, Чистюньке и Усть-Алейске он награбил и отправил в Барнаул в порядке «пожертвования» около сотни подвод разного крестьянского имущества. Здесь было все: шубы, валенки, масло, хлеб, птица. У крестьян реквизировались скот и лошади. В случае отказа крестьян платить контрибуцию начальник отряда собирал сходы, на которых объявлял: «Если в течение 2-х часов контрибуция не будет внесена и не будет составлен приговор о подчинении правительству, то неаккуратные плательщики будут расстреляны, а имущество их сожжено».
Те, кто первыми отказались от уплаты контрибуции, лишились своих домов, своего крова. Абрамовские палачи, не считаясь с тем, что в семьях есть дети, старики и старухи, сожгли в трех селах 61 дом. За явное неподчинение власти «верховного правителя», или, как его окрестили зиминские крестьяне, «верховного грабителя», Абрамов лично расстрелял в Зимино 35 человек, в том числе женщин, детей, стариков.
Накопившаяся ненависть к Колчаку и его порядкам переполнила всякую меру терпения.
— Где найти выход? — говорили зиминские крестьяне. — Как жить дальше?
Ответ на все эти вопросы дали большевики-подпольщики, жившие в Зимино... Питерские рабочие… объединившись в коммуну «Наш путь», организованно прибыли в с. Локоть Змеиногорского уезда.
С первых же дней коллектив коммуны развернул энергичную работу, показывая местным крестьянам преимущества общественного ведения сельского хозяйства. Но недолго довелось им работать в условиях только что установившейся Советской власти. Контрреволюционный переворот в мае—июне 1918 года нарушил мирную деятельность коммунаров и не дал собрать им первого урожая.
С приходом белогвардейцев начались массовые аресты...
Несмотря на всю осторожность в проводимой коммунистами агитации, начальникам карательных отрядов и колчаковской милиции все же стали поступать сведения о работе большевиков. Сельским старостам был направлен приказ: «Ввиду имеющихся сведений об организации большевиками в некоторых местностях хождения, предписываем немедленно установить по деревням наблюдения за деятельностью большевиков». А у начальника карательного отряда Власова крестьяне из села Рассказихи нашли документ, в котором говорилось: «Большевистские гнезда жечь, большевиков расстреливать, сочувствующих пороть и — в тюрьму».
Донесения колчаковцам поступали от кулацкой верхушки и разного рода прислужников, вроде служителей церкви, которые заботливо готовили для карателей и милиционеров списки большевиков, куда включались вообще непокорные крестьяне. В селе Фунтики (в пяти километрах от Топчихи) священник Данилов по приходе карательного отряда Абрамова подал списки на неугодных ему крестьян, сочувствующих большевизму. Без судебного разбирательства офицер собрал их на улице и на глазах у всех расстрелял.
Звериные повадки колчаковцев особенно усиливались, когда они терпели неудачи на Восточном фронте. В ходе войны добровольческие части Колчака под ударами Красной Армии стали постепенно убывать. А наиболее сознательные солдаты самовольно покидали колчаковский фронт, переходили на сторону Красной Армии или разъезжались по домам. Дезертирство в ряде мест приняло массовый характер, ибо солдаты все больше стали понимать, что Колчак несет «восстановление порядков хуже, чем царские, восстановление рабства рабочих и крестьян, порки, грабежа, надругательства офицеров и дворянчиков».
Все это вынудило Колчака искать пополнений в живой силе. С этой целью на Алтае, как и по всей Сибири, была объявлена мобилизация молодежи 1900—1901 годов рождения, еще не успевшей по-настоящему осознать революционных событий. Это была, по выражению В. И. Ленина, его последняя ставка, последний ресурс. В то же время Колчак опасался набора в армию фронтовиков, которые хорошо понимали, в кого надо стрелять и как кончать войну. В армии заставляли служить «мальчиков».
Объявленная мобилизация в колчаковскую армию вызвала у крестьян еще большее озлобление. На своих сходах они выносили одно постановление — не отдавать сыновей.
Офицерская плеть вновь с особой силой загуляла по спинам непокорных.
Зиминские большевики в связи с проводимой Колчаком мобилизацией развернули широкую агитацию среди новобранцев, в результате которой определенная часть крестьянской молодежи уклонялась от военной службы, другая же, прочувствовав на себе все тяготы службы, при первом удобном случае дезертировала.
В начале 1919 года вместе с другими новобранцами из Большой Речки был взят в колчаковскую армию Павел Чаузов, но, не прослужив и двух недель, дезертировал, так как, по его словам, «понял, чем пахнет колчаковщина и чем занимается». За собой Павел привел еще 5 человек... Возвратившись в родное село, они жили скрытно. Правительство, применяя суровые меры наказания к дезертирам, каждого обнаруженного в селе предавало военно-полевому суду; помимо этого, на родителей накладывались крупные денежные штрафы. Это вынуждало дезертиров временами скрываться в лесу, приспособив для жилья полуразвалившуюся избушку лесного сторожа.
Собравшись однажды поздним вечером, они завели разговор...
— Чтобы восстановить рабоче-крестьянскую власть, надо бороться, и бороться с оружием в руках… Из Барнаула «Колючий» мне сообщил, что в Бобровке колчаковские милиционеры обменивают патроны на самогон. А в Бийске есть возможность обменять коней на винтовки...
Каратели установили строжайшую слежку за командиром отряда. Несколько раз арестовывали его семью, пороли мать, отца, жену...
Отрядов, подобных чаузовскому, разбросанных по обширной территории Сибири, были сотни. …колчаковская печать уже зимой требовала от правительства немедленной, самой жестокой расправы с партизанскими отрядами до наступления весны.
«Пройдет 2—3 месяца, — писала Томская белогвардейская газета, — и борьба может стать невозможной...
Примкнут все недовольные, — а их много, — взбунтуется деревня, и борьба с ними окажется очень тяжелой...»
Но начавшееся движение невозможно было подавить даже самыми зверскими методами карательной политики Колчака.
Между тем к весне 1919 года количество дезертиров из колчаковской армии возросло. В начале марта только в Зимино группами и поодиночке их прибыло до двух десятков, в большинстве своем они твердо встали на сторону пролетарской революции и осторожно искали подпольную большевистскую организацию...
10 мая. По-весеннему теплый солнечный день. На пристани Легостаево под плач женщин и проклятия стариков колчаковцами проводилась очередная отправка призывников в армию. Матери и сестры со слезами на глазах прощались с новобранцами. Всюду были слышны рыдания.
Вдруг на пригорке появился… Чаузов. Он обратился к новобранцам со страстной речью: «Братцы! Куда вы идете? Неужели хотите служить кровопийцам? Идите в партизаны!»
Подскочивший милиционер не дал договорить Павлу, хотел схватить его, но Чаузов выстрелом из нагана наповал убил колчаковца. Другого, бежавшего на помощь первому, он ранил и скрылся в толпе.
Выступление Павла оказало свое воздействие: часть новобранцев исчезла с парохода.
…Чаузова поймать не удалось. Поддерживаемый населением, среди которого он пользовался славой избавителя от карателей, Павел оставался неуловимым.
Чуя шаткость своего положения, карательный отряд Абрамова, разъезжая по селам, стал все больше и больше притеснять родителей дезертиров...
Каратели Абрамова в поисках отряда Чаузова метались из одного села в другое, искали они и дезертиров. Первого августа Абрамов появился в Зимино, где учинил зверскую расправу над мирным населением. Согнав на площадь всех зиминцев — и старых и малых, — он охрипшим от постоянных попоек голосом кричал:
— Говорите! Кто здесь большевики? Кто дезертиры?
Толпа молчала.
— A-а, молчите? — надрывался палач. — Всех изобью! Как собак постреляю!
Отцы и матери призывников, не явившихся по объявленной Колчаком мобилизации, ложились под плеть. Колчаковец-милиционер срывает одежду с женщины, двое валят ее на землю и начинают хлестать — зло, надсадно, с потягом. Выводят старика, бросают его на землю. Свистит шомпол.
Отвернулись, потупили головы мужики. Стыдно друг другу смотреть в глаза.
Схвачен Иван Царев — брат подпольщика, молодой паренек лет семнадцати. Его порют особенно долго.
— Говори, кто большевики?
Шомпола изодрали все тело, обильно политы кровью обрывки ситцевой рубашки. Иван побелел, но нашел в себе силы вымолвить: «Нет... не выдам... не...» Хлынувшая из носа и рта кровь залила последнее слово. Царев потерял сознание.
Так ничего и не добился Абрамов от зиминцев.
Совершенное колчаковцами в Зимино преступление ускорило открытое вооруженное выступление...
«Горсть смелых в количестве 30 человек при 9-ти винтовках во главе с Брусенцевым, Чаузовым и Жоговым в 10 часов дня влетела в село Зимино и подняла красное знамя», — так извещал первый номер печатного органа Штаба — «Известия»...
Отдельные отряды карателей полковников Полякова, Хмелевского и капитана Харченко несколько раз пытались разбить повстанцев, при этом зверски издеваясь над мирным населением...
9 августа вновь началось наступление на Чистюньку... Противник был вооружен пулеметами. Партизаны геройски отстаивали село, дважды бросались на врага в атаку. Но несмолкаемые пулеметные очереди заставили повстанцев отступить, потеряв 60 человек убитыми.
Ворвавшись в село, колчаковцы стали искать большевиков и им сочувствующих, а не найдя их, выгнали все население на улицу и подожгли 6 домов. Затем, узнав о подходе двух (Осколковского и Легостаевского) партизанских отрядов, спешивших на помощь повстанцам, белогвардейцы быстро оставили Чистюньку и спешным маршем направились через Калманку и Барнаул.
На другой день, на рассвете, в штабе было получено донесение, что крупные карательные отряды, развернув наступление, смяли партизан и ворвались в Усть-Пристань. Штаб белых расположился у купца Шестакова... Началась зверская расправа с захваченными в селе повстанцами. На купеческом дворе их расстреливали, вешали...
В разгар восстания 13 августа 1919 года в Чистюньке собрался съезд представителей 36 селений Барнаульского и Бийского уездов...
Серьезный характер приняло обсуждение вопроса о религии... Колчаковская печать, играя на религиозных верованиях тогдашнего сибирского крестьянства, пыталась противопоставить религию Советам, пугала тем, что большевики запрещают молиться, крестить детей, закрывают церкви и т. д. Эти сообщения колчаковских газет не могли, понятно, не беспокоить деревенское население. Но решение, принятое съездом, удовлетворило тогда всех: «Кто хочет совершать обряды по-граждански, тот может записываться в Совете в метрические книги, а кто хочет по-старому, тот может идти к священнику»...
Наступление колчаковских войск развертывалось стремительно. 16 августа из Барнаула вышел со свежими силами отряд Харченко, в котором насчитывалось около 800 человек с 10 пулеметами и 4 артиллерийскими орудиями. Ему, конечно, не представляло никакой трудности разгромить мелкие отряды повстанцев близлежащих от Барнаула селений — Рассказихи и Васино, зверски расправиться с ними и превратить села в сплошное пожарище...
25 августа отряд Хмелевского захватил Усть-Пристань, где, наводя «порядок», трех повстанцев повесил, 17 — расстрелял, многих заживо сжег в домах...
Два эскадрона белых захватили и подожгли деревню Фунтики... Эскадроны «голубых улан» уже взяли Чистюньку. В этот же день колчаковцы ворвались в Зимино, но были оттуда выбиты. На другой день, 23 августа, они вновь повели наступление. Находящийся в селе отряд зиминцев имел всего лишь сорок винтовок и был вынужден с боем отходить... Сотни жителей Зимино отступали вместе с отрядом и штабом...
В опустевшем селе колчаковцы рыскали из дома в дом, хватая на подводы крестьянское имущество и продовольствие. Затем каратели подожгли село. Горело более 100 домов, горели амбары с хлебом, надворные постройки, скирды сена — все нажитое крестьянским трудом превратилось в пепел...
Свою злобу колчаковцы вымещали на мирных жителях сел. Захватив Легостаево (Володарское), Белово, Колпаково (Топчихинского района), каратели учинили жестокую расправу над крестьянами...
Трудность продвижения на Боровское заключалась в том, что нужно было пересечь линию железной дороги Барнаул—Семипалатинск, контролируемую атаманом Анненковым. По ней то и дело курсировали бронепоезда и вагоны с черной эмблемой смерти. Хватали и садили в вагоны без разбора, по малейшему подозрению, по доносу и даже по личным счетам. И никто из попавших в эти вагоны не оставался в живых...
Алейские (зиминские) полки… вели успешные бои между Алтайской железной дорогой и Обью. Они освобождали одно село за другим...
«Смрадной чумой пронеслись здесь карательные отряды, — вспоминает Архипов. — Черные, обгорелые остовы домов и братские могилы хранили тела расстрелянных, повешенных и замученных».
Весть о подходе партизан молниеносно донеслась до Зимино. Все село, от мала до велика, пошло навстречу своим освободителям. С переполненным чувством радости была эта встреча.
Установив режим репрессий и террора, колчаковское правительство повело наступление на экономические завоевания трудящихся Алтая. Необычайно увеличился налоговый гнет, который приводил к полному разорению крестьянства. На пользу «возрождения России» колчаковская военная диктатура выколачивала разного рода «пожертвования», накладывала контрибуции — не только денежные, но и продовольственные. «Взыскиваются недоимки за 1915—1918 годы, — сообщало Сибирское бюро ЦК РКП (б), — взыскание налогов сопровождается поркой, арестами и даже расстрелами».
На экономическом положении народа тяжело отражалось и то, что колчаковская агентура — спекулянты, представители разного рода коопераций — разъезжали по селам и обманом скупали оставшийся и еще не отобранный у крестьян хлеб, оплачивая его колчаковскими деньгами. В то же время цены на товары широкого потребления спекулянтами были предельно взвинчены, так что на деньги, вырученные за целый воз хлеба, почти ничего нельзя было купить.
[Читать далее]Таким образом, крестьяне на собственном опыте убеждались, к чему приводит политика колчаковского правительства...
Обездоленные и доведенные до отчаяния, рабочие и крестьяне нередко стали оказывать военное сопротивление колчаковским властям. И уже в начале 1919 года Сибирское бюро ЦК РКП (б) отмечало, что «восстания, подавленные в одном месте, вспыхивают в других местах».
Для поддержания установленного Колчаком порядка, для подавления вооруженных восстаний и выколачивания налогов с крестьян были снаряжены специальные карательные отряды, отличающиеся особой жестокостью и состоящие из кулацких сынков и подонков городской буржуазии, ибо колчаковские милиционеры на местах одни уже не справлялись со своими обязанностями.
Первыми жертвами карательных отрядов были села, расположенные вблизи железнодорожных магистралей Барнаул—Семипалатинск и Барнаул—Бийск.
С осени 1918 года в районе села Зимино свирепствовал карательный отряд прапорщика Абрамова. За короткий период в Зимино, Чистюньке и Усть-Алейске он награбил и отправил в Барнаул в порядке «пожертвования» около сотни подвод разного крестьянского имущества. Здесь было все: шубы, валенки, масло, хлеб, птица. У крестьян реквизировались скот и лошади. В случае отказа крестьян платить контрибуцию начальник отряда собирал сходы, на которых объявлял: «Если в течение 2-х часов контрибуция не будет внесена и не будет составлен приговор о подчинении правительству, то неаккуратные плательщики будут расстреляны, а имущество их сожжено».
Те, кто первыми отказались от уплаты контрибуции, лишились своих домов, своего крова. Абрамовские палачи, не считаясь с тем, что в семьях есть дети, старики и старухи, сожгли в трех селах 61 дом. За явное неподчинение власти «верховного правителя», или, как его окрестили зиминские крестьяне, «верховного грабителя», Абрамов лично расстрелял в Зимино 35 человек, в том числе женщин, детей, стариков.
Накопившаяся ненависть к Колчаку и его порядкам переполнила всякую меру терпения.
— Где найти выход? — говорили зиминские крестьяне. — Как жить дальше?
Ответ на все эти вопросы дали большевики-подпольщики, жившие в Зимино... Питерские рабочие… объединившись в коммуну «Наш путь», организованно прибыли в с. Локоть Змеиногорского уезда.
С первых же дней коллектив коммуны развернул энергичную работу, показывая местным крестьянам преимущества общественного ведения сельского хозяйства. Но недолго довелось им работать в условиях только что установившейся Советской власти. Контрреволюционный переворот в мае—июне 1918 года нарушил мирную деятельность коммунаров и не дал собрать им первого урожая.
С приходом белогвардейцев начались массовые аресты...
Несмотря на всю осторожность в проводимой коммунистами агитации, начальникам карательных отрядов и колчаковской милиции все же стали поступать сведения о работе большевиков. Сельским старостам был направлен приказ: «Ввиду имеющихся сведений об организации большевиками в некоторых местностях хождения, предписываем немедленно установить по деревням наблюдения за деятельностью большевиков». А у начальника карательного отряда Власова крестьяне из села Рассказихи нашли документ, в котором говорилось: «Большевистские гнезда жечь, большевиков расстреливать, сочувствующих пороть и — в тюрьму».
Донесения колчаковцам поступали от кулацкой верхушки и разного рода прислужников, вроде служителей церкви, которые заботливо готовили для карателей и милиционеров списки большевиков, куда включались вообще непокорные крестьяне. В селе Фунтики (в пяти километрах от Топчихи) священник Данилов по приходе карательного отряда Абрамова подал списки на неугодных ему крестьян, сочувствующих большевизму. Без судебного разбирательства офицер собрал их на улице и на глазах у всех расстрелял.
Звериные повадки колчаковцев особенно усиливались, когда они терпели неудачи на Восточном фронте. В ходе войны добровольческие части Колчака под ударами Красной Армии стали постепенно убывать. А наиболее сознательные солдаты самовольно покидали колчаковский фронт, переходили на сторону Красной Армии или разъезжались по домам. Дезертирство в ряде мест приняло массовый характер, ибо солдаты все больше стали понимать, что Колчак несет «восстановление порядков хуже, чем царские, восстановление рабства рабочих и крестьян, порки, грабежа, надругательства офицеров и дворянчиков».
Все это вынудило Колчака искать пополнений в живой силе. С этой целью на Алтае, как и по всей Сибири, была объявлена мобилизация молодежи 1900—1901 годов рождения, еще не успевшей по-настоящему осознать революционных событий. Это была, по выражению В. И. Ленина, его последняя ставка, последний ресурс. В то же время Колчак опасался набора в армию фронтовиков, которые хорошо понимали, в кого надо стрелять и как кончать войну. В армии заставляли служить «мальчиков».
Объявленная мобилизация в колчаковскую армию вызвала у крестьян еще большее озлобление. На своих сходах они выносили одно постановление — не отдавать сыновей.
Офицерская плеть вновь с особой силой загуляла по спинам непокорных.
Зиминские большевики в связи с проводимой Колчаком мобилизацией развернули широкую агитацию среди новобранцев, в результате которой определенная часть крестьянской молодежи уклонялась от военной службы, другая же, прочувствовав на себе все тяготы службы, при первом удобном случае дезертировала.
В начале 1919 года вместе с другими новобранцами из Большой Речки был взят в колчаковскую армию Павел Чаузов, но, не прослужив и двух недель, дезертировал, так как, по его словам, «понял, чем пахнет колчаковщина и чем занимается». За собой Павел привел еще 5 человек... Возвратившись в родное село, они жили скрытно. Правительство, применяя суровые меры наказания к дезертирам, каждого обнаруженного в селе предавало военно-полевому суду; помимо этого, на родителей накладывались крупные денежные штрафы. Это вынуждало дезертиров временами скрываться в лесу, приспособив для жилья полуразвалившуюся избушку лесного сторожа.
Собравшись однажды поздним вечером, они завели разговор...
— Чтобы восстановить рабоче-крестьянскую власть, надо бороться, и бороться с оружием в руках… Из Барнаула «Колючий» мне сообщил, что в Бобровке колчаковские милиционеры обменивают патроны на самогон. А в Бийске есть возможность обменять коней на винтовки...
Каратели установили строжайшую слежку за командиром отряда. Несколько раз арестовывали его семью, пороли мать, отца, жену...
Отрядов, подобных чаузовскому, разбросанных по обширной территории Сибири, были сотни. …колчаковская печать уже зимой требовала от правительства немедленной, самой жестокой расправы с партизанскими отрядами до наступления весны.
«Пройдет 2—3 месяца, — писала Томская белогвардейская газета, — и борьба может стать невозможной...
Примкнут все недовольные, — а их много, — взбунтуется деревня, и борьба с ними окажется очень тяжелой...»
Но начавшееся движение невозможно было подавить даже самыми зверскими методами карательной политики Колчака.
Между тем к весне 1919 года количество дезертиров из колчаковской армии возросло. В начале марта только в Зимино группами и поодиночке их прибыло до двух десятков, в большинстве своем они твердо встали на сторону пролетарской революции и осторожно искали подпольную большевистскую организацию...
10 мая. По-весеннему теплый солнечный день. На пристани Легостаево под плач женщин и проклятия стариков колчаковцами проводилась очередная отправка призывников в армию. Матери и сестры со слезами на глазах прощались с новобранцами. Всюду были слышны рыдания.
Вдруг на пригорке появился… Чаузов. Он обратился к новобранцам со страстной речью: «Братцы! Куда вы идете? Неужели хотите служить кровопийцам? Идите в партизаны!»
Подскочивший милиционер не дал договорить Павлу, хотел схватить его, но Чаузов выстрелом из нагана наповал убил колчаковца. Другого, бежавшего на помощь первому, он ранил и скрылся в толпе.
Выступление Павла оказало свое воздействие: часть новобранцев исчезла с парохода.
…Чаузова поймать не удалось. Поддерживаемый населением, среди которого он пользовался славой избавителя от карателей, Павел оставался неуловимым.
Чуя шаткость своего положения, карательный отряд Абрамова, разъезжая по селам, стал все больше и больше притеснять родителей дезертиров...
Каратели Абрамова в поисках отряда Чаузова метались из одного села в другое, искали они и дезертиров. Первого августа Абрамов появился в Зимино, где учинил зверскую расправу над мирным населением. Согнав на площадь всех зиминцев — и старых и малых, — он охрипшим от постоянных попоек голосом кричал:
— Говорите! Кто здесь большевики? Кто дезертиры?
Толпа молчала.
— A-а, молчите? — надрывался палач. — Всех изобью! Как собак постреляю!
Отцы и матери призывников, не явившихся по объявленной Колчаком мобилизации, ложились под плеть. Колчаковец-милиционер срывает одежду с женщины, двое валят ее на землю и начинают хлестать — зло, надсадно, с потягом. Выводят старика, бросают его на землю. Свистит шомпол.
Отвернулись, потупили головы мужики. Стыдно друг другу смотреть в глаза.
Схвачен Иван Царев — брат подпольщика, молодой паренек лет семнадцати. Его порют особенно долго.
— Говори, кто большевики?
Шомпола изодрали все тело, обильно политы кровью обрывки ситцевой рубашки. Иван побелел, но нашел в себе силы вымолвить: «Нет... не выдам... не...» Хлынувшая из носа и рта кровь залила последнее слово. Царев потерял сознание.
Так ничего и не добился Абрамов от зиминцев.
Совершенное колчаковцами в Зимино преступление ускорило открытое вооруженное выступление...
«Горсть смелых в количестве 30 человек при 9-ти винтовках во главе с Брусенцевым, Чаузовым и Жоговым в 10 часов дня влетела в село Зимино и подняла красное знамя», — так извещал первый номер печатного органа Штаба — «Известия»...
Отдельные отряды карателей полковников Полякова, Хмелевского и капитана Харченко несколько раз пытались разбить повстанцев, при этом зверски издеваясь над мирным населением...
9 августа вновь началось наступление на Чистюньку... Противник был вооружен пулеметами. Партизаны геройски отстаивали село, дважды бросались на врага в атаку. Но несмолкаемые пулеметные очереди заставили повстанцев отступить, потеряв 60 человек убитыми.
Ворвавшись в село, колчаковцы стали искать большевиков и им сочувствующих, а не найдя их, выгнали все население на улицу и подожгли 6 домов. Затем, узнав о подходе двух (Осколковского и Легостаевского) партизанских отрядов, спешивших на помощь повстанцам, белогвардейцы быстро оставили Чистюньку и спешным маршем направились через Калманку и Барнаул.
На другой день, на рассвете, в штабе было получено донесение, что крупные карательные отряды, развернув наступление, смяли партизан и ворвались в Усть-Пристань. Штаб белых расположился у купца Шестакова... Началась зверская расправа с захваченными в селе повстанцами. На купеческом дворе их расстреливали, вешали...
В разгар восстания 13 августа 1919 года в Чистюньке собрался съезд представителей 36 селений Барнаульского и Бийского уездов...
Серьезный характер приняло обсуждение вопроса о религии... Колчаковская печать, играя на религиозных верованиях тогдашнего сибирского крестьянства, пыталась противопоставить религию Советам, пугала тем, что большевики запрещают молиться, крестить детей, закрывают церкви и т. д. Эти сообщения колчаковских газет не могли, понятно, не беспокоить деревенское население. Но решение, принятое съездом, удовлетворило тогда всех: «Кто хочет совершать обряды по-граждански, тот может записываться в Совете в метрические книги, а кто хочет по-старому, тот может идти к священнику»...
Наступление колчаковских войск развертывалось стремительно. 16 августа из Барнаула вышел со свежими силами отряд Харченко, в котором насчитывалось около 800 человек с 10 пулеметами и 4 артиллерийскими орудиями. Ему, конечно, не представляло никакой трудности разгромить мелкие отряды повстанцев близлежащих от Барнаула селений — Рассказихи и Васино, зверски расправиться с ними и превратить села в сплошное пожарище...
25 августа отряд Хмелевского захватил Усть-Пристань, где, наводя «порядок», трех повстанцев повесил, 17 — расстрелял, многих заживо сжег в домах...
Два эскадрона белых захватили и подожгли деревню Фунтики... Эскадроны «голубых улан» уже взяли Чистюньку. В этот же день колчаковцы ворвались в Зимино, но были оттуда выбиты. На другой день, 23 августа, они вновь повели наступление. Находящийся в селе отряд зиминцев имел всего лишь сорок винтовок и был вынужден с боем отходить... Сотни жителей Зимино отступали вместе с отрядом и штабом...
В опустевшем селе колчаковцы рыскали из дома в дом, хватая на подводы крестьянское имущество и продовольствие. Затем каратели подожгли село. Горело более 100 домов, горели амбары с хлебом, надворные постройки, скирды сена — все нажитое крестьянским трудом превратилось в пепел...
Свою злобу колчаковцы вымещали на мирных жителях сел. Захватив Легостаево (Володарское), Белово, Колпаково (Топчихинского района), каратели учинили жестокую расправу над крестьянами...
Трудность продвижения на Боровское заключалась в том, что нужно было пересечь линию железной дороги Барнаул—Семипалатинск, контролируемую атаманом Анненковым. По ней то и дело курсировали бронепоезда и вагоны с черной эмблемой смерти. Хватали и садили в вагоны без разбора, по малейшему подозрению, по доносу и даже по личным счетам. И никто из попавших в эти вагоны не оставался в живых...
Алейские (зиминские) полки… вели успешные бои между Алтайской железной дорогой и Обью. Они освобождали одно село за другим...
«Смрадной чумой пронеслись здесь карательные отряды, — вспоминает Архипов. — Черные, обгорелые остовы домов и братские могилы хранили тела расстрелянных, повешенных и замученных».
Весть о подходе партизан молниеносно донеслась до Зимино. Все село, от мала до велика, пошло навстречу своим освободителям. С переполненным чувством радости была эта встреча.