Белый генерал Головин о Керенском
Из книги Николая Николаевича Головина «Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.».
21 (8) июля кн. Львов ушел, уступив место А. Ф. Керенскому. Последний понимал, на что идет, о чем свидетельствуют его слова, сказанные журналистам тотчас же по возвращении его из Действующей Армии, после неудачного ее наступления. «Главной задачей настоящего времени, — говорил он, — исключительного по тяжести событий, является концентрация и единство власти... Опираясь на доверие широких народных масс и армии, правительство спасет Россию и скует ее единство кровью и железом, если доводов разума, чести и совести окажется недостаточно...»
[Читать далее]Первые шаги Керенского проникнуты некоторой энергией. На следующий же день после ухода кн. Львова он потребовал от Исп. комит. Совета солд. и раб. депутатов признания «неограниченных полномочий для восстановления организации и дисциплины в Армии». Затем посыпался целый дождь репрессивных мер в тылу и на фронте. Большевики попрятались; населению было приказано выдать оружие. Кронштадт, представлявший собою всё время самый опасный очаг мятежа, принужден был выдать своих вождей. На фронте введена смертная казнь. «Краса и гордость революции», Балтийский флот приведен в некоторую субординацию. Многие из большевицких газет закрыты; введена военная цензура и произведено много арестов. Невский проспект увидел демонстрацию явно контрреволюционного характера: торжественные церковные похороны убитых казаков, подавлявших июльское восстание Петроградского гарнизона, и на этих похоронах присутствовало всё Правительство с Керенским во главе. «Диктатурой пахло в воздухе», — так оканчивает перечисление всех вышеуказанных мер П. Н. Милюков, очень строго относящийся к Керенскому и склонный видеть в нем главную причину всех дальнейших печальных событий нашей революции.
Вот характеристика, которую дает тот же П. Н. Милюков Керенскому в его диктаторской роли: «Он (Керенский) говаривал, что масса не умеет признавать власть «в пиджаке». Он облекся во френч и очень быстро усвоил себе Наполеоновские позы, повелительный тон, не допускающий возражений, гремящий голос, переходивший в нервический крик при попытке сопротивления, отрывистую речь в распоряжениях и торжественные карамзинские периоды в декларациях». …Керенский лишь «казался» таким человеком, который требовался. Он оказался много, много меньше той роли, которая на него выпадала...
Мог ли рассчитывать Керенский… «опираться на доверие широких народных масс и армии», как он говорил… журналистам.
Многомиллионное крестьянство ждало земли; откладывание разрешения аграрного вопроса до Учредительного Собрания, идея которого вовсе не была близка сердцу крестьянина, не давало ему положительного ответа, поэтому всякая политическая партия, которая сулила ему немедленное же утверждение земли за ним, неминуемо привлекала его на свою сторону. Такую политику и вели большевики. Стало быть, если Керенский в области аграрного вопроса останется на прежней «непредрешенской» позиции Временного правительства кн. Львова, он не может приобрести доверие крестьянских масс.
Доверие армии! Но армия к этому времени уже расслоилась на два лагеря, и приходилось выбирать между ними. Рассчитывать на доверие солдат не приходилось, т. к. солдатская масса жаждала окончания войны. Нужно было идти в офицерский лагерь. Но там доверие к Временному правительству было уже подорвано, и там подрастали свои военные вожди; конкурировать с ними не приходилось.
Таким образом, положение Керенского по существу дела было безнадежное…
Керенский решил осуществлять диктатуру, опираясь на советы. Но… оборонческие социалистические партии, составлявшие в них большинство, были осуждены на потерю влияния на массы, которые всё сильнее привлекали в свой лагерь… большевики. Таким образом, Керенский не обретал этим методом реальной силы для осуществления сильной и полной власти. Тем более что подобная политика возбуждала против него либеральные партии, в основе требований которых по существу дела лежал разгон советов, комитетов и тому подобных организаций. Политика Керенского могла вызвать только растущую враждебность друг к другу в обоих политических лагерях: либеральном и социалистическом. Личные же свойства Керенского усугубляли подобный эффект. Он уступал то одной, то другой стороне, прикрывая внутреннее противоречие своей политики звонкой фразой. В этом отношении характерны его две речи, произнесенные в один и тот же день (17 (4) августа) перед двумя собраниями.
В министерстве внутренних дел он говорил, что «слишком много невежества и слишком мало опыта оказалось в том свободном народе» и что «всё, что мешает» правительству в его работе по осуществлению твердой власти, он будет считать «реакцией и контрреволюцией, какими бы... демагогическими взглядами... оно ни прикрывалось».
Увы, переехав из министерства в Смольный в новое помещение Исполн. комитета (Совета солд. и рабоч. депутатов) министр-председатель стал указывать контрреволюцию в ином месте и направил свои угрозы по другому адресу.
Не решаясь сделать выбор ни туда, ни сюда, Керенский для сохранения собственной власти балансировал между обеими сторонами.
...
Получив приказание о движении к Петрограду, генерал Краснов тотчас же отдал распоряжение стянуть по жел. дороге разбросанные части своего корпуса к Луге… откуда идти к Петрограду походом...
Но генерал Черемисов отменил распоряжение генерала Краснова, чем сделал немедленное движение всего 3-го конного корпуса на Петроград невозможным. Как только ген. Краснов узнал об отмене своего распоряжения, он сейчас же поехал в Псков для того, чтобы лично объясниться с Главнокомандующим Северного фронта. Он приехал к генералу Черемисову к 3 часам ночи на 8 ноября (26 октября), т. е. как раз тогда, когда защита Зимнего дворца переживала свои последние минуты. К этому времени генерал Черемисов уже имел объяснение с прибывшим в Псков Керенским. По словам последнего, Черемисов «не скрыл», что в его намерения вовсе не входит в чем-нибудь связывать свое будущее с судьбою обреченного Правительства. Он не только отказал в какой-либо помощи, но посоветовал Керенскому скорее уехать из Пскова.
Генералу Краснову Черемисов подтвердил свои распоряжения. На недоуменный вопрос ген. Краснова, как примирить это с приказанием Верховного Главнокомандующего Керенского — 3-му конному корпусу наступать на Петроград — ген. Черемисов ответил: «Временного правительства нет, оно разогнано в Петрограде большевиками, Верховный Главнокомандующий скрылся неизвестно куда, и вам надлежит исполнять мои приказания, как главнокомандующего».
Уходя от Черемисова, ген. Краснов узнал, что первый утаил от него, что Керенский находится тут же, в Пскове, и хочет видеть Краснова.
Скрепя сердце и подавляя в себе «гадливое отвращение», записывает в своих воспоминаниях ген. Краснов, пошел он на зов Керенского. Он шел «не к Керенскому», а к Родине, которая «не сумела найти вождя способнее...». Он хотел «исполнить присягу».
«Я доложил, — пишет далее Краснов, — что не только нет корпуса, но нет и дивизии; части разбросаны по всему Северо-Западу России, и их надо раньше собрать: двигаться малыми частями безумие». «Пустяки, — ответил Керенский, — вся Армия стоит за мной, я сам поведу ее, и за мной пойдут все...» «Вы получите все ваши части, — сказал находившийся с Керенским генерал-квартирмейстер Штаба Северного фронта Барановский (бывший перед этим начальником военной канцелярии Керенского), — не только 1-ю Донскую, но и Уссурийскую; кроме того, 37-ю пех. дивизию», 1-ю Кавалерийскую, весь 18-й армейский корпус...»
Ген. Краснов… предупредил Керенского, что последний глубоко ошибается, думая о своей популярности. «Ваше имя непопулярно», — постоянно повторяется, как припев, в его разговорах с Керенским в последующие дни. Во время одного из таких разговоров на предложение Керенского «поговорить с Казачьим Комитетом», ген. Краснов ответил, что после Корниловской и Калединской историй имя Керенского непопулярно среди казаков. Когда Керенский все-таки исполнил свое намерение и говорил с казаками, из рядов слушателей раздавались крики: «Хотите в крови нашей захлебнуться... по колена в крови ходить будете». Был и такой случай: вызванный для доклада сотник Карташев не хотел пожать поданной ему Керенским руки и сказал: «Извините меня, я подать вам руки не могу, я — Корниловец». «Таких Корниловцев, — замечает ген. Краснов, — была едва не половина отряда».
Непонимание Керенским действительного положения вещей являлось вполне искренним... Привыкшие в Царское время исключительно к революционной деятельности, т. е. к разрушению и критике, они не смогли, конечно, сразу же после марта 1917 года измениться. А между тем они стали как бы правительственной партией, что требовало от них творчества... Керенский, так же как и его товарищи по партии социалисты-революционеры, с присущим им узким партийным фанатизмом, не заметили, что первые волны революции, вынесшие их на своих гребнях, сменились теперь новыми волнами...
Непонимание того, что происходит, доходило у Керенского до такой степени, что принимало даже комический характер. Так, например, при подходе к Гатчине эшелона с казаками, с которым ехали сам Керенский и ген. Краснов, первый торжественно возвел ген. Краснова в сан командующего армиею, идущей на Петроград. «Командующий армией и две роты, — саркастически замечает Краснов, — всего 700 всадников, а если придется спешить — всего 466 человек...»
В такой силе и осталась «армия» ген. Краснова. Ни одна из частей, обещанных Керенским и Барановским, к Краснову не присоединилась...
«Идти с этими силами на Петроград, — говорит генерал Краснов, — было не «безумство храбрых», а просто глупость». Не дождавшись до поздней ночи 9 ноября (27 октября) никаких подкреплений, казаки, бывшие с Красновым, стали роптать. «Это обман... Это опять такая же авантюра, как в Корниловские дни... на казачьих спинах хотят играть... говорили, идет пехота, а где же пехота...»
Казаки Краснова тоже не горели желанием драться за Керенского. Вечером 9 ноября (27 октября) к Краснову пришла делегация от его казаков с просьбой арестовать Керенского. Когда Краснов отказал ей, сказав, что «казаки никогда не были предателями», то делегация просила по крайней мере «не допускать Керенского близко к отряду».
«Зачем вы допускаете сюда Керенского, — говорил Краснову Савинков, приехавший из Петрограда, — ...казаки спасут Россию от большевиков, но спасителем себя выставит Керенский, и этот недостойный человек станет снова кумиром толпы...»
Столь же отрицательно относилось к личности Керенского, как мы знаем, и офицерство. Это сразу же выразилось в том, что офицеры Гатчинского гарнизона, уговаривавшие солдат не выступать против казаков Краснова, прислали к последнему делегацию, которая говорила: «Керенский всем мешает. Его не любят и за ним не пойдут. Лучше было бы, если Вы взяли всю эту работу на себя, арестовали Керенского и стали бы во главе движения».
В этих словах слышатся первые ноты того лейтмотива, который станет впоследствии главнокомандующим в контрреволюционном движении. Это — отвращение рядового офицерства ко всякому роду политических деятелей и доверие только к военачальникам. Это будет иметь крупные следствия, являющиеся характерными для Русского контрреволюционного движения, а именно то, что его действительными вождями могли стать только военачальники.
В ноябрьские дни это отвращение рядового офицерства к политике выразилось в ненависти к личности Керенского...
Настроение в отряде Краснова стало заметно ухудшаться. «Большевицкие агитаторы, — пишет Савинков, — доказывали казакам, что большевики и казаки — братья и служат одной и той же цели, ибо те и другие прежде всего желают, чтобы Керенский сложил с себя полномочия... С этой пропагандой было невозможно бороться: в Царском Селе было несколько тысяч гарнизона: в этой вооруженной толпе тонула горсть казаков Краснова».
Вечером 12 ноября (30 октября), после целого дня боя, несмотря на тактический успех, Краснов отвел свой отряд к Гатчине. Ясно было видно, что казаки драться больше не хотят. С отступлением в Гатчину разложение в отряде Краснова пошло уже быстрым темпом. Казачьи комитеты вступили в переговоры с большевиками...
Как только ген. Краснов узнал, что казаки договариваются о выдаче Керенского, он дал последнему возможность бежать.
Таков почти комический конец, завершивший попытку самого главы Временного правительства вырвать из рук большевиков захваченный ими в Петрограде аппарат центральной власти.
21 (8) июля кн. Львов ушел, уступив место А. Ф. Керенскому. Последний понимал, на что идет, о чем свидетельствуют его слова, сказанные журналистам тотчас же по возвращении его из Действующей Армии, после неудачного ее наступления. «Главной задачей настоящего времени, — говорил он, — исключительного по тяжести событий, является концентрация и единство власти... Опираясь на доверие широких народных масс и армии, правительство спасет Россию и скует ее единство кровью и железом, если доводов разума, чести и совести окажется недостаточно...»
[Читать далее]Первые шаги Керенского проникнуты некоторой энергией. На следующий же день после ухода кн. Львова он потребовал от Исп. комит. Совета солд. и раб. депутатов признания «неограниченных полномочий для восстановления организации и дисциплины в Армии». Затем посыпался целый дождь репрессивных мер в тылу и на фронте. Большевики попрятались; населению было приказано выдать оружие. Кронштадт, представлявший собою всё время самый опасный очаг мятежа, принужден был выдать своих вождей. На фронте введена смертная казнь. «Краса и гордость революции», Балтийский флот приведен в некоторую субординацию. Многие из большевицких газет закрыты; введена военная цензура и произведено много арестов. Невский проспект увидел демонстрацию явно контрреволюционного характера: торжественные церковные похороны убитых казаков, подавлявших июльское восстание Петроградского гарнизона, и на этих похоронах присутствовало всё Правительство с Керенским во главе. «Диктатурой пахло в воздухе», — так оканчивает перечисление всех вышеуказанных мер П. Н. Милюков, очень строго относящийся к Керенскому и склонный видеть в нем главную причину всех дальнейших печальных событий нашей революции.
Вот характеристика, которую дает тот же П. Н. Милюков Керенскому в его диктаторской роли: «Он (Керенский) говаривал, что масса не умеет признавать власть «в пиджаке». Он облекся во френч и очень быстро усвоил себе Наполеоновские позы, повелительный тон, не допускающий возражений, гремящий голос, переходивший в нервический крик при попытке сопротивления, отрывистую речь в распоряжениях и торжественные карамзинские периоды в декларациях». …Керенский лишь «казался» таким человеком, который требовался. Он оказался много, много меньше той роли, которая на него выпадала...
Мог ли рассчитывать Керенский… «опираться на доверие широких народных масс и армии», как он говорил… журналистам.
Многомиллионное крестьянство ждало земли; откладывание разрешения аграрного вопроса до Учредительного Собрания, идея которого вовсе не была близка сердцу крестьянина, не давало ему положительного ответа, поэтому всякая политическая партия, которая сулила ему немедленное же утверждение земли за ним, неминуемо привлекала его на свою сторону. Такую политику и вели большевики. Стало быть, если Керенский в области аграрного вопроса останется на прежней «непредрешенской» позиции Временного правительства кн. Львова, он не может приобрести доверие крестьянских масс.
Доверие армии! Но армия к этому времени уже расслоилась на два лагеря, и приходилось выбирать между ними. Рассчитывать на доверие солдат не приходилось, т. к. солдатская масса жаждала окончания войны. Нужно было идти в офицерский лагерь. Но там доверие к Временному правительству было уже подорвано, и там подрастали свои военные вожди; конкурировать с ними не приходилось.
Таким образом, положение Керенского по существу дела было безнадежное…
Керенский решил осуществлять диктатуру, опираясь на советы. Но… оборонческие социалистические партии, составлявшие в них большинство, были осуждены на потерю влияния на массы, которые всё сильнее привлекали в свой лагерь… большевики. Таким образом, Керенский не обретал этим методом реальной силы для осуществления сильной и полной власти. Тем более что подобная политика возбуждала против него либеральные партии, в основе требований которых по существу дела лежал разгон советов, комитетов и тому подобных организаций. Политика Керенского могла вызвать только растущую враждебность друг к другу в обоих политических лагерях: либеральном и социалистическом. Личные же свойства Керенского усугубляли подобный эффект. Он уступал то одной, то другой стороне, прикрывая внутреннее противоречие своей политики звонкой фразой. В этом отношении характерны его две речи, произнесенные в один и тот же день (17 (4) августа) перед двумя собраниями.
В министерстве внутренних дел он говорил, что «слишком много невежества и слишком мало опыта оказалось в том свободном народе» и что «всё, что мешает» правительству в его работе по осуществлению твердой власти, он будет считать «реакцией и контрреволюцией, какими бы... демагогическими взглядами... оно ни прикрывалось».
Увы, переехав из министерства в Смольный в новое помещение Исполн. комитета (Совета солд. и рабоч. депутатов) министр-председатель стал указывать контрреволюцию в ином месте и направил свои угрозы по другому адресу.
Не решаясь сделать выбор ни туда, ни сюда, Керенский для сохранения собственной власти балансировал между обеими сторонами.
...
Получив приказание о движении к Петрограду, генерал Краснов тотчас же отдал распоряжение стянуть по жел. дороге разбросанные части своего корпуса к Луге… откуда идти к Петрограду походом...
Но генерал Черемисов отменил распоряжение генерала Краснова, чем сделал немедленное движение всего 3-го конного корпуса на Петроград невозможным. Как только ген. Краснов узнал об отмене своего распоряжения, он сейчас же поехал в Псков для того, чтобы лично объясниться с Главнокомандующим Северного фронта. Он приехал к генералу Черемисову к 3 часам ночи на 8 ноября (26 октября), т. е. как раз тогда, когда защита Зимнего дворца переживала свои последние минуты. К этому времени генерал Черемисов уже имел объяснение с прибывшим в Псков Керенским. По словам последнего, Черемисов «не скрыл», что в его намерения вовсе не входит в чем-нибудь связывать свое будущее с судьбою обреченного Правительства. Он не только отказал в какой-либо помощи, но посоветовал Керенскому скорее уехать из Пскова.
Генералу Краснову Черемисов подтвердил свои распоряжения. На недоуменный вопрос ген. Краснова, как примирить это с приказанием Верховного Главнокомандующего Керенского — 3-му конному корпусу наступать на Петроград — ген. Черемисов ответил: «Временного правительства нет, оно разогнано в Петрограде большевиками, Верховный Главнокомандующий скрылся неизвестно куда, и вам надлежит исполнять мои приказания, как главнокомандующего».
Уходя от Черемисова, ген. Краснов узнал, что первый утаил от него, что Керенский находится тут же, в Пскове, и хочет видеть Краснова.
Скрепя сердце и подавляя в себе «гадливое отвращение», записывает в своих воспоминаниях ген. Краснов, пошел он на зов Керенского. Он шел «не к Керенскому», а к Родине, которая «не сумела найти вождя способнее...». Он хотел «исполнить присягу».
«Я доложил, — пишет далее Краснов, — что не только нет корпуса, но нет и дивизии; части разбросаны по всему Северо-Западу России, и их надо раньше собрать: двигаться малыми частями безумие». «Пустяки, — ответил Керенский, — вся Армия стоит за мной, я сам поведу ее, и за мной пойдут все...» «Вы получите все ваши части, — сказал находившийся с Керенским генерал-квартирмейстер Штаба Северного фронта Барановский (бывший перед этим начальником военной канцелярии Керенского), — не только 1-ю Донскую, но и Уссурийскую; кроме того, 37-ю пех. дивизию», 1-ю Кавалерийскую, весь 18-й армейский корпус...»
Ген. Краснов… предупредил Керенского, что последний глубоко ошибается, думая о своей популярности. «Ваше имя непопулярно», — постоянно повторяется, как припев, в его разговорах с Керенским в последующие дни. Во время одного из таких разговоров на предложение Керенского «поговорить с Казачьим Комитетом», ген. Краснов ответил, что после Корниловской и Калединской историй имя Керенского непопулярно среди казаков. Когда Керенский все-таки исполнил свое намерение и говорил с казаками, из рядов слушателей раздавались крики: «Хотите в крови нашей захлебнуться... по колена в крови ходить будете». Был и такой случай: вызванный для доклада сотник Карташев не хотел пожать поданной ему Керенским руки и сказал: «Извините меня, я подать вам руки не могу, я — Корниловец». «Таких Корниловцев, — замечает ген. Краснов, — была едва не половина отряда».
Непонимание Керенским действительного положения вещей являлось вполне искренним... Привыкшие в Царское время исключительно к революционной деятельности, т. е. к разрушению и критике, они не смогли, конечно, сразу же после марта 1917 года измениться. А между тем они стали как бы правительственной партией, что требовало от них творчества... Керенский, так же как и его товарищи по партии социалисты-революционеры, с присущим им узким партийным фанатизмом, не заметили, что первые волны революции, вынесшие их на своих гребнях, сменились теперь новыми волнами...
Непонимание того, что происходит, доходило у Керенского до такой степени, что принимало даже комический характер. Так, например, при подходе к Гатчине эшелона с казаками, с которым ехали сам Керенский и ген. Краснов, первый торжественно возвел ген. Краснова в сан командующего армиею, идущей на Петроград. «Командующий армией и две роты, — саркастически замечает Краснов, — всего 700 всадников, а если придется спешить — всего 466 человек...»
В такой силе и осталась «армия» ген. Краснова. Ни одна из частей, обещанных Керенским и Барановским, к Краснову не присоединилась...
«Идти с этими силами на Петроград, — говорит генерал Краснов, — было не «безумство храбрых», а просто глупость». Не дождавшись до поздней ночи 9 ноября (27 октября) никаких подкреплений, казаки, бывшие с Красновым, стали роптать. «Это обман... Это опять такая же авантюра, как в Корниловские дни... на казачьих спинах хотят играть... говорили, идет пехота, а где же пехота...»
Казаки Краснова тоже не горели желанием драться за Керенского. Вечером 9 ноября (27 октября) к Краснову пришла делегация от его казаков с просьбой арестовать Керенского. Когда Краснов отказал ей, сказав, что «казаки никогда не были предателями», то делегация просила по крайней мере «не допускать Керенского близко к отряду».
«Зачем вы допускаете сюда Керенского, — говорил Краснову Савинков, приехавший из Петрограда, — ...казаки спасут Россию от большевиков, но спасителем себя выставит Керенский, и этот недостойный человек станет снова кумиром толпы...»
Столь же отрицательно относилось к личности Керенского, как мы знаем, и офицерство. Это сразу же выразилось в том, что офицеры Гатчинского гарнизона, уговаривавшие солдат не выступать против казаков Краснова, прислали к последнему делегацию, которая говорила: «Керенский всем мешает. Его не любят и за ним не пойдут. Лучше было бы, если Вы взяли всю эту работу на себя, арестовали Керенского и стали бы во главе движения».
В этих словах слышатся первые ноты того лейтмотива, который станет впоследствии главнокомандующим в контрреволюционном движении. Это — отвращение рядового офицерства ко всякому роду политических деятелей и доверие только к военачальникам. Это будет иметь крупные следствия, являющиеся характерными для Русского контрреволюционного движения, а именно то, что его действительными вождями могли стать только военачальники.
В ноябрьские дни это отвращение рядового офицерства к политике выразилось в ненависти к личности Керенского...
Настроение в отряде Краснова стало заметно ухудшаться. «Большевицкие агитаторы, — пишет Савинков, — доказывали казакам, что большевики и казаки — братья и служат одной и той же цели, ибо те и другие прежде всего желают, чтобы Керенский сложил с себя полномочия... С этой пропагандой было невозможно бороться: в Царском Селе было несколько тысяч гарнизона: в этой вооруженной толпе тонула горсть казаков Краснова».
Вечером 12 ноября (30 октября), после целого дня боя, несмотря на тактический успех, Краснов отвел свой отряд к Гатчине. Ясно было видно, что казаки драться больше не хотят. С отступлением в Гатчину разложение в отряде Краснова пошло уже быстрым темпом. Казачьи комитеты вступили в переговоры с большевиками...
Как только ген. Краснов узнал, что казаки договариваются о выдаче Керенского, он дал последнему возможность бежать.
Таков почти комический конец, завершивший попытку самого главы Временного правительства вырвать из рук большевиков захваченный ими в Петрограде аппарат центральной власти.