Из книги Владимира Тимофеевича Медведева «Человек за спиной» . Август 1991 года. Последний отдых в Форосе Президента СССР. Все лето было очень тревожным. …жена чувствовала, знала, что происходит вокруг. Она приходила, например, в бассейн, и администратор говорила: – Хоть бы нашелся кто-нибудь – убил Горбачева, я ненавижу его. Правда, вашего мужа мне будет жаль... Жена очень надеялась, была даже почти уверена, что в такое тревожное время Михаил Сергеевич отменит свой отпуск в августе, перенесет на более позднее время. Она вспоминала потом: – Неужели Горбачев ничего не видел вокруг, не знал, не понимал, что происходит в собственной стране? Я – видела, знала, понимала, а он – нет? Что это – полное незнание жизни своих сограждан, обычная его самоуверенность? Подумать только, останься он в этот период в Москве и – ничего бы не случилось. …Что там женские предчувствия Даны – вся страна, пожалуй, угадывала развитие событий. Тем более недавно состоялось что-то вроде генеральной репетиции: десантные и прочие воинские части стянулись к Москве, депутаты предупредили Горбачева, но министр обороны Язов с трибуны депутатского съезда объяснил ситуацию по-детски просто: армия стянута к столице в связи с сельскохозяйственными работами в Подмосковье. Не надо бы уезжать Горбачеву, не надо. 20 августа – подписание союзного договора. Тот же Язов 17 августа после встречи у Крючкова на секретном объекте КГБ «АБЦ», уезжая в 18.15, бросил в машине фразу: «Подписал бы договор, а потом в отпуск отправлялся. И все было бы хорошо…» Странные, кажется, сочувственные слова, сказанные как будто подневольным участником заговора. Вся страна предчувствовала грозу, единственный человек ничего не ожидал и не понимал – тот, которому на стол выкладывали всю (!) без исключения информацию. Даже зная о положении в стране через камердинеров, можно войти в курс дела. Самоуверенность, самовлюбленность, преступное легкомыслие – все тут сошлось... Мы прилетели в Форос 4 августа, и буквально на второй день Плеханов заговорил вдруг о моем самочувствии: – У тебя усталый вид. Как твое состояние, как нервы? – Год без отпуска, – ответил я, – год был напряженный. – Отдохнуть бы тебе надо, – неожиданно сказал начальник управления. Меня подобная неожиданная забота удивила. Все годы ни он, ни другое руководство подобных разговоров не заводили, раньше декабря вопрос об отпуске вообще не возникал. – Отдохнуть бы не мешало, но так не делается, – заметил я. – Только прилетели, едва началась командировка, и вдруг – все бросить, сорваться, уехать… Такого еще не бывало. Сам Плеханов должен был через пару дней возвращаться обратно в Москву. – Ну, я поговорю с Михаилом Сергеевичем. – Не надо, я думаю, что он отпуск не даст. Такая настоятельная, почти настырная забота. Только потом, после событий 19 августа, я все понял. Когда Горбачева еще только отправляли на отдых, план заговора уже существовал, я в этот план никак не вписывался, и меня решили выманить из Фороса. Думаю, что Плеханов хотел забрать меня в Москву вместе с собой. На следующий день он действительно завел разговор с Горбачевым о моем отпуске и получил резкий отпор: – Он что, больше всех устал? Мне Плеханов передал в мягкой форме: «Михаил Сергеевич отказал…» Горбачев сам ни о чем у меня не спрашивал, а я тем более в объяснения не вступал, но он остался недоволен мною, я понял это по его холодности ко мне. Глупо. Тем более что никогда таких проблем не возникало. Горбачев и сам часто говорил: «Ты пока в отпуск не собирайся, предстоят сложные поездки. А потом мы к этому вернемся»… При Брежневе, кстати, подобной ситуации бы не возникло, хотя он, как и Горбачев, давал отпуск с неохотой. Там начальник охраны о своем отпуске спросил бы у шефа сам, непосредственно. Здесь же Горбачев, отдалив меня, сделал Плеханова доверенным лицом по всем вопросам, даже по моим отпускным делам. Я оказался маленьким винтиком. История с Плехановым – еще один факт непонимания людей, неразборчивости и полной слепоты Горбачева. Две недели спустя это скажется роковым образом. Плеханов, впрочем, стараясь сблизиться с Горбачевым, занимаясь даже мелкими хозяйственными и бытовыми вопросами, тоже становился винтиком, хоть и покрупнее. Вот в чем принципиальная разница между Брежневым и Горбачевым: Брежнев был ближе к людям, непосредственнее... Михаил Сергеевич высокомерно-холодно надулся, не снизойдя до объяснений с начальником личной охраны. Брежнев бы спросил у верного ему Рябенко: «Ты что?!» … …когда речь шла о новом костюме, он становился требовательным, даже придирчивым. Портные являлись работниками 9-го управления КГБ, несмотря на то, что у Михаила Сергеевича было много претензий к их работе, брать кого-то другого со стороны он не хотел. Видимо, опасался лишней утечки любой информации при новых мастерах. Сложность состояла в том, что под Горбачева подгоняли готовые импортные костюмы. Подгонять труднее, чем шить, тут и малые допуски на швах, и разная технология пошива, прочие трудности. Многочисленные примерки, исправления, тут Михаил Сергеевич был терпелив, время – когда нужно, сколько нужно – уделял безоговорочно. Главным приемщиком была Раиса Максимовна. Она распекала мастеров, не стесняясь. Иногда, кажется, все было хорошо, нам всем нравится, главное, и ему нравится, а она – нет... Два генеральных были не просто разными, но прямо противоположными. На службе: Брежнев, особенно в последние годы, многие вопросы передоверял своим сподвижникам. У Горбачева же – все в руках, мобильный, моторный, даже в машине – звонит, времени даром не теряет. Тот о многом не знал, забывал, этот все держал в голове. На отдыхе – все наоборот. Брежнев – лихие скорости за рулем, десятки километров лесных завалов или по глубокому снегу в поисках раненого зверя, многочасовые купания в штормовом море. И будучи больным, Брежнев не отказывался от своих пристрастий, в последнее перед смертью лето 1982 года он так же далеко и подолгу плавал даже в плохую погоду. Горбачев же, молодой и сильный, вел на отдыхе жизнь размеренную, скучную. Весь был запрограммирован, законсервирован, лишен обыкновенных человеческих страстей... Мне кажется, его очень сдерживала на отдыхе в Крыму Раиса Максимовна. Его запрограммированность и зашоренность – от нее. Он ей подчинен был. Под ней ходил. И другие это видели, а вот в чем причина этой зависимости – никто так и не понял. По любому вопросу – к ней. У него была, если можно так сказать, мания ее величия. Однажды Раису Максимовну деликатно поправил знаменитый театральный режиссер – один из лучших в стране, Горбачев поправку отмел: – Нет-нет. Вы ее слушайте, она знает, она знает… Плеханов или я перед очередной командировкой подходим: – Михаил Сергеевич, когда завтра вылетаем, в десять или в одиннадцать? – Потом скажу. Выясню. Все понятно: спросит у Раисы Максимовны, потом объявит нам. Когда они ехали в машине вместе, она садилась на его место – сзади справа, а он рядышком, как бы при ней. Без нее бывал другой – раскованней, веселей, коммуникабельней. Хотя говорил нам: – Хорошо, что со мной ездит Раиса Максимовна. Без нее бы я до трех-четырех утра работал, а так она меня вовремя спать отправляет. Иногда она его все-таки «доставала» – он вспылит, расходятся в разные стороны. И в дом возвращаются по отдельности. … 18 августа… мне позвонил дежурный по объекту: – Владимир Тимофеевич! Пограничникам поступила команда: через резервные ворота дачи никого не выпускать! – От кого поступила команда? – Не знаю. Я стал выяснять, и в этот момент в кабинет ко мне вошли оба моих начальника – Плеханов и Генералов... – К Михаилу Сергеевичу прилетела группа, пойди, доложи. – А кто приехал? По какому вопросу? Как доложить? – Не знаю… У них какие-то дела… Плеханов нервничал, я заметил, но отнес это к важности дела, по которому они прибыли. Это теперь уже, спустя время, я анализирую – нервничал, волновался, неспокойный был какой-то, а тогда это все мелькнуло и ушло. – Ну ладно, – сказал Плеханов после паузы, – мы пойдем к нему. – Как же вы пойдете, надо же доложить. – Ну иди, доложи. Он назвал прибывших – Шенин, Бакланов, Болдин, Варенников... – Михаил Сергеевич, разрешите? – Заходи. Что там? – Прибыла группа. – Я назвал по именам. – Просят принять. Он удивился: – А зачем они прибыли? – Не знаю. Горбачев надолго замолчал. Я стоял около минуты. Он что-то заподозрил. Почему же не захотел посоветоваться, прикинуть варианты: Володя, задержись, потолкуем. С кем приехали – одни, с «Альфой»? Какой был разговор? Не уходи. Будь со мной и выполняй только мои распоряжения. Или, если разговор секретный: возьми своих ребят и будьте рядом, наготове. Мне кажется, какой-то предварительный разговор о том, чтобы ввести в стране чрезвычайное положение, у них с Горбачевым был, может быть, в самой общей форме. Ведь они прилетели не арестовывать президента, а договориться с ним, уговорить его поставить свою подпись. Раз летели, значит, надеялись. Что же, в итоге не сошлись в формах и методах? Ни они не знали, чем кончится разговор, ни он не знал, поэтому не счел нужным переговорить со мной. Тут еще подвела его и отчужденность с охраной – общение лишь через Плеханова, и вечная привычка советоваться с Раисой Максимовной. Он же после минутного раздумья и легкого замешательства пошел к ней в спальню… А я отправился обратно к себе в кабинет... Мы вышли на улицу, остановились возле нашего подъезда. На выходе из гостевого дома появились визитеры. Плеханов громко, через дорогу, спросил: – Ну, что там? Болдин так же громко ответил: – Да ничего… Нет, не подписал. Ответил разочарованно, но спокойно, как будто и предполагал, что так оно, вероятно, и будет. Плеханов двинулся им навстречу, и они о чем-то беседовали. Если бы Михаил Сергеевич хотел изменить создавшееся положение! Ребята были у меня под рукой. В моем подчинении были резервный самолет «Ту-134» и вертолет. Технически – пара пустяков: взять их и в наручниках привезти в Москву. В столице бы заявились, и там еще можно было накрыть кого угодно. Было еще только 18-е… Что же Горбачев – не смекнул? Не знал исхода?.. Для меня, как начальника охраны, главный вопрос: угрожало ли что-нибудь в тот момент жизни президента, его личной безопасности? Смешно, хотя и грустно: ни об угрозе жизни, ни об аресте не могло быть и речи. Прощаясь, обменялись рукопожатиями. Делегация вышла от Горбачева хоть и расстроенная, но, в общем, спокойная: не получилось, и ладно, они этот исход предполагали... Внуково-2. Суета. Бегают солдаты... Прилетел самолет, и начался спектакль. Могу в чем-то ошибиться, но, всю жизнь профессионально занимаясь безопасностью первых лиц страны, утверждаю: был поставлен спектакль. Самолет приземлился и встал чуть дальше, чем обычно. Как объяснял потом всей стране Руцкой: «Если вдруг аэропорт блокирован, тут же прямо и взлетаем». Глупость! У них же связь с землей. Там, в воздухе, они все знали – кто встречает, кто где стоит. Подали трап. Открылась дверь. В проем выглянул начальник личной охраны Руцкого и с автоматом наперевес картинно сбежал по трапу вниз. Подошел к Баранникову; о чем-то пошептался с ним и также картинно вбежал обратно – в самолет. Только после этого скова открылась дверь. Появилась личная охрана Горбачева, все – с автоматами наперевес, как будто только что вырвались с боем из тяжелого окружения, за ними появился сам Горбачев, за ним Бакатин, Раиса Максимовна… Далее – интервью, его знаменитые слова, которые войдут в историю, о том, что там, в Форосе, он «…контролировал ситуацию».