А. Фишер о России, которую мы потеряли
Из книги А. Фишера «В России и в Англии».
Родился я в имении князей Куракиных Ярославской губ... Родители мои немцы, выписанные князем из Германии. Отец был скотовод и, по тогдашнему времени, ветеринар-практик. Насколько помню, со слов моей матери, они были вывезены из Германии еще до освобождения крестьян. И все время служили у Куракиных: отец — скотоводом, мельником, лесничим, пользуясь среди крестьян большим авторитетом, как ветеринар, а мать, как большая специалистка по куроводству. И потому к ней и к отцу крестьяне приезжали за 20—30 верст. Мать за свои труды получала натурой, а отец также натурой, но только в другом виде. Когда он ездил на базар, крестьяне, встретив его там, считали своей обязанностью угостить за то, что он когда-то помог отелиться Буренушке или Пеструшке. Угощение обыкновенно кончалось тем, что его почти мертвецки пьяного укладывали в сани или в телегу и отпускали с лошадью домой. Они знали, что лошадь отца обязательно привезет его домой. И лошадь привозила его целым и невредимым. Прожил я у отца почти до семилетнего возраста, а потом был взят на воспитание моим крестным... У крестного детей не было, а у отца моего была их уйма. Крестный, металлист по профессии, также прибыл из Германии, вместе с другими мастерами, с паровозами… на постройку Рыб.-Болотовской ж. д...
[Читать далее]В Рыбинске я окончил курс сельской школы с похвальным листом первого разряда, а затем поступил в трехклассное городское училище в четвертое отделение. Из отделения в отделение переходил блестяще, с первыми наградами, и окончил училище на 15 году. Но окончить его мне пришлось уже не с первой наградой, а со второй, так как в сочинении по русскому языку я позволил себе употребить вольное выражение, не имеющее, с точки зрения училища, ничего общего с политической благонадежностью.
Крестный мой и его покойница жена воспитывали меня как своего... Я исполнял все домашние работы: мыл полы, варил обеды, чинил свое белье, штопал носки и, когда начал ходить в школу, то также зарабатывал деньги, давая уроки школьникам-головотяпам. Я должен был напилить и наколоть дров, натаскать их на всю неделю, несмотря на то, что жена крестного, старуха, держала тогда девушку-прислугу. Для того же, чтобы во время каникул мне не излениться, я работал в конторе по ремонту путей и зданий...
Завод Гольдберга занимался постройкой типографских и всяких других станков. Нас, учеников, у Гольдберга было до 40, из которых 25 жили в общежитии при заводе, на Черной речке, Выборгской стороны. Кормил он нас плохо, но зато хорошо умел приспосабливать к работам. И мы работали во-всю, так как за хорошее исполнение работы нас переводили на лучшую работу.
Кормили нас так плохо, что по этому поводу бывали даже недоразумения: ходили с жалобой к фабричному инспектору. После нескольких таких жалоб фабричный инспектор заявил Гольдбергу, что если еще будет жалоба, то он закроет общежитие. И, вот, нас, голубчиков, распустили на вольные квартиры...
Моя «вольная квартира», на которую я попал, была почти настоящим вертепом. В ней жили рабочие с завода... Мы с литейщиком снимали «угол», а харчевались все вместе, артелью... Я выдержал там только до первой получки...
Через некоторое время я попал за настоящий токарный станок-самоточку — высшая цель, к которой стремился каждый из учеников. Мои знания арифметики оказались очень кстати. Я вскоре прослыл ученым. Ко мне ходили пожилые токари подсчитывать резьбу: умение подсчитывать колеса-шестерни для любой резьбы было высшей маркой токаря...
Крутов также посещал «рабочий клуб» — ватерклозет, где имел иногда длинные споры по всевозможным вопросам, и его охотно слушали; старичье иногда ругалось, но молодежь слушала и, помалкивая, наматывала себе на ус. Тут уместно будет упомянуть о той важной роли, какую сыграли эти «рабочие клубы» в деле распространения революционных идей среди русских рабочих. Таковые места всегда старались делать со всеми неудобствами. Чем дольше рабочий там будет сидеть, тем меньше прибавочной стоимости он даст капиталисту...
Вел также знакомство с сельской интеллигенцией — учителями... Некоторые были развиты, но большинство отбывало свое учительство, как повинность, ожидая определения в «батюшки»...
С августа 1901 года я уже активного участия не принимал в рабочем комитете, так как мне официально было объявлено, что через месяц я должен оставить пределы Российской империи добровольно, или же я буду выслан этапом до германской границы.
Родился я в имении князей Куракиных Ярославской губ... Родители мои немцы, выписанные князем из Германии. Отец был скотовод и, по тогдашнему времени, ветеринар-практик. Насколько помню, со слов моей матери, они были вывезены из Германии еще до освобождения крестьян. И все время служили у Куракиных: отец — скотоводом, мельником, лесничим, пользуясь среди крестьян большим авторитетом, как ветеринар, а мать, как большая специалистка по куроводству. И потому к ней и к отцу крестьяне приезжали за 20—30 верст. Мать за свои труды получала натурой, а отец также натурой, но только в другом виде. Когда он ездил на базар, крестьяне, встретив его там, считали своей обязанностью угостить за то, что он когда-то помог отелиться Буренушке или Пеструшке. Угощение обыкновенно кончалось тем, что его почти мертвецки пьяного укладывали в сани или в телегу и отпускали с лошадью домой. Они знали, что лошадь отца обязательно привезет его домой. И лошадь привозила его целым и невредимым. Прожил я у отца почти до семилетнего возраста, а потом был взят на воспитание моим крестным... У крестного детей не было, а у отца моего была их уйма. Крестный, металлист по профессии, также прибыл из Германии, вместе с другими мастерами, с паровозами… на постройку Рыб.-Болотовской ж. д...
[Читать далее]В Рыбинске я окончил курс сельской школы с похвальным листом первого разряда, а затем поступил в трехклассное городское училище в четвертое отделение. Из отделения в отделение переходил блестяще, с первыми наградами, и окончил училище на 15 году. Но окончить его мне пришлось уже не с первой наградой, а со второй, так как в сочинении по русскому языку я позволил себе употребить вольное выражение, не имеющее, с точки зрения училища, ничего общего с политической благонадежностью.
Крестный мой и его покойница жена воспитывали меня как своего... Я исполнял все домашние работы: мыл полы, варил обеды, чинил свое белье, штопал носки и, когда начал ходить в школу, то также зарабатывал деньги, давая уроки школьникам-головотяпам. Я должен был напилить и наколоть дров, натаскать их на всю неделю, несмотря на то, что жена крестного, старуха, держала тогда девушку-прислугу. Для того же, чтобы во время каникул мне не излениться, я работал в конторе по ремонту путей и зданий...
Завод Гольдберга занимался постройкой типографских и всяких других станков. Нас, учеников, у Гольдберга было до 40, из которых 25 жили в общежитии при заводе, на Черной речке, Выборгской стороны. Кормил он нас плохо, но зато хорошо умел приспосабливать к работам. И мы работали во-всю, так как за хорошее исполнение работы нас переводили на лучшую работу.
Кормили нас так плохо, что по этому поводу бывали даже недоразумения: ходили с жалобой к фабричному инспектору. После нескольких таких жалоб фабричный инспектор заявил Гольдбергу, что если еще будет жалоба, то он закроет общежитие. И, вот, нас, голубчиков, распустили на вольные квартиры...
Моя «вольная квартира», на которую я попал, была почти настоящим вертепом. В ней жили рабочие с завода... Мы с литейщиком снимали «угол», а харчевались все вместе, артелью... Я выдержал там только до первой получки...
Через некоторое время я попал за настоящий токарный станок-самоточку — высшая цель, к которой стремился каждый из учеников. Мои знания арифметики оказались очень кстати. Я вскоре прослыл ученым. Ко мне ходили пожилые токари подсчитывать резьбу: умение подсчитывать колеса-шестерни для любой резьбы было высшей маркой токаря...
Крутов также посещал «рабочий клуб» — ватерклозет, где имел иногда длинные споры по всевозможным вопросам, и его охотно слушали; старичье иногда ругалось, но молодежь слушала и, помалкивая, наматывала себе на ус. Тут уместно будет упомянуть о той важной роли, какую сыграли эти «рабочие клубы» в деле распространения революционных идей среди русских рабочих. Таковые места всегда старались делать со всеми неудобствами. Чем дольше рабочий там будет сидеть, тем меньше прибавочной стоимости он даст капиталисту...
Вел также знакомство с сельской интеллигенцией — учителями... Некоторые были развиты, но большинство отбывало свое учительство, как повинность, ожидая определения в «батюшки»...
С августа 1901 года я уже активного участия не принимал в рабочем комитете, так как мне официально было объявлено, что через месяц я должен оставить пределы Российской империи добровольно, или же я буду выслан этапом до германской границы.