А. Фишер о Великобритании начала ХХ века. Часть II
Из книги А. Фишера «В России и в Англии».
В Англии среди рабочих существует поговорка, что человек родится в кредит и умирает, или лучше — хоронят его в кредит. Но кредит вам только тогда дают, когда вы имеете квартиру на ваше имя, или кто-нибудь за вас поручится. Квартиру вы можете получить, когда имеете работу. Получив работу, получаете квартиру от агента. А он вам ее даст только тогда, когда наведет о вас справки, так как его заработок зависит от вашей платежеспособности…
[Читать далее]Идете в магазин мебели, говорите, где живете и работаете, и пока выбираете мебель, о вас наведут все необходимые справки. Если вы дали правильные о себе сведения, то от вас возьмут задаток, вы подпишете контракт, что будете платить по столько-то в неделю, и на другой день вам привозят обстановку. Таким же образом закупаете и посуду. Укладываете клеенку на пол, расставляете мебель, кровати и начинаете жить. За все платите раз в неделю. И первое время вас осаждают разные агенты, которым вы платите за все то, что вы взяли в долг, а кому не в состоянии заплатить в этот раз, вы просто не отзываетесь на его стук. Но боже вас упаси, если вы это повторите несколько раз: от вас увезут все, что вы взяли в долг, и вы потеряете все то, что заплатили, так как по контракту вы платите за пользование чужой мебелью...
За квартиру платите понедельно; хвораете — доктор вас лечит в долг; увеличивается семья — тоже в долг; после за это расплачиваетесь понедельно. Одеваете себя и семью в долг. Одним словом, рай да и только! Но когда приходится заработную плату делить на все это, то у хозяек голова кругом ходит, и когда получается недохваток, то первому урезыванию подвергается желудок… а то обращаются и в ломбард. Такие учреждения, частные закладочные лавки встречаются только в рабочих кварталах; по их изобилию можно судить о благосостоянии рабочего класса. Эти закладочные лавки настоящие благодетели рабочего класса: без них он не мог бы прожить, даже в воскресенье выйти погулять. И вот каким образом: в понедельник или во вторник жена несет закладывать его костюм, а в пятницу или в субботу после получки его выкупает. И так это продолжается до бесконечности. По понедельникам эти учреждения открываются часом раньше, а по пятницам и по субботам закрываются позже. Все к услугам рабочего! Только живи и радуйся!..
Некоторые даже приобретают собственные дома, опять-таки в рассрочку. К его услугам союз, кооператив или строительная контора. Вы платите нотариальные расходы по купчей крепости, закладываете ее в союз, который дает вам рассрочку платежа, и вам остается только тянуть лямку и платить повышенную квартирную плату столько-то лет — и дело в шляпе! В конце концов дом ваш. А то даже делается и иначе. Страховые общества жизни берутся страховать вашу жизнь за известную годовую премию с тем, что после смерти вашей дом остается во владении ваших наследников. Боже вас сохрани, если вы не сможете уплатить по обязательствам: все, вами уплаченное, идет прахом! И потому мебель идет в заклад в первую очередь и т. д. Если глава семьи захворает или очутится без работы, то дело обстоит очень плохо...
Английские рабочие все грамотны. Они умеют читать газеты, а книги — это роскошь для него. Грамотны потому, что капитализм не может терпеть безграмотного рабочего: грамотный выгоднее. Это во-первых. А, во-вторых, для укрепления политического господства буржуазии ей необходим грамотный рабочий, которому она могла бы объяснить всю подноготную противной, аристократической партии и преимущества своей... Поэтому там было введено всеобщее обязательное образование — с пятилетнего до 14-летнего возраста. В течение этого периода из детского мозга можно вылепить что угодно.
Программа составлена таким образом, что, с одной стороны, давала грамоту, а с другой — убивала всякую охоту к самостоятельной мысли; а потому дети сейчас вскоре набрасывались на лубочную литературу, которой кишмя кишит книжный рынок. В школах за провинность заставляют заучивать наизусть Шекспира, точно так же, как Екатерина II заставляла фрейлин учить «Телемахиду». Подобная политика учителей также отучала от желания читать что-либо серьезное. Лубочное издательство так широко и дешево поставлено по сравнению с другими, так его хорошо умеют объявлять и расхваливать, что публика прямо лезет рожном. На всякую прихоть есть своя газета, свой журнал — нечто вроде научного. Ведь в Англии все обосновано научно. Лошади даже скачут по науке, не говоря уже о футболе, о котором каждый англичанин рабочий убежден, что это научная игра, так как... им так говорят, что такой-то клуб футболистов играет на научных началах. И он, конечно, верит — ведь и в школе ему это говорят, и родители тоже твердят.
Он замечает, с какой жадностью отец и мать поглощают «Вечерние Новости», как они радуются, если «их» лошадь дошла до столба первой, при такой-то ставке. На улице он видит то же самое, видит, как кто-то выплачивает деньги вечером, а днем берет бумажечки-записки и деньги. Он вскоре узнает, что эти все волнения происходят вокруг скачек летом, а зимой — вокруг футбола. Издаются специальные спортивные романы, повести, рассказы, анекдоты, шутки и т. д. В особенности ходко идут газеты и периодические издания о скачках: они бывают еженедельные, ежедневные, утренние и вечерние.
Рабочему нужна какая-нибудь нервная встряска, после его монотонной ежедневной работы. Вот эту встряску один находит в ставках на лошадей, другой на футболистов, третий в лотереях, устроенных в каждой мастерской, в каждой школе, одним словом везде, где собираются люди. При каждой школе, при каждой церкви-молельне, при каждой угольной копи, в каждой деревушке, в каждом городском районе, в каждом городе имеются клубы футбола... В больших городах клубы футболистов это — акционерные предприятия, где играют только специалисты, за которыми ухаживают, как за сырым яичком: их растирают, массируют, вешают, кормят по предписанию врача, одним словом их тренируют по всем правилам науки, как убеждает английского рабочего его ежедневная пресса. Если состязуются два смежных крупных клуба футболистов, то бывает такое стечение рабочих на матчи, что не проедешь, не пройдешь — хуже твоей ярмарки. Некоторые рабочие не выходят на работу, чтоб сходить и посмотреть, а которые не могут, те обязательно делают ставки у лиц. которые только живут этим. Они есть всюду — на улицах, в заводах, одним словом везде. Они хорошо живут, ничего не делают, в состоянии даже содержать специальную стражу, которая их оберегает от набега полиции, так как подобного рода деятельность воспрещена законом. Такого рода отрава забирается и в школу, и там ребятишки ставят на лошадей: образуются ученические классы, которые начинают следить за известными лошадьми и т. п. Одним словом, обыденная жизнь и времяпрепровождение рабочего класса переносится и в школу.
Когда я уже научился английскому языку настолько, что мог понимать разговор англичан, я удивлялся, что никак не могу понять, о чем говорят мои соседи рабочие; думал, что это одно из местных наречий, надеясь, что со временем я и его превзойду. Проходит время, а я все в таком же положении. Наконец, улучив минуту, подхожу к рабочему, с которым вел беседы, и спрашиваю, не может ли он объяснить, на каком наречии говорят мои соседи: я прислушиваюсь, да ничего понять не могу. Он как захохочет, а я подумал, что сказал глупость. Наконец, он объяснил, что они говорят о лошадях, а слова, которых я не понимаю, это имена лошадей, жокеев и владельцев конюшен, конюхов и все прочее, относящееся к этому спорту.
Большинство английских рабочих знает назубок имена лошадей, выигравших приз, в каком году и кто был жокеем и конюхом этих лошадей. Другие знают всех футболистов, их биографии, их стаж и все прочее; но если их спросите, кто такой Сидней Уэбб, Кейр-Гарди, то с удивлением посмотрят на вас и скажут, что они не знают, да и знать им незачем. Некоторые даже не знают, кто у них премьер, или кто вождь такой-то партии. Для них это книга о семи печатях. Да и на что ему знать? Такое знание не дает ему никакого нравственного или физического удовлетворения. А знание лошадей, скачек, футболистов дает.
Точно так же и бокс. На эта вещи он смотрит с точки зрения азартного игрока — выигрыш пли проигрыш его нервно встряхивают, а с другой стороны занимают его ум: не может же рабочий, работая как автомат или придаток к станку, и мыслить, как автомат! Если бы капиталист мог получить такого рабочего, то ему бы ничего лучшего и не нужно было. И вот, направляя все усилия на создание автомата-рабочего, английский капитализм нашел выход, направив всю умственную деятельность английского рабочего на спорт. А к этому он подходит через школу — давая грамоту, но не знания, ставя образование таким образом, что оно отбивает охоту у детей учиться.
Учительское звание оплачивалось ниже жалованья полицейского — и это с университетским-то образованием! Поэтому в учителя и учительницы шли самые малоспособные люди. Все это, вместе взятое, давало только грамотных людей, а капитализму больше ничего и не нужно было. А когда капитализму или империализму нужно было обратиться к рабочему, как к избирательному мясу, то на это господствующие партии очень изобретательны. Лозунги сейчас же изобретаются очень понятные, вроде протекционизма и свободы торговли, должны ли немцы оплатить все военные расходы, повесить ли кайзера или нет, возмещение всех потопленных пароходов и т. д. Все эти лозунги за несколько недель или месяцев до выборов расписываются в газетах, на платформах и т. п. Вас забрасывают литературой самого низшего пошиба, представляя все в крупной печати, и все зависит от того, чья партия может выбросить на улицу больше литературы.
Создается такая выборная агитация, такое настроение, такой психоз, против которого могут устоять только крепкие натуры. А что значил в это время голос социалистов и коммунистов? — Он был подобен мышиному писку, заглушаемому басовыми и альтовыми аккордами капиталистических партий. Выборы там — это ярмарки, где торговцы выкрикивают свои товары; и, конечно, у кого горластее приказчик, к тому идут и за того голосуют. Школьники организуются в процессии с факелами, розетками — все делается для того, чтоб как-нибудь доехать избирателя. К нему идут на дом местные деятели, отцы города, жены и дочери лордов, пэров и беседуют с ним, желая по разговору определить, за кого он подаст голос; и по тому, каково было интервью, его отмечают, как союзника или противника: если союзник, то за ним посылается в день выборов коляска, или автомобиль, или же специальный посыльный, чтоб притащить его к избирательной урне…
Свободное от работы время английский рабочий проводит на улице, если не в кабаке. Его можно видеть целыми часами стоящим на углу, смотрящим бесцельно в пространство, жуя или куря трубку и тут же сплевывая. Если же он стоит не на улице, то его можно встретить в излюбленном кабачке, которых в Англии так много, что они чуть ли не на каждом углу.
У каждого рабочего есть свой излюбленный кабак. Даже если вы спросите улицу или дом, то вам обязательно скажут, что он рядом с таким-то кабаком: Принцем Уэльским, Золотого Тельца, Белой Лошади и т. д. Он их все знает на перечет. В «Золотом Тельце» собирается его союз, в другом — его касса взаимопомощи, в третьем — ячейка союза его приятеля. Все почти собрания ячеек профессиональных союзов собираются по кабакам. Во-первых, они дешевле других помещений. Владельцы кабаков отдают помещения под союзы или другие клубы, потому что для них это доходная статья: как же пройти на собрание союза или после собрания и не выпить? Конечно, вход отдельный, но все-таки соблазн тут.
Что же гонит английского рабочего на улицу или в кабак? Летом — ребятишки, а зимой неуютность квартиры и холод в ней. Чтоб нагреть, надо угли, а потому все в одной кухне толпятся: все хотят греться у открытого камина, и потому если остаться дома, то все место займешь, да еще жена мешает, варя что-нибудь на огне; спереди огонь налит, а сзади мерзнешь. Следовательно, остается уйти в другую комнату; но там зимой холодно. А потому, чтобы избавиться от толкотни, ребячьего шуму, рабочий идет в кабак или стоять на улицу. Зимой в кабаке камин пылает, освещая чуть ли не весь зал; тепло и уютно; да, кроме того, там приятели. Он привык быть на улице, потому что с малолетства мать и отец, чтоб отдохнуть, гонят его на улицу, а по воскресеньям в воскресную школу, где обучают только религии. Их устраивают после обеда, специально для того, чтобы дать возможность родителям отдохнуть после обеда.
Эти воскресные школы устраиваются в маленькой молельне какой-либо секты. Таких сект очень много, и молельни чуть ли не конкурируют с кабаками. Ребятишек привлекают туда разные подарки, которые им раздаются ханжами, или волшебные фонари, кинематографы и летние поездки за город, на берег моря, на что с детей собирается малая толика. …воскресенья для английского ребенка это ад. По установившемуся обычаю, ему нельзя шуметь, играть на улице, а дома родители приструнивают, цыкают, и потому вырваться в воскресную школу это и для него удовольствие, и для родителей. Ведь пуританство дошло до того, что сады, в которых устроены качели для детей, гигантские шаги и другие приспособления для детских игр, в воскресенье все эти приспособления заперты на замок, поэтому ему там делать нечего. Кроме того, в воскресенье полагается выходить на улицу в воскресной паре, а если ее нет, то сиди весь день дома. Даже взрослому рабочему в воскресенье некуда деваться, кроме кабака и церкви. Это только два учреждения, которые функционируют в эти дни, остальное все закрыто. Только за последнее время стали разрешать платные лекции или кино. Дело доходило до курьезов: отцы города, обыкновенно члены какой-либо секты, даже не разрешали в увеселительных садах устраивать танцы для посетителей, так как это повело бы к их безнравственности…
Во время перерывов в работе рабочие наскоро закусывают, пробегают газету, главным образом, спортивную часть, и спешат засесть за карточную игру...
Меня спросят: неужели нет положительных сторон в английском рабочем? Несомненно — есть. И вот какие. Его вековое упорство в борьбе с классом капиталистов; но борьба мелочная, как у нас говорят, выражавшаяся в пятачке прибавки или в сокращении рабочего времени. Для этого он не щадил энергии, времени и денежных жертв. Такая упорная борьба научила смотреть на свой союз, как на защитника от всяких зол и бед.
…в известные моменты эта рабочая масса готова была идти и даже подталкивала свои правления на объявление генеральной забастовки.
Но из этого ничего не выходило, так как вожди, которые должны были вести в бой, по своему общественному положению, как тайные советники короля, должны были играть отбой; в противном случае им грозило преследование за государственную измену. Тут и самые боевые вожди дрейфили, и в решительную минуту отдавали приказ к отступлению. Так это и случилось во время всеобщей забастовки углекопов.
У углекопов, ж.-дорожных служащих и транспортных рабочих существовал оборонительный и наступательный союз, так называемый «тройственный союз». Они должны были защищать и поддерживать друг друга. Многое ожидалось от этого союза. Эти три союза могли парализовать всю промышленную жизнь Англии. Но и противник не зевал: он пускал все в ход — покупали вождей, давали им чины, приглашали в кабинет министров, делали старшинами и судьями. Рабочие и вожди радовались, что наконец-то и они признаны за силу. Но все были настолько простодушны, что не видели, что тут подкапываются под солидарность рабочего класса.
...
На… съезде я присутствовал в качестве гостя. Там я встретил двух знакомых для меня товарищей: Владимира Ильича Ульянова и Скляренко... В перерыве я при обмене мыслей случайно высказался, что вот эта группа девиц, проходившая в то время мимо нас, все ткачихи. Он удивился. Я объяснил, по чему я их определяю, и даже сказал, что могу сказать, что вот такой-то делегат — рабочий-металлист такого-то рода труда, слесарь или токарь. Тут ничего не было магического, а просто профессиональная уродливость: у слесаря, если он стоит непринужденно, правое плечо ниже левого, а у токаря — наоборот. Профессиональные физические уродства существуют во всякой профессии, а ткача и ткачиху можно узнать по лицу и его цвету, который я даже не берусь описать. Я прошел два раза деформацию.
…
При моем отъезде капитал одержал очень крупную победу, расстроив ряды трех сильнейших рабочих союзов. После этого наступил момент страшной суматохи, где каждый союз старался спастись за свой собственный страх. За этими тремя союзами последовали и другие. Все должны были принять громадное сокращение заработной платы, которое в данный момент в некоторых отраслях промышленности дошло до 50% военного заработка...
Наступила страшная безработица. Капиталисты открыли наступление по всему фронту, атакуя все учреждения, нормировавшие условия найма и заработную плату. Во время войны капиталисты хотя и были против правительственной централизации управления производством, но на деле они хорошо поняли, как важно действовать скопом. Они все отлично организовались, объединившись в один громадный союз экспорта и импорта... Такому союзу капиталистов нетрудно было вести атаку. А так как господствующий класс старается бремя своих убытков переложить на угнетенный класс — а при капитализме, значит, на рабочий класс, — то надо пустить насмарку все, что ограничивает эксплуатацию труда. И потому, вслед за понижением заработной платы, начались вылазки за удлинение рабочего дня...
Пролетариат английский, видя такое положение, стал искать пути к сопротивлению. Денежных фондов не оказалось; а налицо страшная разладица среди тред-юнионистов.
В Англии среди рабочих существует поговорка, что человек родится в кредит и умирает, или лучше — хоронят его в кредит. Но кредит вам только тогда дают, когда вы имеете квартиру на ваше имя, или кто-нибудь за вас поручится. Квартиру вы можете получить, когда имеете работу. Получив работу, получаете квартиру от агента. А он вам ее даст только тогда, когда наведет о вас справки, так как его заработок зависит от вашей платежеспособности…
[Читать далее]Идете в магазин мебели, говорите, где живете и работаете, и пока выбираете мебель, о вас наведут все необходимые справки. Если вы дали правильные о себе сведения, то от вас возьмут задаток, вы подпишете контракт, что будете платить по столько-то в неделю, и на другой день вам привозят обстановку. Таким же образом закупаете и посуду. Укладываете клеенку на пол, расставляете мебель, кровати и начинаете жить. За все платите раз в неделю. И первое время вас осаждают разные агенты, которым вы платите за все то, что вы взяли в долг, а кому не в состоянии заплатить в этот раз, вы просто не отзываетесь на его стук. Но боже вас упаси, если вы это повторите несколько раз: от вас увезут все, что вы взяли в долг, и вы потеряете все то, что заплатили, так как по контракту вы платите за пользование чужой мебелью...
За квартиру платите понедельно; хвораете — доктор вас лечит в долг; увеличивается семья — тоже в долг; после за это расплачиваетесь понедельно. Одеваете себя и семью в долг. Одним словом, рай да и только! Но когда приходится заработную плату делить на все это, то у хозяек голова кругом ходит, и когда получается недохваток, то первому урезыванию подвергается желудок… а то обращаются и в ломбард. Такие учреждения, частные закладочные лавки встречаются только в рабочих кварталах; по их изобилию можно судить о благосостоянии рабочего класса. Эти закладочные лавки настоящие благодетели рабочего класса: без них он не мог бы прожить, даже в воскресенье выйти погулять. И вот каким образом: в понедельник или во вторник жена несет закладывать его костюм, а в пятницу или в субботу после получки его выкупает. И так это продолжается до бесконечности. По понедельникам эти учреждения открываются часом раньше, а по пятницам и по субботам закрываются позже. Все к услугам рабочего! Только живи и радуйся!..
Некоторые даже приобретают собственные дома, опять-таки в рассрочку. К его услугам союз, кооператив или строительная контора. Вы платите нотариальные расходы по купчей крепости, закладываете ее в союз, который дает вам рассрочку платежа, и вам остается только тянуть лямку и платить повышенную квартирную плату столько-то лет — и дело в шляпе! В конце концов дом ваш. А то даже делается и иначе. Страховые общества жизни берутся страховать вашу жизнь за известную годовую премию с тем, что после смерти вашей дом остается во владении ваших наследников. Боже вас сохрани, если вы не сможете уплатить по обязательствам: все, вами уплаченное, идет прахом! И потому мебель идет в заклад в первую очередь и т. д. Если глава семьи захворает или очутится без работы, то дело обстоит очень плохо...
Английские рабочие все грамотны. Они умеют читать газеты, а книги — это роскошь для него. Грамотны потому, что капитализм не может терпеть безграмотного рабочего: грамотный выгоднее. Это во-первых. А, во-вторых, для укрепления политического господства буржуазии ей необходим грамотный рабочий, которому она могла бы объяснить всю подноготную противной, аристократической партии и преимущества своей... Поэтому там было введено всеобщее обязательное образование — с пятилетнего до 14-летнего возраста. В течение этого периода из детского мозга можно вылепить что угодно.
Программа составлена таким образом, что, с одной стороны, давала грамоту, а с другой — убивала всякую охоту к самостоятельной мысли; а потому дети сейчас вскоре набрасывались на лубочную литературу, которой кишмя кишит книжный рынок. В школах за провинность заставляют заучивать наизусть Шекспира, точно так же, как Екатерина II заставляла фрейлин учить «Телемахиду». Подобная политика учителей также отучала от желания читать что-либо серьезное. Лубочное издательство так широко и дешево поставлено по сравнению с другими, так его хорошо умеют объявлять и расхваливать, что публика прямо лезет рожном. На всякую прихоть есть своя газета, свой журнал — нечто вроде научного. Ведь в Англии все обосновано научно. Лошади даже скачут по науке, не говоря уже о футболе, о котором каждый англичанин рабочий убежден, что это научная игра, так как... им так говорят, что такой-то клуб футболистов играет на научных началах. И он, конечно, верит — ведь и в школе ему это говорят, и родители тоже твердят.
Он замечает, с какой жадностью отец и мать поглощают «Вечерние Новости», как они радуются, если «их» лошадь дошла до столба первой, при такой-то ставке. На улице он видит то же самое, видит, как кто-то выплачивает деньги вечером, а днем берет бумажечки-записки и деньги. Он вскоре узнает, что эти все волнения происходят вокруг скачек летом, а зимой — вокруг футбола. Издаются специальные спортивные романы, повести, рассказы, анекдоты, шутки и т. д. В особенности ходко идут газеты и периодические издания о скачках: они бывают еженедельные, ежедневные, утренние и вечерние.
Рабочему нужна какая-нибудь нервная встряска, после его монотонной ежедневной работы. Вот эту встряску один находит в ставках на лошадей, другой на футболистов, третий в лотереях, устроенных в каждой мастерской, в каждой школе, одним словом везде, где собираются люди. При каждой школе, при каждой церкви-молельне, при каждой угольной копи, в каждой деревушке, в каждом городском районе, в каждом городе имеются клубы футбола... В больших городах клубы футболистов это — акционерные предприятия, где играют только специалисты, за которыми ухаживают, как за сырым яичком: их растирают, массируют, вешают, кормят по предписанию врача, одним словом их тренируют по всем правилам науки, как убеждает английского рабочего его ежедневная пресса. Если состязуются два смежных крупных клуба футболистов, то бывает такое стечение рабочих на матчи, что не проедешь, не пройдешь — хуже твоей ярмарки. Некоторые рабочие не выходят на работу, чтоб сходить и посмотреть, а которые не могут, те обязательно делают ставки у лиц. которые только живут этим. Они есть всюду — на улицах, в заводах, одним словом везде. Они хорошо живут, ничего не делают, в состоянии даже содержать специальную стражу, которая их оберегает от набега полиции, так как подобного рода деятельность воспрещена законом. Такого рода отрава забирается и в школу, и там ребятишки ставят на лошадей: образуются ученические классы, которые начинают следить за известными лошадьми и т. п. Одним словом, обыденная жизнь и времяпрепровождение рабочего класса переносится и в школу.
Когда я уже научился английскому языку настолько, что мог понимать разговор англичан, я удивлялся, что никак не могу понять, о чем говорят мои соседи рабочие; думал, что это одно из местных наречий, надеясь, что со временем я и его превзойду. Проходит время, а я все в таком же положении. Наконец, улучив минуту, подхожу к рабочему, с которым вел беседы, и спрашиваю, не может ли он объяснить, на каком наречии говорят мои соседи: я прислушиваюсь, да ничего понять не могу. Он как захохочет, а я подумал, что сказал глупость. Наконец, он объяснил, что они говорят о лошадях, а слова, которых я не понимаю, это имена лошадей, жокеев и владельцев конюшен, конюхов и все прочее, относящееся к этому спорту.
Большинство английских рабочих знает назубок имена лошадей, выигравших приз, в каком году и кто был жокеем и конюхом этих лошадей. Другие знают всех футболистов, их биографии, их стаж и все прочее; но если их спросите, кто такой Сидней Уэбб, Кейр-Гарди, то с удивлением посмотрят на вас и скажут, что они не знают, да и знать им незачем. Некоторые даже не знают, кто у них премьер, или кто вождь такой-то партии. Для них это книга о семи печатях. Да и на что ему знать? Такое знание не дает ему никакого нравственного или физического удовлетворения. А знание лошадей, скачек, футболистов дает.
Точно так же и бокс. На эта вещи он смотрит с точки зрения азартного игрока — выигрыш пли проигрыш его нервно встряхивают, а с другой стороны занимают его ум: не может же рабочий, работая как автомат или придаток к станку, и мыслить, как автомат! Если бы капиталист мог получить такого рабочего, то ему бы ничего лучшего и не нужно было. И вот, направляя все усилия на создание автомата-рабочего, английский капитализм нашел выход, направив всю умственную деятельность английского рабочего на спорт. А к этому он подходит через школу — давая грамоту, но не знания, ставя образование таким образом, что оно отбивает охоту у детей учиться.
Учительское звание оплачивалось ниже жалованья полицейского — и это с университетским-то образованием! Поэтому в учителя и учительницы шли самые малоспособные люди. Все это, вместе взятое, давало только грамотных людей, а капитализму больше ничего и не нужно было. А когда капитализму или империализму нужно было обратиться к рабочему, как к избирательному мясу, то на это господствующие партии очень изобретательны. Лозунги сейчас же изобретаются очень понятные, вроде протекционизма и свободы торговли, должны ли немцы оплатить все военные расходы, повесить ли кайзера или нет, возмещение всех потопленных пароходов и т. д. Все эти лозунги за несколько недель или месяцев до выборов расписываются в газетах, на платформах и т. п. Вас забрасывают литературой самого низшего пошиба, представляя все в крупной печати, и все зависит от того, чья партия может выбросить на улицу больше литературы.
Создается такая выборная агитация, такое настроение, такой психоз, против которого могут устоять только крепкие натуры. А что значил в это время голос социалистов и коммунистов? — Он был подобен мышиному писку, заглушаемому басовыми и альтовыми аккордами капиталистических партий. Выборы там — это ярмарки, где торговцы выкрикивают свои товары; и, конечно, у кого горластее приказчик, к тому идут и за того голосуют. Школьники организуются в процессии с факелами, розетками — все делается для того, чтоб как-нибудь доехать избирателя. К нему идут на дом местные деятели, отцы города, жены и дочери лордов, пэров и беседуют с ним, желая по разговору определить, за кого он подаст голос; и по тому, каково было интервью, его отмечают, как союзника или противника: если союзник, то за ним посылается в день выборов коляска, или автомобиль, или же специальный посыльный, чтоб притащить его к избирательной урне…
Свободное от работы время английский рабочий проводит на улице, если не в кабаке. Его можно видеть целыми часами стоящим на углу, смотрящим бесцельно в пространство, жуя или куря трубку и тут же сплевывая. Если же он стоит не на улице, то его можно встретить в излюбленном кабачке, которых в Англии так много, что они чуть ли не на каждом углу.
У каждого рабочего есть свой излюбленный кабак. Даже если вы спросите улицу или дом, то вам обязательно скажут, что он рядом с таким-то кабаком: Принцем Уэльским, Золотого Тельца, Белой Лошади и т. д. Он их все знает на перечет. В «Золотом Тельце» собирается его союз, в другом — его касса взаимопомощи, в третьем — ячейка союза его приятеля. Все почти собрания ячеек профессиональных союзов собираются по кабакам. Во-первых, они дешевле других помещений. Владельцы кабаков отдают помещения под союзы или другие клубы, потому что для них это доходная статья: как же пройти на собрание союза или после собрания и не выпить? Конечно, вход отдельный, но все-таки соблазн тут.
Что же гонит английского рабочего на улицу или в кабак? Летом — ребятишки, а зимой неуютность квартиры и холод в ней. Чтоб нагреть, надо угли, а потому все в одной кухне толпятся: все хотят греться у открытого камина, и потому если остаться дома, то все место займешь, да еще жена мешает, варя что-нибудь на огне; спереди огонь налит, а сзади мерзнешь. Следовательно, остается уйти в другую комнату; но там зимой холодно. А потому, чтобы избавиться от толкотни, ребячьего шуму, рабочий идет в кабак или стоять на улицу. Зимой в кабаке камин пылает, освещая чуть ли не весь зал; тепло и уютно; да, кроме того, там приятели. Он привык быть на улице, потому что с малолетства мать и отец, чтоб отдохнуть, гонят его на улицу, а по воскресеньям в воскресную школу, где обучают только религии. Их устраивают после обеда, специально для того, чтобы дать возможность родителям отдохнуть после обеда.
Эти воскресные школы устраиваются в маленькой молельне какой-либо секты. Таких сект очень много, и молельни чуть ли не конкурируют с кабаками. Ребятишек привлекают туда разные подарки, которые им раздаются ханжами, или волшебные фонари, кинематографы и летние поездки за город, на берег моря, на что с детей собирается малая толика. …воскресенья для английского ребенка это ад. По установившемуся обычаю, ему нельзя шуметь, играть на улице, а дома родители приструнивают, цыкают, и потому вырваться в воскресную школу это и для него удовольствие, и для родителей. Ведь пуританство дошло до того, что сады, в которых устроены качели для детей, гигантские шаги и другие приспособления для детских игр, в воскресенье все эти приспособления заперты на замок, поэтому ему там делать нечего. Кроме того, в воскресенье полагается выходить на улицу в воскресной паре, а если ее нет, то сиди весь день дома. Даже взрослому рабочему в воскресенье некуда деваться, кроме кабака и церкви. Это только два учреждения, которые функционируют в эти дни, остальное все закрыто. Только за последнее время стали разрешать платные лекции или кино. Дело доходило до курьезов: отцы города, обыкновенно члены какой-либо секты, даже не разрешали в увеселительных садах устраивать танцы для посетителей, так как это повело бы к их безнравственности…
Во время перерывов в работе рабочие наскоро закусывают, пробегают газету, главным образом, спортивную часть, и спешат засесть за карточную игру...
Меня спросят: неужели нет положительных сторон в английском рабочем? Несомненно — есть. И вот какие. Его вековое упорство в борьбе с классом капиталистов; но борьба мелочная, как у нас говорят, выражавшаяся в пятачке прибавки или в сокращении рабочего времени. Для этого он не щадил энергии, времени и денежных жертв. Такая упорная борьба научила смотреть на свой союз, как на защитника от всяких зол и бед.
…в известные моменты эта рабочая масса готова была идти и даже подталкивала свои правления на объявление генеральной забастовки.
Но из этого ничего не выходило, так как вожди, которые должны были вести в бой, по своему общественному положению, как тайные советники короля, должны были играть отбой; в противном случае им грозило преследование за государственную измену. Тут и самые боевые вожди дрейфили, и в решительную минуту отдавали приказ к отступлению. Так это и случилось во время всеобщей забастовки углекопов.
У углекопов, ж.-дорожных служащих и транспортных рабочих существовал оборонительный и наступательный союз, так называемый «тройственный союз». Они должны были защищать и поддерживать друг друга. Многое ожидалось от этого союза. Эти три союза могли парализовать всю промышленную жизнь Англии. Но и противник не зевал: он пускал все в ход — покупали вождей, давали им чины, приглашали в кабинет министров, делали старшинами и судьями. Рабочие и вожди радовались, что наконец-то и они признаны за силу. Но все были настолько простодушны, что не видели, что тут подкапываются под солидарность рабочего класса.
...
На… съезде я присутствовал в качестве гостя. Там я встретил двух знакомых для меня товарищей: Владимира Ильича Ульянова и Скляренко... В перерыве я при обмене мыслей случайно высказался, что вот эта группа девиц, проходившая в то время мимо нас, все ткачихи. Он удивился. Я объяснил, по чему я их определяю, и даже сказал, что могу сказать, что вот такой-то делегат — рабочий-металлист такого-то рода труда, слесарь или токарь. Тут ничего не было магического, а просто профессиональная уродливость: у слесаря, если он стоит непринужденно, правое плечо ниже левого, а у токаря — наоборот. Профессиональные физические уродства существуют во всякой профессии, а ткача и ткачиху можно узнать по лицу и его цвету, который я даже не берусь описать. Я прошел два раза деформацию.
…
При моем отъезде капитал одержал очень крупную победу, расстроив ряды трех сильнейших рабочих союзов. После этого наступил момент страшной суматохи, где каждый союз старался спастись за свой собственный страх. За этими тремя союзами последовали и другие. Все должны были принять громадное сокращение заработной платы, которое в данный момент в некоторых отраслях промышленности дошло до 50% военного заработка...
Наступила страшная безработица. Капиталисты открыли наступление по всему фронту, атакуя все учреждения, нормировавшие условия найма и заработную плату. Во время войны капиталисты хотя и были против правительственной централизации управления производством, но на деле они хорошо поняли, как важно действовать скопом. Они все отлично организовались, объединившись в один громадный союз экспорта и импорта... Такому союзу капиталистов нетрудно было вести атаку. А так как господствующий класс старается бремя своих убытков переложить на угнетенный класс — а при капитализме, значит, на рабочий класс, — то надо пустить насмарку все, что ограничивает эксплуатацию труда. И потому, вслед за понижением заработной платы, начались вылазки за удлинение рабочего дня...
Пролетариат английский, видя такое положение, стал искать пути к сопротивлению. Денежных фондов не оказалось; а налицо страшная разладица среди тред-юнионистов.