Британский полковник Вудс об интервенции. Часть I
Из мемуаров Филиппа Вудса.
«Согласны ли вы поступить добровольцем на секретную службу, где вас могут послать в любую часть мира?»
Этот вопрос был задан мне и еще троим старшим офицерам в маленькой задней комнате пустого дома на площади Ватерлоо весенним утром 1918 года...
Нас… предупредили об опасностях, поджидающих на море и на суше, вплоть до возможной смерти или тюремного заключения...
Наш корабль был не очень большим, с весьма ограниченным жилым пространством, и отправление нашей группы «современных буканьеров»… сопровождалось… неразберихой, спорами и тщетными поисками лучшей койки. Мы были крайне заинтригованы присутствием на пароходе нескольких таинственных бородатых мужчин в гражданской одежде, среди которых, согласно различным слухам, был бывший наставник царя, Троцкий, Стенько-Разин, Керенский, Толстой, Распутин и Синяя борода...
[Читать далее]Мы прибыли в Мурманск...
Наш главнокомандующий генерал Пуль решил, что именно сейчас будет наиболее уместно рассказать о цели нашего присутствия в этом уголке мира. Он созвал нас в баре и объявил, что мы прибыли сюда для организации отвлекающего удара, который должен был создать угрозу для Германии с севера и востока и не позволить ей отвести войска из России и Финляндии для укрепления своих сил во Франции...
Те офицеры, что знали страну, дали нам ценные советы по поводу личного поведения. Майор Фитцвилльям из медицинской службы, в частности, рассказал о разнице между моралью британцев и русских. Смысл его слов заключался в том, что наши нормы более высокие, однако мы их не соблюдаем, у русских же мораль на более низком уровне, однако они изо всех сил стараются следовать ей.
…возникла неожиданная проблема: индийский экипаж «Марселя» решил умереть. Они говорили, что попали в ад. Солнце не всходило и не садилось, и это самым очевидным образом не позволяло им читать свои молитвы, без которых у них не было никакой надежды обрести вечное спасение. Корабельные офицеры тщетно умоляли их и молились за них — ничего нельзя было добиться ни насилием, ни уговорами. Я думаю, что примерно четырнадцать индийских моряков успели достичь поставленной перед собой цели, после чего другие отказались от мысли о присутствии в царстве Аида. Возможно, оставшиеся в живых просто были не столь твердолобыми.
Приказ двигаться на юг по железной дороге был воспринят с огромным облегчением... Мы… прибыли на станцию... Здесь состоялся наш первый и не слишком обнадеживающий контакт с русским пролетариатом. Некий служащий выделил нам маленькое купе без подушек (как оказалось позднее, это было только к лучшему). Соотечественники не проявили к нему должного уважения: за это решение его во весь голос бранили все русские семьи, оказавшиеся поблизости. Огромный мужчина в обычном здесь наряде из шинели, сапог и небритости в сопровождении тучной, обливавшейся потом женщины, нескольких отпрысков и с семейными пожитками, кишащими неизбежными паразитами, протиснулся в купе, несмотря на наши попытки воспрепятствовать этому. Однако полковнику Кизу после получасовой речи, в которой обильно перемежались угрозы и фразы, по нашим догадкам, вряд ли уместные в присутствии женщины, удалось ослабить бульдожью хватку наших друзей, и мы вытолкнули их из вагона обратно в толпу, сохранив от них лишь несколько сувениров, от которых тоже избавились бы с большим удовольствием. После необычайно длинных разговоров и ругани, а также нескольких яростных споров между паровозной бригадой, охраной и станционными механиками, мы устремились вперед на невообразимой скорости в три мили в час, которая постепенно увеличилась до просто безрассудных пяти миль... Уже в самом начале пути прорвало котел, и мы остановились... Тут же продолжилась перебранка между паровозной бригадой, пассажирами и охраной, и далее этот непрерывный спор происходил на каждой остановке. В конце концов, мы решили, что они останавливают поезд каждый раз, когда кому-то из участников приходит в голову обсудить очередную проблему.
С наступлением того, что можно было назвать сумерками, мы остановились на очередном «вокзале», который на сей раз оказался домиком. В нем был установлен телеграфный аппарат и большой резервуар горячей воды — «кепиток»... «Кепиток» — это комната отдыха на железной дороге, распространенная повсюду в провинциальной России. До этого момента я не упоминал комаров, но в действительности они были одним из худших неудобств, с которыми приходилось мириться. Северный комар — гораздо более крупное и свирепое насекомое, чем африканский москит, а поскольку остановки никогда не чистились и на них не проводились никакие санитарные меры, провинциальный российский «вокзал» был идеальным местом для размножения этих свирепых кровососов, тем более что здесь им представлялась ежедневная возможность лакомиться пассажирами и отбросами. /От себя: заметьте, описываемые загаженные вокзалы находились не в Советской России с её разрухой в головах, а на территории, контролируемой белыми рыцарями/. Повсюду слышался звук их жужжания, или писк, и не будет преувеличением сказать, что облака комаров были иногда настолько густыми, что сквозь них даже нельзя было различить лица других пассажиров, стоявших на расстоянии всего лишь одного железнодорожного вагона.
В Кандалакше мы лишились одного из членов нашей группы. На этой станции сошел майор Бертон, молодой канадец, который должен был помочь полковнику Маршу, командовавшему здесь небольшим отрядом. Марш проявил гостеприимство и подбадривал нас с помощью виски с содовой, хотя его новости о «крови и пальбе» дальше к югу едва ли могли повысить наш боевой дух. Впрочем, мы уже были готовы предпочесть любое испытание комарам, постоянные сражения с которыми были столь же тщетными, сколь и изматывающими. Марш обладал ценным качеством: он знал русский язык и поэтому мог общаться с железнодорожными служащими в весьма убедительной, как нам казалось, манере, которая заключалась в основном в оскорблениях. Лишь позже, выучив русский язык, я осознал, что эта манера разговора была абсолютно неприспособленной для четкого и понятного проявления недовольства кем-либо — с ее помощью можно было выразить лишь свои мысли по поводу неспособности предков виновного вести нравственный образ жизни, но подобное внушение было слишком косвенным, чтобы действовать эффективно. Однако полковнику Маршу как-то удалось вложить в свои слова существенный смысл, и все болезни нашего паровоза на этом прекратились...
Никто не знал, были ли мы в состоянии войны с местным населением или нет; не знали об этом и сами местные... Инженер Аргиев, начальник кемской дистанции железной дороги, был настроен к нам благожелательно и предоставил нам с Джоселином теплушку... Во всем остальном мы разумно полагались на умение морских пехотинцев «брать взаймы» — смекалка британского солдата позволяла им добывать все необходимое втихомолку.
Чтобы еще больше осложнить и без того хаотичную ситуацию, к нам обратилась делегация бородатых разбойников с просьбой освободить из плена большевиков 58 человек... Они просили выделить им дюжину спичечных коробков, обещая спалить все оккупированные деревни в Карелии. Их намерения казались искренними, и мы пообещали передать их просьбу нашему командованию, что и было сделано.
Что же касается отношений между нами и местными, то еще несколько дней прошли в напряжении; обе стороны наблюдали друг за другом, присматриваясь к каждому движению... В конце концов, наступила развязка: из штаб-квартиры поступил приказ разоружить русский гарнизон и переместить его через мост, на другую сторону реки.
…
…с генералом завела разговор группа из примерно тридцати мужчин дикой внешности, в косматых медвежьих шапках и тулупах, ощетинившихся ножами, топорами и неизбежными усами. Генералу с большим трудом удалось сохранить серьезное выражение лица при виде этой странной компании. Посовещавшись со штабом, он вызвал меня в свой вагон и сказал:
«Вудс, те парни, что со зловещим видом стоят на улице, — карелы. Они просят оружие, немного еды и офицера, который смог бы руководить ими. Их цель — очистить свою страну от финнов, которыми руководят немецкие офицеры. Они не будут приносить никакую клятву верности союзникам, поэтому мы можем полагаться исключительно на их слово. Вы бы взяли над ними командование?»
Я ответил, что взял бы.
«Что ж, — сказал генерал, — мне кажется, с Вами от них будет прок. Но перед тем, как Вы примете окончательное решение, должен предупредить Вас: <белогвардейские> русские офицеры и горожане уверены, что карелы перережут глотку любому иностранному офицеру, как только окажутся в своих землях; все, что им нужно, — это провиант и оружие...»
...
Захват Лусалмы был ужасающим примером того, насколько безжалостно карелы вели войну. …в самом бою совершенно не признавались гуманные принципы ведения войны, за исключением одного, и то сомнительного, но применяемого обеими сторонами: когда быстрая смерть предпочиталась краткому и чрезвычайно мучительному плену. Стороннему наблюдателю, не прошедшему через подобные страдания, сложно оценить чувство, которое испытывал к противнику солдат, чей дом сгорел, а женщины были уведены; также невозможно применить просвещенные стандарты Европы к людям, столь сильно отставшим от нас в социальном развитии, но не менее сложно забыть резню в Лусалме, где враг был окружен, вытеснен на узкий песчаный берег и перебит до последнего человека, причем никто не предлагал и не просил пощады.
…
…карты, предоставленные нам русскими чиновниками, были крайне неточны: создавалось впечатление, будто топографы не выезжали из Кеми и составляли карту на основе слухов. Во многих случаях города были отмечены миль на пятьдесят в стороне от их реального местоположения, русла же рек рисовались исключительно силой воображения, возможно, основываясь на послеобеденных сплетнях, и лишь изредка — и то случайно — соответствуя действительности.
…
Обе стороны не отличались милосердием, часто проявляя необыкновенную жестокость. Приведу пример в качестве иллюстрации отношений между завоевателями и завоеванными. Однажды мы продвигались по лесной тропинке, ведущей в обход порогов, и я заметил нечто похожее на старый ободранный мешок, из которого во все стороны торчали лохмотья; он висел на нижней ветке сосны, покачиваясь на ветру. Рядом свисал оборванный кусок веревки. Я спросил Григория, который шел рядом: «Что это, Григорий? Наши разведчики оставили знак?»
Он ответил: «Нет, веревка осталась после того, как мы сняли с нее Бориса Богданова. Финны отрезали ему уши, пальцы на руках и ногах и гениталии перед тем, как повесить его. А предмет рядом — это убитый финн, с которого сняли кожу и набили ее листвой. Он здесь в качестве предупреждения. Карелы — хорошие охотники и могут освежевать все, что угодно, но это не самый лучший пример, так как кожу снимали в спешке, и к тому же он провисел здесь все лето».
Другой раз я спросил карельского офицера: «Почему вы все время носите за поясом топор, Николай?»
«Видите ли, — тут же последовал ответ, — это хорошее и бесшумное оружие для внезапного нападения, к тому же оно очень полезно — если его правильно применять — для выбивания информации из противника». Он улыбнулся и проиллюстрировал свои слова, подсунув кончик лезвия под ноготь большого пальца.
Любое возражение против этих обычаев воспринималось здесь как проявление слабости...
Когда я спрашивал о пленных, ответы не отличались разнообразием: «Я прибыл слишком поздно, чтобы спасти кого-ни-будь из них...» или «Все погибли в первой же атаке». Генерал Мейнард в каждом сообщении просил прислать пленных, и мне становилось все труднее находить оправдания их отсутствию. Наконец, мне пришла идея — купить одного. Я предложил фунт табака за пленного, если его доставят живым и невредимым. Карелы решили, что я сошел с ума. Предлагать настоящий табак в таких количествах за бесполезного финна, которого придется кормить и которому, что хуже, придется оставить его сапоги! (Стоит отметить, что к этому времени почти весь личный состав Карельского полка носил финские сапоги.) Таким способом я сумел заполучить одного пленного — однако, поскольку больше табака у меня не было, он так и остался единственным.
«Согласны ли вы поступить добровольцем на секретную службу, где вас могут послать в любую часть мира?»
Этот вопрос был задан мне и еще троим старшим офицерам в маленькой задней комнате пустого дома на площади Ватерлоо весенним утром 1918 года...
Нас… предупредили об опасностях, поджидающих на море и на суше, вплоть до возможной смерти или тюремного заключения...
Наш корабль был не очень большим, с весьма ограниченным жилым пространством, и отправление нашей группы «современных буканьеров»… сопровождалось… неразберихой, спорами и тщетными поисками лучшей койки. Мы были крайне заинтригованы присутствием на пароходе нескольких таинственных бородатых мужчин в гражданской одежде, среди которых, согласно различным слухам, был бывший наставник царя, Троцкий, Стенько-Разин, Керенский, Толстой, Распутин и Синяя борода...
[Читать далее]Мы прибыли в Мурманск...
Наш главнокомандующий генерал Пуль решил, что именно сейчас будет наиболее уместно рассказать о цели нашего присутствия в этом уголке мира. Он созвал нас в баре и объявил, что мы прибыли сюда для организации отвлекающего удара, который должен был создать угрозу для Германии с севера и востока и не позволить ей отвести войска из России и Финляндии для укрепления своих сил во Франции...
Те офицеры, что знали страну, дали нам ценные советы по поводу личного поведения. Майор Фитцвилльям из медицинской службы, в частности, рассказал о разнице между моралью британцев и русских. Смысл его слов заключался в том, что наши нормы более высокие, однако мы их не соблюдаем, у русских же мораль на более низком уровне, однако они изо всех сил стараются следовать ей.
…возникла неожиданная проблема: индийский экипаж «Марселя» решил умереть. Они говорили, что попали в ад. Солнце не всходило и не садилось, и это самым очевидным образом не позволяло им читать свои молитвы, без которых у них не было никакой надежды обрести вечное спасение. Корабельные офицеры тщетно умоляли их и молились за них — ничего нельзя было добиться ни насилием, ни уговорами. Я думаю, что примерно четырнадцать индийских моряков успели достичь поставленной перед собой цели, после чего другие отказались от мысли о присутствии в царстве Аида. Возможно, оставшиеся в живых просто были не столь твердолобыми.
Приказ двигаться на юг по железной дороге был воспринят с огромным облегчением... Мы… прибыли на станцию... Здесь состоялся наш первый и не слишком обнадеживающий контакт с русским пролетариатом. Некий служащий выделил нам маленькое купе без подушек (как оказалось позднее, это было только к лучшему). Соотечественники не проявили к нему должного уважения: за это решение его во весь голос бранили все русские семьи, оказавшиеся поблизости. Огромный мужчина в обычном здесь наряде из шинели, сапог и небритости в сопровождении тучной, обливавшейся потом женщины, нескольких отпрысков и с семейными пожитками, кишащими неизбежными паразитами, протиснулся в купе, несмотря на наши попытки воспрепятствовать этому. Однако полковнику Кизу после получасовой речи, в которой обильно перемежались угрозы и фразы, по нашим догадкам, вряд ли уместные в присутствии женщины, удалось ослабить бульдожью хватку наших друзей, и мы вытолкнули их из вагона обратно в толпу, сохранив от них лишь несколько сувениров, от которых тоже избавились бы с большим удовольствием. После необычайно длинных разговоров и ругани, а также нескольких яростных споров между паровозной бригадой, охраной и станционными механиками, мы устремились вперед на невообразимой скорости в три мили в час, которая постепенно увеличилась до просто безрассудных пяти миль... Уже в самом начале пути прорвало котел, и мы остановились... Тут же продолжилась перебранка между паровозной бригадой, пассажирами и охраной, и далее этот непрерывный спор происходил на каждой остановке. В конце концов, мы решили, что они останавливают поезд каждый раз, когда кому-то из участников приходит в голову обсудить очередную проблему.
С наступлением того, что можно было назвать сумерками, мы остановились на очередном «вокзале», который на сей раз оказался домиком. В нем был установлен телеграфный аппарат и большой резервуар горячей воды — «кепиток»... «Кепиток» — это комната отдыха на железной дороге, распространенная повсюду в провинциальной России. До этого момента я не упоминал комаров, но в действительности они были одним из худших неудобств, с которыми приходилось мириться. Северный комар — гораздо более крупное и свирепое насекомое, чем африканский москит, а поскольку остановки никогда не чистились и на них не проводились никакие санитарные меры, провинциальный российский «вокзал» был идеальным местом для размножения этих свирепых кровососов, тем более что здесь им представлялась ежедневная возможность лакомиться пассажирами и отбросами. /От себя: заметьте, описываемые загаженные вокзалы находились не в Советской России с её разрухой в головах, а на территории, контролируемой белыми рыцарями/. Повсюду слышался звук их жужжания, или писк, и не будет преувеличением сказать, что облака комаров были иногда настолько густыми, что сквозь них даже нельзя было различить лица других пассажиров, стоявших на расстоянии всего лишь одного железнодорожного вагона.
В Кандалакше мы лишились одного из членов нашей группы. На этой станции сошел майор Бертон, молодой канадец, который должен был помочь полковнику Маршу, командовавшему здесь небольшим отрядом. Марш проявил гостеприимство и подбадривал нас с помощью виски с содовой, хотя его новости о «крови и пальбе» дальше к югу едва ли могли повысить наш боевой дух. Впрочем, мы уже были готовы предпочесть любое испытание комарам, постоянные сражения с которыми были столь же тщетными, сколь и изматывающими. Марш обладал ценным качеством: он знал русский язык и поэтому мог общаться с железнодорожными служащими в весьма убедительной, как нам казалось, манере, которая заключалась в основном в оскорблениях. Лишь позже, выучив русский язык, я осознал, что эта манера разговора была абсолютно неприспособленной для четкого и понятного проявления недовольства кем-либо — с ее помощью можно было выразить лишь свои мысли по поводу неспособности предков виновного вести нравственный образ жизни, но подобное внушение было слишком косвенным, чтобы действовать эффективно. Однако полковнику Маршу как-то удалось вложить в свои слова существенный смысл, и все болезни нашего паровоза на этом прекратились...
Никто не знал, были ли мы в состоянии войны с местным населением или нет; не знали об этом и сами местные... Инженер Аргиев, начальник кемской дистанции железной дороги, был настроен к нам благожелательно и предоставил нам с Джоселином теплушку... Во всем остальном мы разумно полагались на умение морских пехотинцев «брать взаймы» — смекалка британского солдата позволяла им добывать все необходимое втихомолку.
Чтобы еще больше осложнить и без того хаотичную ситуацию, к нам обратилась делегация бородатых разбойников с просьбой освободить из плена большевиков 58 человек... Они просили выделить им дюжину спичечных коробков, обещая спалить все оккупированные деревни в Карелии. Их намерения казались искренними, и мы пообещали передать их просьбу нашему командованию, что и было сделано.
Что же касается отношений между нами и местными, то еще несколько дней прошли в напряжении; обе стороны наблюдали друг за другом, присматриваясь к каждому движению... В конце концов, наступила развязка: из штаб-квартиры поступил приказ разоружить русский гарнизон и переместить его через мост, на другую сторону реки.
…
…с генералом завела разговор группа из примерно тридцати мужчин дикой внешности, в косматых медвежьих шапках и тулупах, ощетинившихся ножами, топорами и неизбежными усами. Генералу с большим трудом удалось сохранить серьезное выражение лица при виде этой странной компании. Посовещавшись со штабом, он вызвал меня в свой вагон и сказал:
«Вудс, те парни, что со зловещим видом стоят на улице, — карелы. Они просят оружие, немного еды и офицера, который смог бы руководить ими. Их цель — очистить свою страну от финнов, которыми руководят немецкие офицеры. Они не будут приносить никакую клятву верности союзникам, поэтому мы можем полагаться исключительно на их слово. Вы бы взяли над ними командование?»
Я ответил, что взял бы.
«Что ж, — сказал генерал, — мне кажется, с Вами от них будет прок. Но перед тем, как Вы примете окончательное решение, должен предупредить Вас: <белогвардейские> русские офицеры и горожане уверены, что карелы перережут глотку любому иностранному офицеру, как только окажутся в своих землях; все, что им нужно, — это провиант и оружие...»
...
Захват Лусалмы был ужасающим примером того, насколько безжалостно карелы вели войну. …в самом бою совершенно не признавались гуманные принципы ведения войны, за исключением одного, и то сомнительного, но применяемого обеими сторонами: когда быстрая смерть предпочиталась краткому и чрезвычайно мучительному плену. Стороннему наблюдателю, не прошедшему через подобные страдания, сложно оценить чувство, которое испытывал к противнику солдат, чей дом сгорел, а женщины были уведены; также невозможно применить просвещенные стандарты Европы к людям, столь сильно отставшим от нас в социальном развитии, но не менее сложно забыть резню в Лусалме, где враг был окружен, вытеснен на узкий песчаный берег и перебит до последнего человека, причем никто не предлагал и не просил пощады.
…
…карты, предоставленные нам русскими чиновниками, были крайне неточны: создавалось впечатление, будто топографы не выезжали из Кеми и составляли карту на основе слухов. Во многих случаях города были отмечены миль на пятьдесят в стороне от их реального местоположения, русла же рек рисовались исключительно силой воображения, возможно, основываясь на послеобеденных сплетнях, и лишь изредка — и то случайно — соответствуя действительности.
…
Обе стороны не отличались милосердием, часто проявляя необыкновенную жестокость. Приведу пример в качестве иллюстрации отношений между завоевателями и завоеванными. Однажды мы продвигались по лесной тропинке, ведущей в обход порогов, и я заметил нечто похожее на старый ободранный мешок, из которого во все стороны торчали лохмотья; он висел на нижней ветке сосны, покачиваясь на ветру. Рядом свисал оборванный кусок веревки. Я спросил Григория, который шел рядом: «Что это, Григорий? Наши разведчики оставили знак?»
Он ответил: «Нет, веревка осталась после того, как мы сняли с нее Бориса Богданова. Финны отрезали ему уши, пальцы на руках и ногах и гениталии перед тем, как повесить его. А предмет рядом — это убитый финн, с которого сняли кожу и набили ее листвой. Он здесь в качестве предупреждения. Карелы — хорошие охотники и могут освежевать все, что угодно, но это не самый лучший пример, так как кожу снимали в спешке, и к тому же он провисел здесь все лето».
Другой раз я спросил карельского офицера: «Почему вы все время носите за поясом топор, Николай?»
«Видите ли, — тут же последовал ответ, — это хорошее и бесшумное оружие для внезапного нападения, к тому же оно очень полезно — если его правильно применять — для выбивания информации из противника». Он улыбнулся и проиллюстрировал свои слова, подсунув кончик лезвия под ноготь большого пальца.
Любое возражение против этих обычаев воспринималось здесь как проявление слабости...
Когда я спрашивал о пленных, ответы не отличались разнообразием: «Я прибыл слишком поздно, чтобы спасти кого-ни-будь из них...» или «Все погибли в первой же атаке». Генерал Мейнард в каждом сообщении просил прислать пленных, и мне становилось все труднее находить оправдания их отсутствию. Наконец, мне пришла идея — купить одного. Я предложил фунт табака за пленного, если его доставят живым и невредимым. Карелы решили, что я сошел с ума. Предлагать настоящий табак в таких количествах за бесполезного финна, которого придется кормить и которому, что хуже, придется оставить его сапоги! (Стоит отметить, что к этому времени почти весь личный состав Карельского полка носил финские сапоги.) Таким способом я сумел заполучить одного пленного — однако, поскольку больше табака у меня не было, он так и остался единственным.