Из книги М. А. Иностранцева «История, истина и тенденция» . Найдя мнимых виновников Сибирской катастрофы в виде социалистов — с одной стороны, а союзников вообще и чехов в частности — с другой, г. Сахаров в своем беззастенчивом произведении пытается указать и антиподов последним, указать те якобы светочи русского Сибирского движения, держась которых, по его, видимо, мнению, Сибирь и Колчак могли, как будто, не только избежать катастрофы, но даже и прийти к победе. Помимо ген. Лебедева, столь определенно и… столь неосновательно причисляемого автором к этим светочам, г. Сахаров относит к ним и генерала Иванова-Ринова и слишком уже всем хорошо известного пресловутого атамана Семенова. Первый из них, т. е. Иванов-Ринов, по словам автора, «один из самых энергичных членов Сибирского правительства». Он «сумел вызвать необычайный подъем и развить огромную энергию среди казаков». Нам лично известно проявление энергии г. Иванова-Ринова лишь в отдаче приказа о расстреле без какого бы то ни было, хотя бы лишь формального, допроса всех людей, подозреваемых лишь не только в большевизме, но и в социализме в Омске после роспуска Сибирской думы и в отдании приказа о расстреле всех офицеров красной армии, взятых в плен с оружием в руках. Но лучше послушаем, что говорят о г. Иванове-Ринове другие. Гинс… говорит: «многих смущало назначение заместителем Гришина — Иванова-Ринова» (военным министром) «человека, несомненно, старорежимного, да еще с «полицейскими» привычками». Далее Гинс считает, и вполне справедливо, весьма неудачным, если не прямо преступным, второй приказ Иванова-Ринова от 13 сентября, направленный против офицерства, служившего у большевиков. «Приказ Иванова», предписывающий осуждать таковых, как предателей, «отталкивал от Сибирской армии тех, кого она должна была привлечь со стороны красных». Говоря о подъеме Ивановым Сибирского казачества и деятельности во главе последнего на фронте, Гинс далее говорит: «в распоряжение Иванова поступили миллионы, а Иванов все требовал и требовал»… «кавалерийский рейд Иванова-Ринова оказался совершенно неудавшимся... его хотели отрешить от должности...» Еще резче и определеннее отзывы об Иванове-Ринове барона Будберга. В своем дневнике, говоря о прибытии в Харбин... Иванова, автор определенно называет последнего лишь «честолюбивым интриганом». «Из него так и лезет отовсюду расторопный полицейский, привыкший всегда докладывать о благополучии», «Иванов-Ринов рассказывает, что у него превосходная армия... спрашивается, ради чего он всех обманывает...» …Будберг говорит, что «разведка Дальнего Востока прямо указывает, что там организовался тайный союз Иванова-Ринова, атаманов и кандидатов в местные украинские гетманы... работающий вовсю, чтобы сделаться хозяином автономного Дальнего Востока с Риновым вместо Хорвата». Рассказывая об обеде у генерала Гайды в Екатеринбурге и беседе с г. Сахаровым, барон Будберг упоминает, что «он (т. е. Сахаров) «влюблен в Иванова-Ринова и заявил мне, что тот представляет крупного государственного человека... оба были бы хорошими командирами дисциплинарного батальона... В Омске... неспособная рассуждать стремительность нравится и в ней видят залог твердости и успеха». …говоря о подъеме, будто бы, сибирских казаков Ивановым-Риновым, барон Будберг говорит: «он привез с собой... приговоры станичных сходов о поголовном выходе на службу... и сейчас горд и важен, изображая из себя единственного спасителя... Все это очередной казачий бум... полицейской душе Иванова-Ринова хочется блестящей рекламы... Все это непомерно раздуто и в значительной степени бесконечно далеко от истины». Что это все было в действительности — так указывает самый факт, что поголовного выхода сибирских казаков так и не состоялось, а те части их, которые вышли на фронт, стойкости не проявили и даже часто передавались красным, а знаменитый «рейд Иванова-Ринова» совершенно не удался... Думается, наконец, что и сам г. Сахаров, если бы мог, то… охотно вычеркнул бы из своего произведения все хвалебные гимны г. Иванову-Ринову, узнав, что последний закончил свою «государственную деятельность» тем, что предложил свои услуги большевикам и, вероятно, уже применяет теперь свои полицейские сноровки в какой-нибудь чрезвычайке. /От себя: предложить-то предложил, но большевики его предложения не приняли и генерала расстреляли/. Что касается другого героя г. Сахарова — слишком известного не только в Сибири, но даже и в Америке, пресловутого атамана Семенова, то последнего г. Сахаров считает главой русской национальной силы. Это был, по его словам, «человек с недюжинным, все охватывавшим умом, с крепкой, совершенно не надломленной волей», которого «не изменила революция». Автор приводит даже ходячее в то время в Сибири выражение: «Семенов-то сам хорош — семеновщина невыносима» и, не понимая, видимо, всего смысла этого насмешливого изречения, называет его нелепым лозунгом. Вследствие всего этого, как и следовало ожидать, все поступки Семенова, граничащие иногда с преступлениями, г. Сахаров или смягчает, или отрицает, или просто замалчивает. Так, первоначальный отказ Семенова признать Колчака автор объясняет недоразумением, а не истинною причиной — нежеланием уступить свою власть, нежеланием отказаться от «атаманщины», от хозяйничания, по произволу, вместе с японцами, на Дальнем Востоке. …мы не можем не задать г. Сахарову некоторых вопросов. Куда, например, девались те несколько вагонов с золотом из нашего золотого запаса, которые адмирал Колчак, чтобы сохранить, отправил, в виде опыта, через Забайкалье, в район Восточно-Китайской железной дороги и в Шанхай и которые, дойдя до Читы, дальше не пошли и пропали бесследно? /От себя: хренассе опыты – отправлять государственный золотой запас за границу, да ещё через территорию, контролируемую бандитами. Такое могло прийти в голову только мудрым государственным мужам и настоящим патриотам/. Не сможет ли объяснить г. автор, за что в Америке судили атамана Семенова, когда он попал туда? Не сможет ли разъяснить г. Сахаров, наконец, чем объяснялась та репутация гнезда полнейшего произвола, жестокости и доходившего до верха цинизма, казнокрадства и всякого хищения, которая прочно установилась за Читою и ее пресловутым атаманом? Г. Сахаров, конечно, ответит — клеветою вообще, а клеветою эсеров — в частности. Но ведь ни Гинс, ни тем более барон Будберг эсерами не являются, а, между тем, вот что они говорят. Гинс…: «атаман дал слово своим друзьям не выпустить из Читы задержанных там две тысячи пудов золота. Золото перевозили из вагонов в кладовые банка при пушечной пальбе, напоминавшей салютование по случаю восшествия на престол»… «Сам Семенов... стал тянуться в маленькие князьки. На поддержку со стороны атамана правительству трудно было рассчитывать. Его сотрудники явно ожидали падения адмирала Колчака и были заранее уверены, что наследство останется им». Барон Будберг… перечисляя все власти, образовавшаяся на Дальнем Востоке к весне 1918 года… упоминает «разных вольных атаманов (Семенова, Орлова, Калмыкова)», характеризуя всех их так: «внутреннее содержание их — разбойничье, большевицкое с теми же лозунгами: побольше свободы, денег и наслаждений, поменьше стеснений, работы и обязанностей». /От себя: это у каких же большевиков такие лозунги барон видел? Уж не в ленинских ли декретах он такое прочёл? Антисоветчик – всегда лжец/. …на вагоне атамана красовалась красноречивая надпись: «без доклада не входить, а не то выпорю». Один из выдающихся сотрудников Семенова — барон Унгерн, назван… «семеновским обер-хунхузом». Далее указывается, что «Семенов захватил» кабинетские прииски и передал их для эксплуатации своей правой руке есаулу барону Унгерну, специалисту по порке и расстрелам», «одновременно Семенов наложил лапу и на доходы Маньчжурской таможни. Идет отъявленный грабеж, разворовывается государственное достояние», «сам Семенов вернулся из Монголии, где украсился княжеским титулом и обширными концессиями». Описывая свой разговор с японцами о Семенове, барон Будберг высказал им свое изумление, каким образом рыцарский народ (т. е. японцы), «обещавший нам помощь, может поддерживать столь грязные и антигосударственные организации», как Семенова, и высказал надежду, что «японцы помогут обратить Семенова в законное русло и сумеют очистить его от облепивших его гадов», о которых выражаются, что в них «никого и заподозрить в порядочности нельзя», и, наконец… заключает: «к сожалению, нет никакой надежды на то, что его можно отделить от тех квалифицированных бандитов, которые им овладели... вся эта шайка тесно переплелась с японскими друзьями и сильна их заступничеством, также как и сам атаман». Можно было бы указать еще весьма значительное количество примеров того, насколько труд г. Сахарова расходится с истиной… Напрасно автор говорит, что он представляет «факты, встречи и действия в их неприкрашенном виде». Напрасно он выражает пожелание, чтобы это не было «истолковано, как результат недружелюбного чувства». Труд его несомненно пропитан проводимыми без всякого стеснения взглядами германофильской, японофильской и противосоюзнической тенденции... Уже само заглавие книги бросает некоторую тень подозрения в отсутствии в ней правдивости и в наличии тенденциозности. Книга названа «Белая Сибирь», а между тем, в истории эпитет «белый»… определенно связывается с идеями и целями полного восстановления всего старого порядка, т. е. с целями реставрации и полного уничтожения всех результатов революции... Немцев автор рассматривает, как «навязанных нам противников», утверждает, что «на них начали смотреть... с зарождающимся просветлением об общности судьбы, а следовательно и интересов». Более того, автор, оказывается, «доводил до его» (т. е. Колчака) «сведения мнение армии, что было бы полезно войти с германскими кругами в непосредственные переговоры»... По мнению г. Сахарова, чехи оказываются изменниками своему отечеству — Австрии... В соответствии с дружескими жестами по отношению к немцам является трактование г. Сахаровым и отношений к японцам. «Японцы вели себя и здесь всех скромнее и достойнee»… Однако тут же, как-то незаметно для автора, проскальзывает, что японцы «стремились как можно скорее и больше набрать того, что плохо лежало... что делались съемки в район Владивостокской крепости... занимали казармы в важных стратегических пунктах...», что они «оттягивали время и в общем держались пассивно», что японский генерал Огата «выставил требования, чтобы наши части в городе не становились...» Наконец, совершенно замалчивается г. Сахаровым, что японцы весьма определенно и недвусмысленно поддерживали гг. Семеновых, Калмыковых и других автономных атаманов-разбойников Дальнего Востока, щедро оплачивая их и этим искусственно создавая разлад среди русских людей и мешая их единению. Замалчивается и то весьма характерное явление, которому пришлось быть неоднократным свидетелем автору этих строк, а именно, что никто на всем русском Дальнем Востоке не пользовался такою общею и непримиримою ненавистью у русских людей, даже по сравнению с немцами, как японцы! …книга проникнута еще и другою тенденцией… личной. По свидетельствам далекого от скромности автора, более чем щедро рассыпанным по всей книге, какое бы дело или предприятие ему ни поручали, куда бы его ни назначали, у него всегда и все выходило блестяще, все удавалось как нельзя лучше, он покрывал себя известностью и славой. Вот автору поручили устройство и ведение школы для офицеров и унтер-офицеров на Русском острове во Владивостоке. И что же мы видим? «Строевая и полевая подготовка унтер-офицеров после трех месяцев не оставляла желать ничего лучшего» и «рота показала отчетливое ротное ученье». К сожалению, автор не уясняет себе даже и теперь, как не уяснял и тогда, когда устраивал упомянутую показную школу с курсом, применительным к курсу учебной команды, школу, получившую в Сибирской армии недвусмысленное название «школы дрессированных обезьян», что Сибирская армия, страдая вообще, в отличие от армии Деникина, недостатком кадровых офицеров, имела и без того избыток в офицерах-недоучках, чтобы еще пополнять запас таковых. Далее, г. Сахарову поручают инспекцию войсковых частей в тыловых районах и «через несколько дней дело выяснилось, все препятствия... были устранены», «получался от работы сразу же ощутительный результат». Но вот автор попадает на давно желанную командную должность командующего Западной армией и здесь его по-прежнему сопровождает невероятно быстрый успех и блестящие результаты. «В течение первого месяца удалось» все задачи «наладить», «тыл работал, как заведенная машина», «во время и точно по назначению подавалось все снабжение», «в 3-ей армии все было чисто и справедливо». Но особенно в бою энергия, распорядительность и решительность г. Сахарова, по его же собственным словам, были прямо изумительны. «Объезжая ежедневно части армии и лично управляя некоторыми боями», «он не знает покоя», «ночью мой автомобиль мчался на крайний левый фланг», он «быстро передвинул резервы к северу...» и «путь к Москве был бы чист». Он объясняет боевой приказ, раздает задачи, объезжаешь войска и «...маневр удался вполне». Прямо как Цезарь — пришел, увидел, победил! Решения принимаются им только самые отважные и решительные. На военном совете в Иннокентиевской г. Сахаров оказывается лишь в числе двух голосов, поданных за немедленное наступление на Иркутск, а далее просит разрешения у генерала Войцеховского «произвести налет на Иркутск с юга с одними его силами». При отходе через Байкал во льду оказываются трещины и г. Сахаров первый и немедленно приказывает строить мост. Одним словом — молодец и герой, да и только! И это, по его же собственным словам, признают и другие и не стесняются говорить это в лицо г. Сахарову, а он, в свою очередь, не стесняется приводить это на страницах своего не стесняющегося произведения. «Вы хороший и храбрый генерал, это все признают...», говорит ему, будто бы, арестовавший его генерал Пепеляев. Без г. Сахарова не могут даже разобраться в боевой обстановка. «Как хорошо, что вы приехали», говорят ему у Голопуповки офицеры, «а то здесь творится что-то невообразимое», «ничего нельзя разобрать... мы оттого к вам и пришли». А уж храбрости какой г. Сахаров, так и описать невозможно! Он, «с небольшим конвоем», идет галопом к самому крайнему правому флангу «боевого порядка», ему не хотелось даже «уезжать из боя...» (sic!), а как только он, в конце концов, все-таки, несмотря на нежелание, уехал — немедленно же случилась беда: красные обошли! Он въезжает «одновременно с авангардом в поселок Инокентиевский» и, не смущаясь, спит на постели больного сыпным тифом. Захлебываясь в описании своей неустрашимости, г. Сахаров доходит, сам не замечая того, до наивного курьеза. Он, оказывается, видимо, заразил своею доблестью даже свою лошадь, так как когда у аула Коссот она была ранена, то глаз лошади смотрел «без малейшей тени испуга или страха». Однако пение гимна самовосхваления, тем не менее, не объясняет читателю — почему же войска, даже под таким талантливым, энергичным и невероятным по храбрости командованием г. Сахарова были, все-таки, непрерывно неприятелем биты и принуждены отступать почти безостановочно на восток? Кто же этому причиной? Кто же виновники этого, по мнению г. Сахарова? И виновниками этого оказываются два наиболее почтенных лица всего Сибирского движения, две наиболее светлых, кроме третьей — геройски погибшего генерала Каппеля, фигуры этого движения: генералы Дитерихс и Войцеховский. По адресу этих двух… деятелей, автор не решается, как будто, бросить прямого обвинения или упрека, а делает это лишь намеками, отдельными штрихами, экивоками и отрывочными сентенциями. Так, Дитерихс, по словам г. Сахарова, и «незаурядный» человек и «всегда казался полным горячего желания принести пользу Родине», но, в то же время, и «трудно объяснить психологию и связь в целой цепи поступков этого деятеля». Он, оказывается, «бросил армию в трудную минуту», вследствие чего «у него, несомненно, муки совести», «он снимает армию Пепеляева с фронта», «он стал горячим сторонником и заступником идеи созыва земского собора в Сибири», он «не может подать на фронт ни одного эшелона пополнений» и т. д. Дитерихсу ставится… даже ни на чем не основанный и возмутительный упрек, что он, будто бы, «подготавливает переворот и намерен захватить власть в свои руки». Но, как всегда, мешая крупное с неважным, и даже смешным, и, придавая, до наивности, значение мелочам, г. Сахаров ставит Дитерихсу прямо уже курьезные обвинения. Так, например, он ставит ему в упрек, что тот, состоя на чешской службе, «одел на себя чешскую форму без погон», а, в начале 1919 г. во Владивостоке был хотя уже в русской форме, но «с очень маленькими защитными погонами». Оставляя в стороне и без возражений вполне нелепое, ни на чем не основанное и ничем не подтверждающееся обвинение Дитерихса в стремлении к перевороту, которое едва ли чем можно и доказать, возразим на главное, заслуживающее внимания, обвинение автора, что Дитерихс «бросил армию в трудную минуту». На самом деле, генерал Дитерихс не бросал армии, а принужден был уйти с своего места… совершенно не встречая к себе доверия со стороны Колчака, доверия, которое в это время на беду для всего Сибирского движения и для самого Колчака, перешло от доверчивого и падкого на громкие фразы и скоропалительность адмирала, на гг. Сахарова и Иванова-Ринова... Что касается увода, да еще спешного, Дитерихсом армии Пепеляева, то… вернуть эту армию, или, собственно, говоря, ее жалкие остатки на фронт не оказалось под силу и самому г. Сахарову, когда он стал Главнокомандующим, так как это было уже стихийное отступление, почти что бегство. Подобные же косвенные обвинения, разбросанные то тут, то там в его произведении, г. Сахаров бросает и… генералу Войцеховскому. Последний, по словам автора, на военном совете в Инокентиевской не поддержал предложение «храброго» генерала Сахарова о наступлении на Иркутск, а присоединился к решению обходить город с юга и «отдал приказ отменить наступление». Когда г. Сахаров, все-таки, будто бы, пытался захватить Иркутск налетом, то Войцеховский настоял на своем и запретил ему это», «Войцеховский вел с эсерами двойственную игру...», «Войцеховский и раньше совершенно неясен в своем политическом мировоззрении», он «считал возможным не только общую деятельность и работу с социалистами, но даже допускал компромиссы с ними», «Войцеховский» занял довольно определенную позицию, которая «клонилась все больше и больше налево...», «Войцеховский заигрывал с левыми элементами» и, наконец, даже, о ужас, «был другом чехов и остался им до конца». Все эти проступки, чтоб не сказать, по мнению автора, преступления генералов Дитерихса и Войцеховского, вместе с преступлениями социалистов и союзников, приведя, будто бы, не только к крушению Сибирского движения, но и к невозможности продолжать его даже из такого места, каким был, по мнению г. Сахарова, район «русской национальной силы атамана Семенова», побудили г. Сахарова, по его словам, предпринять ряд шагов в Европе», т. е., попросту, освободить Сибирь от своего присутствия и поселиться, конечно, ни в какой другой стране, как в Германии, где и предпринять свой новый «шаг» в указанном направлении, выразившийся изданием своего произведения, теперь уже нам, конечно, вполне понятного. Однако полный смысл книги г. Сахарова нам не был бы достаточно ясен, если бы мы не остановились еще на одной ее особенности, делающей до известной степени понятным появление произведения подобного рода. Мы говорим о ребяческом, доходящем до младенчества, политическом миросозерцании... Эта особенность так велика, что, читая книгу г. Сахарова, подчас отказываешься верить, что г. автор ее получил высшее образование. Особенно в конце книги, чуть не на каждой строке, выступает во всем своем первобытном величии один из героев Грибоедова, видимо, бессмертный Скалозуб. Так, например, г. Сахаров серьезно полагает, что «вся мерзость» (читай — революционное и социальное движение) «развелась» в России «лишь за последнее десятилетие». Ему, очевидно, неизвестно, что в России было движение декабристов, что уже с 50-х годов прошлого столетия начались в России социальные движения, принимавшие довольно определенную форму, имеющие целую литературу и выразившиеся в течение последних двух десятилетий XIX-го столетия и первого десятилетия ХХ-го в непрерывной и беспощадной борьбе оппозиции с правительством... По мнению автора, чехи являются «quasi славянскими войсками», а «все политические партии, начиная от союза русского народа и октябристов до эсеров и коммунистов являются... противниками народного идеала». Подтверждается эта оригинальная по своей примитивности сентенция весьма веским аргументом: «это несомненно так». «Монархизм», по наивному представлению г. Сахарова, «русские люди не признают за партию», причем автору, очевидно, непонятно, что монархизм, как понятие отвлеченное, партией никоим образом быть не может, а последнею могут быть лишь люди, т. е. монархисты. У г. Сахарова встречаются и такие любопытные и невиданные доселе определения, как «интеллигент третьего сословия», «монгольцы», а святотатцем он называет того, кого надо называть кощунствующим, видимо, не понимая, что слово святотатец происходить от слова «тать», т. е. вор. Наконец, в заключении пресловутой книги мы наталкиваемся на довольно длинную тираду почти младенческого лепета о сущности социализма и фашизма. Что же сказать о книге г. Сахарова в конце концов? Несомненно, что она представляет собою редкое явление в литературе и явление редкое, конечно, в смысле отрицательном. Во всяком случае, желающим ознакомиться с сущностью Сибирского движения и с источниками его неудачи, мы рекомендовать ее не могли бы, так как прочитавший ее получил бы о всей противобольшевицкой Сибири совершенно превратное представление и сделал бы, тем более, неправильные выводы. Причина, что г. автор, несмотря на высказанное им в предисловии желание записать события совершенно правдиво и беспристрастно, тем не менее, совершенно и ни в каком смысле не выполнил этой задачи, заключается, по нашему глубокому убеждению, в том, что к г. Сахарову применимо вполне одно известное историческое изречение, только несколько измененное. Один большой историк, говоря о Людовике XVIII и прибывших с ним после реставрации во Францию эмигрантах, выразился о них, что «они ничему не научились и ничего не забыли». Г. Сахаров, равно как и одинако с ним мыслящие гг. Лебедевы и К°, также ничему не научились, но и все позабыли.