В. А. Кадейкин о колчаковщине. Часть III
Из книги Василия Александровича Кадейкина «Сибирь непокорённая».
В связи со значительным ухудшением общего санитарного состояния территории, занятой белогвардейцами, крайней перенасыщенностью квартир, ночлежных домов, примитивных землянок, а также из-за серьезного понижения жизненного уровня трудящихся и ухудшения питания уже во второй половине июля 1918 г. в Западной Сибири появились первые сведения об эпидемии тифа. В донесении из Усть-Каменогорского уезда сообщалось, что там погибают целые семьи. Одновременно появились случаи заболевания холерой в Томской губернии, и в частности в Новониколаевске и Томске.
[Читать далее]13 сентября 1918 г. вся Тобольская губерния была объявлена неблагополучной одновременно с Томской, Алтайской и Семипалатинской.
Страшным бичом для рабочих стала спекуляция. По требованию кулаков, Временное сибирское правительство объявило свободу торговли, и, пользуясь этим, торговцы взвинтили цены.
В Омске при Советской власти мука стоила от 8 до 10 рублей пуд, печеный хлеб продавался по 20 копеек фунт, мясо — по 1 рублю 50 копеек фунт, ситец — до 1 рубля 30 копеек за аршин. При «свободной» торговле цена на муку поднялась от 18 до 20 рублей за пуд, хлеб — до 60 копеек за фунт, мясо до 2 рублей 70 копеек — 3 рублей за фунт, ситец — более 7 рублей за аршин.
В сентябре — октябре 1918 г. газеты были полны сообщениями о мясном и хлебном голоде, бумажном, мыльном керосиновом, спичечном и дровяном кризисе.
В связи с ростом спекуляции резко понизилась покупательная способность рабочих. Текстильщики в мае 1918 г. зарабатывали 156 рублей 50 копеек, а в январе 1919 г. — 349 рублей 50 копеек, то есть увеличение на 223%, печатники соответственно 208 рублей 40 копеек и 394 рубля 50 копеек, то есть увеличение на 189%. В среднем зарплата рабочих в январе 1919 г. увеличилась на 69%. Но в связи с ростом дороговизны цены на предметы первой необходимости вскочили так стремительно, что значительно опережали темпы роста зарплаты. Так, хлеб в мае 1918 г. стоил 9 рублей 50 копеек, а в январе 1919 г. — 50 рублей, то есть цены выросли на 529%, картофель соответственно 3 рубля 29 копеек и 30 рублей, то есть увеличение на 911%; мясо стоило 45 рублей, теперь поднялось до 120 рублей за пуд, то есть вздорожало на 211%. Вздорожали дрова, керосин, молоко. В общем зарплата увеличилась на 69%, а цена продуктов на 754%.
Разразился финансовый кризис. Подачки капиталистам и война против Советской России поглощали огромные суммы народных средств. Казна опустела. С мест в адрес Временного сибирского правительства и его органов беспрерывным погоном шли телеграммы с требованием денег. 3 сентября 1918 г. сообщалось, что задолженность Ленских приисков рабочим составила 5 миллионов рублей. 5 сентября 1918 г. начальник Забайкальской железной дороги телеграфировал: «Для уплаты жалования служащим дороги за август потребуется до семи миллионов рублей. Служащие, получив содержание за июнь и июль не имеющими хождение деньгами, буквально голодают».
Рабочие Арбагарских каменноугольных копей прислали письмо в правление Забайкальского горного кооператива, в котором писали: «Не получая три месяца заработной платы, мы сидим без хлеба и других продуктов. Положение становится отчаянней с каждым днем: скоро начнем умирать с голодухи. Многие с рудника идут в деревню, дабы там заработать на хлеб». 13 ноября 1918 г. Томский губернский комиссар телеграфировал министерству внутренних дел, что на Судженских копях «нет хлеба, также денежных знаков, положение на копях чрезвычайно тяжелое». Финансовый кризис распространился также на Черемховский каменноугольный район, который он охватил особенно тяжело. Заработную плату здесь рабочим приходилось вырывать с боем.
Такова антирабочая Политика Временного сибирского правительства. Рабочий вопрос Сибирского правительства состоял в том, чтобы дезорганизовать, обессилить, покорить рабочих. Буржуазия стремилась не только восстановить капиталистические, частнособственнические отношения в производстве, единовластную диктатуру владельцев предприятий, но и политически покончить с рабочим классом, как творцом социалистической революции, главным претендентом на политическое господство. Для этого буржуазия стремилась уничтожить с корнем все виды и проявления классовой организации пролетариата, подавить все ростки, из которых могла вырасти диктатура пролетариата, вытравить самую мысль о самостоятельной политической роли пролетариата.
Особенно усилилась антирабочая политика после колчаковского переворота. По сравнению с правлением Колчака даже времена Николая Романова считались либеральными. Внутренний строй колчаковщины был еще более жесток, чем при царизме. Свирепствовали жандармы и охранники, военно-полевые суды выносили смертные, приговоры не только в театре военных действий, но и за «неповиновение властям на местах, за призыв к забастовке, за возбуждение вражды» между рабочими и хозяевами.
Кадеты, ставшие после 18 ноября 1918 г. партией государственного переворота, требовали последовательного восстановления старых учреждений, и в частности губернаторов, чтобы показать народным массам, что «пришла власть и власть настоящая, которая не будет потатчицей».
В министерствах Омска шли путем копирования старых дореволюционных бюрократических аппаратов. Характеризуя деятельность министра внутренних дел Гаттенбергера, газеты писали: «Министр взял из архива старый план дореволюционных времен с административной ссылкой, гонением на печать и самоуправления».
Один из лидеров сибирских кадетов Жардецкий открыто призывал «ради спасения государства отказаться временно вовсе от выборного начала и всю государственную и общественную (самоуправления) жизнь построить на административных назначениях, без всякого контроля со стороны населения. Конечная цель — восстановление монархии, но идти к этому надо ощупью, постепенно приучая массы к мысли о предпочтении единоличного правления — народоправству».
На съезде военно-промышленных комитетов представитель центрального военно-промышленного комитета Лопухин заявил: «Наш идеал — создание единоличной власти строго государственной», то есть восстановление монархии.
Колчаковщина со всеми ужасами ее кровавого режима полностью раскрыла классовую природу восстановленной власти. Один из советников Колчака писал 2 февраля 1919 г. председателю совета министров Вологодскому по поводу недовольства сибирских рабочих и крестьян политикой правительства:
«Пока они в ежовых рукавицах, возможно направить их на добрый путь. Нужно действовать вовсю, пока есть время... При свободе мужики хуже зверей и дикарей».
Характернейшей чертой колчаковского режима является милитаризация управления. Управление на территории колчакии осуществлялось на основе устава о полевом управлении войск. Основным средством управления Колчак считал карательные экспедиции. Будучи в этом отношении наследницей Временного сибирского правительства, колчаковщина усовершенствовала систему массового террора, представила военщине самые широкие права наказания населения вплоть до смертной казни.
Территория Сибири была разделена на сатрапии, в каждой из которых неограниченную власть получили заплечных дел мастера — генералы и атаманы (Семенов, Калмыков, Гамов, Матковский, Розанов). Им подчинялись и местные генерал-губернаторы...
26 марта 1919 г. уполномоченный по охране государственного порядка в Енисейской губернии и части Иркутской губернии Розанов издал постановление о расстреле на месте без суда лиц, призывавших к ниспровержению существующей власти, виновных в укрывательстве, передаче сведений о правительственных войсках. Лиц, умалчивавших о замеченных действиях или заговоре против существующей власти, а также распространявших панические сведения, приказывалось предавать полевому суду.
Желая дать вооруженную силу управляющим губерниями и областями, министерство внутренних дел колчаковского правительства стало формировать отряды особого назначения, прославившиеся «своей распущенностью и жаждой истязаний и насилий.
9 апреля 1919 г. колчаковский Совет министров принял постановление об учреждении на частные средства отдельных должностей чинов милиции и команд пеших и конных милиционеров. Управления Черногорских копей, рудников и заводов акционерного общества «Сибирская медь», Знаменского стекольного завода Данилова, Енисейского каменноугольного товарищества, Салаирских золотых приисков, Абаканского железоделательного завода и многих других предприятий приняли на себя содержание чинов милиции.
Колчаковщина не имела социальных корней среди трудового народа, она пыталась удержаться при помощи иностранных штыков... Колчак, Розанов, Семенов, Калмыков, Анненков, Красильников под покровительством союзных войск терроризовали население пытками, расстрелами, затмили зверства и жестокости самых мрачных дней царизма и средневековой инквизиции.
«Я сомневаюсь, чтобы можно было указать за последнее пятидесятилетие какую-либо страну в мире, где убийство могло бы совершаться с такой легкостью и наименьшей боязнью ответственности, как в Сибири во время правления адмирала Колчака», — так характеризует правление Колчака командующий американским экспедиционным корпусом в Сибири генерал Гревс.
Приказы Колчака и его генералов, предписывавших нижним чинам расстреливать без суда и следствия всех подозреваемых в большевизме рабочих и крестьян, создали почву для произвола и развязали руки реакционному офицерству.
В системе глумления белогвардейцев над личностью одно из первых мест заняло возрождение массовых телесных наказаний. Пороли налево и направо, правых и виновных, без суда и следствия, по доносу попов, кулаков, владельцев предприятий. По признанию Гинса, среди ста наказанных и обиженных быть может попадался один виновный. Начальник Бийской милиции Мейер называл револьвер сводом законов, а плетку — сенаторским разъяснением.
Новониколаевская земская управа сообщала: «Милиция и отряды, как русские, так и поляки, в уезде безобразничают: чинят обыски, порки, расстрелы». В Щегловском уезде процветали убийства, истязания, вымогательства, взяточничество. Директор «Копикуза» Федорович и его помощник Фитингоф ходатайствовали об оставлении в должности начальника милиции в этом районе Озеркина «ввиду его чрезвычайной энергии и смелости в борьбе с большевистскими бандами».
Энергия и смелость, столь понравившиеся дельцам из «Копикуза», проявились в порках арестованных при каталажной тюрьме как мужчин, так и женщин, избиении прикладами, взяточничестве, необоснованных арестах. Присланный для проверки действий Щегловской уездной милиции чиновник особых поручений при министре внутренних дел, пришел к выводу, что «население буквально стонало от произвола со стороны милиции и милиционеров, являлось к представителям городского и земского самоуправления, к начальнику гарнизона и адвокатуре с жалобами, прося защиты от милиции... и нередко просило возвратить им приставов и урядников, от которых оно никогда не видало таких насилий, притеснений, поборов, какое позволяют себе чины милиции».
В январе 1919 г. министерство юстиции сообщало: «Места заключения Западной и Восточной Сибири переполнены. Во многих свирепствует сыпной тиф. Свободных мест нигде нет».
По данным главного управления местами заключения, 30 июля 1919 г. в тюрьмах Сибири на 15 тысяч мест содержалось 31 903 заключенных, из них 5098 красноармейцев и 8935 арестованных в связи со свержением Советской власти. 2500 человек сидели без указания причины ареста вообще.
В 1918 году в белогвардейских концлагерях умерло 17 000 человек. А сколько было убито, запорото насмерть, кануло в неизвестность, растерзано «при попытке к бегству», без суда и следствия!
В застенках пытали со знанием дела. Били без устали. Обваривали кипятком головы. Ломали ребра. В Мариинской тюрьме пытали электрическим током. Распоряжениями генерал-губернаторов политические заключенные Красноярской, Иркутской и некоторых других тюрем были объявлены заложниками и в любой момент могли быть расстреляны.
В колчакии истязали и расстреливали не только в тюрьмах. Вся Сибирь превратилась в громадную тюрьму. Массовые расстрелы рабочих и крестьян стали повседневным явлением в жизни Сибири и Дальнего Востока, узаконенной системой правления правительства колчаков, семеновых, розановых. калмыковых.
Колчак, Семенов, Розанов и другие палачи, взявшие на себя задачу искоренить большевистские идеи и симпатии в стране, не могли бы проводить эти зверства без помощи и сотрудничества иностранных войск, которые брали на себя таким образом ответственность за опустошения.
Но дело не только в, так сказать, косвенном соучастии. Интервенты, вторгшиеся на территорию Сибири для того, чтобы «подарить народу свободу и демократию», несли смерть и разрушения, грабежи и насилия. Генерал Гревс признавал, что интервенты и белогвардейцы «рыскали по стране как звери, грабя и убивая мирных жителей».
В период гражданской войны население Сибири впервые столкнулось с американскими войсками. Они обваривали свои жертвы кипятком и жгли их раскаленными железными прутьями, закапывали живых, пьяными ордами ходили по улицам, выслеживали себе жертвы, избивали прохожих, устраивали облавы на женщин и девушек, насиловали их. Бесчинство, насилие и грабежи вызывали недовольство среди населения. Начальник Верхнеудинской милиции доносил управляющему уездом, что поведение «воинских частей американской армии становится угрожающим государственному порядку и общественной безопасности».
В июле 1919 г. на станцию Андриановку прибыл эшелон смерти, в котором находилось 1600 красноармейцев, партизан, рабочих. Эшелон отправили в сторону пади Тарской — из вагонов солдаты выталкивали прикладами измученных, почерневших людей, среди которых было много женщин и детей, связывали их за шею телефонными проводами, заставляли себе рыть могилу. Рядом с семеновским офицером, который отдавал приказания, стоял американский полковник Морроу.
Он писал позднее в своих воспоминаниях о кровавых подвигах в Тарской пади. В донесениях Морроу глухо упоминал, что «некоторых арестованных обливали кипятком, жгли раскаленными прутьями, посыпали раны толченой солью». Об этих «обычных» для режима интервенции фактах не забывал упомянуть в своих мемуарах и генерал Гревс: «Жестокости были такого рода, что они несомненно будут вспоминаться и пересказываться среди русского народа и через 50 лет после их совершения».
От русских белогвардейцев и американцев в Сибири не отставали офицеры румынских, польских и чехословацких частей, которые вели себя как в завоеванной стране.
Экономическая политика колчаковского правительства была направлена на обогащение буржуазии путем расхищении национальных богатств и усиления эксплуатации рабочего класса. Для экономической политики Колчака характерно восстановление капитализма, возвращение бесконтрольной власти частного капитала и подчинение экономики страны иностранному капиталу.
При Колчаке промышленная политика предусматривала неслыханные субсидии капиталистам, рабочий вопрос преследовал цель урезывания и без того ограниченных прав рабочих у организаций, дальнейшего снижения уровня жизни рабочих.
Значительные средства раздавались колчаковским правительством на субсидии фабрикантам и заводчикам. Чуть ли не каждый день совет министров отпускал десятки и сотни тысяч рублей разным акционерным компаниям. Аппетит промышленников разгорелся. Каждый делец стремился урвать кусок побольше.
Создавались дутые предприятия, единственная цель которых — получение крупных субсидий от правительства...
Деньги выдавали компаниям, отдельным предприятиям, торговым домам и частным банкам, искусственно поддерживая производство и обмен, нужные для роста буржуазии.
На основе одного из главных лозунгов сибирской буржуазии «свободная торговля» под покровительством правительства разыгралась чудовищная спекуляция. Спекулянты получили полную свободу. В связи с разгулом спекуляции брать на товар меньше 50 процентов прибыли считалось даже неловким делом, дурным тоном. Пуд муки в Омске стоил в ноябре 1918 г. 18 рублей, а в феврале 1919 г. уже 44 рубля. В Томске дрова, купленные по 50 рублей за сажень, продавались по 350 рублей, а стекло, купленное по цене 325 рублей за ящик, продавалось по 1800 рублей.
Свобода торговли превратилась в разнузданную свободу грабежа и обмана. Об ужасных размерах взяточничества заговорила вся пресса. Спекулировали все — от министров до жандармов. Газета «Народная свобода» писала: «Кто теперь не спекулирует? Кто не стремится к тому, чтобы тем или иным способом сорвать с ближнего несколько лишних рублей?».
В связи со значительным ухудшением общего санитарного состояния территории, занятой белогвардейцами, крайней перенасыщенностью квартир, ночлежных домов, примитивных землянок, а также из-за серьезного понижения жизненного уровня трудящихся и ухудшения питания уже во второй половине июля 1918 г. в Западной Сибири появились первые сведения об эпидемии тифа. В донесении из Усть-Каменогорского уезда сообщалось, что там погибают целые семьи. Одновременно появились случаи заболевания холерой в Томской губернии, и в частности в Новониколаевске и Томске.
[Читать далее]13 сентября 1918 г. вся Тобольская губерния была объявлена неблагополучной одновременно с Томской, Алтайской и Семипалатинской.
Страшным бичом для рабочих стала спекуляция. По требованию кулаков, Временное сибирское правительство объявило свободу торговли, и, пользуясь этим, торговцы взвинтили цены.
В Омске при Советской власти мука стоила от 8 до 10 рублей пуд, печеный хлеб продавался по 20 копеек фунт, мясо — по 1 рублю 50 копеек фунт, ситец — до 1 рубля 30 копеек за аршин. При «свободной» торговле цена на муку поднялась от 18 до 20 рублей за пуд, хлеб — до 60 копеек за фунт, мясо до 2 рублей 70 копеек — 3 рублей за фунт, ситец — более 7 рублей за аршин.
В сентябре — октябре 1918 г. газеты были полны сообщениями о мясном и хлебном голоде, бумажном, мыльном керосиновом, спичечном и дровяном кризисе.
В связи с ростом спекуляции резко понизилась покупательная способность рабочих. Текстильщики в мае 1918 г. зарабатывали 156 рублей 50 копеек, а в январе 1919 г. — 349 рублей 50 копеек, то есть увеличение на 223%, печатники соответственно 208 рублей 40 копеек и 394 рубля 50 копеек, то есть увеличение на 189%. В среднем зарплата рабочих в январе 1919 г. увеличилась на 69%. Но в связи с ростом дороговизны цены на предметы первой необходимости вскочили так стремительно, что значительно опережали темпы роста зарплаты. Так, хлеб в мае 1918 г. стоил 9 рублей 50 копеек, а в январе 1919 г. — 50 рублей, то есть цены выросли на 529%, картофель соответственно 3 рубля 29 копеек и 30 рублей, то есть увеличение на 911%; мясо стоило 45 рублей, теперь поднялось до 120 рублей за пуд, то есть вздорожало на 211%. Вздорожали дрова, керосин, молоко. В общем зарплата увеличилась на 69%, а цена продуктов на 754%.
Разразился финансовый кризис. Подачки капиталистам и война против Советской России поглощали огромные суммы народных средств. Казна опустела. С мест в адрес Временного сибирского правительства и его органов беспрерывным погоном шли телеграммы с требованием денег. 3 сентября 1918 г. сообщалось, что задолженность Ленских приисков рабочим составила 5 миллионов рублей. 5 сентября 1918 г. начальник Забайкальской железной дороги телеграфировал: «Для уплаты жалования служащим дороги за август потребуется до семи миллионов рублей. Служащие, получив содержание за июнь и июль не имеющими хождение деньгами, буквально голодают».
Рабочие Арбагарских каменноугольных копей прислали письмо в правление Забайкальского горного кооператива, в котором писали: «Не получая три месяца заработной платы, мы сидим без хлеба и других продуктов. Положение становится отчаянней с каждым днем: скоро начнем умирать с голодухи. Многие с рудника идут в деревню, дабы там заработать на хлеб». 13 ноября 1918 г. Томский губернский комиссар телеграфировал министерству внутренних дел, что на Судженских копях «нет хлеба, также денежных знаков, положение на копях чрезвычайно тяжелое». Финансовый кризис распространился также на Черемховский каменноугольный район, который он охватил особенно тяжело. Заработную плату здесь рабочим приходилось вырывать с боем.
Такова антирабочая Политика Временного сибирского правительства. Рабочий вопрос Сибирского правительства состоял в том, чтобы дезорганизовать, обессилить, покорить рабочих. Буржуазия стремилась не только восстановить капиталистические, частнособственнические отношения в производстве, единовластную диктатуру владельцев предприятий, но и политически покончить с рабочим классом, как творцом социалистической революции, главным претендентом на политическое господство. Для этого буржуазия стремилась уничтожить с корнем все виды и проявления классовой организации пролетариата, подавить все ростки, из которых могла вырасти диктатура пролетариата, вытравить самую мысль о самостоятельной политической роли пролетариата.
Особенно усилилась антирабочая политика после колчаковского переворота. По сравнению с правлением Колчака даже времена Николая Романова считались либеральными. Внутренний строй колчаковщины был еще более жесток, чем при царизме. Свирепствовали жандармы и охранники, военно-полевые суды выносили смертные, приговоры не только в театре военных действий, но и за «неповиновение властям на местах, за призыв к забастовке, за возбуждение вражды» между рабочими и хозяевами.
Кадеты, ставшие после 18 ноября 1918 г. партией государственного переворота, требовали последовательного восстановления старых учреждений, и в частности губернаторов, чтобы показать народным массам, что «пришла власть и власть настоящая, которая не будет потатчицей».
В министерствах Омска шли путем копирования старых дореволюционных бюрократических аппаратов. Характеризуя деятельность министра внутренних дел Гаттенбергера, газеты писали: «Министр взял из архива старый план дореволюционных времен с административной ссылкой, гонением на печать и самоуправления».
Один из лидеров сибирских кадетов Жардецкий открыто призывал «ради спасения государства отказаться временно вовсе от выборного начала и всю государственную и общественную (самоуправления) жизнь построить на административных назначениях, без всякого контроля со стороны населения. Конечная цель — восстановление монархии, но идти к этому надо ощупью, постепенно приучая массы к мысли о предпочтении единоличного правления — народоправству».
На съезде военно-промышленных комитетов представитель центрального военно-промышленного комитета Лопухин заявил: «Наш идеал — создание единоличной власти строго государственной», то есть восстановление монархии.
Колчаковщина со всеми ужасами ее кровавого режима полностью раскрыла классовую природу восстановленной власти. Один из советников Колчака писал 2 февраля 1919 г. председателю совета министров Вологодскому по поводу недовольства сибирских рабочих и крестьян политикой правительства:
«Пока они в ежовых рукавицах, возможно направить их на добрый путь. Нужно действовать вовсю, пока есть время... При свободе мужики хуже зверей и дикарей».
Характернейшей чертой колчаковского режима является милитаризация управления. Управление на территории колчакии осуществлялось на основе устава о полевом управлении войск. Основным средством управления Колчак считал карательные экспедиции. Будучи в этом отношении наследницей Временного сибирского правительства, колчаковщина усовершенствовала систему массового террора, представила военщине самые широкие права наказания населения вплоть до смертной казни.
Территория Сибири была разделена на сатрапии, в каждой из которых неограниченную власть получили заплечных дел мастера — генералы и атаманы (Семенов, Калмыков, Гамов, Матковский, Розанов). Им подчинялись и местные генерал-губернаторы...
26 марта 1919 г. уполномоченный по охране государственного порядка в Енисейской губернии и части Иркутской губернии Розанов издал постановление о расстреле на месте без суда лиц, призывавших к ниспровержению существующей власти, виновных в укрывательстве, передаче сведений о правительственных войсках. Лиц, умалчивавших о замеченных действиях или заговоре против существующей власти, а также распространявших панические сведения, приказывалось предавать полевому суду.
Желая дать вооруженную силу управляющим губерниями и областями, министерство внутренних дел колчаковского правительства стало формировать отряды особого назначения, прославившиеся «своей распущенностью и жаждой истязаний и насилий.
9 апреля 1919 г. колчаковский Совет министров принял постановление об учреждении на частные средства отдельных должностей чинов милиции и команд пеших и конных милиционеров. Управления Черногорских копей, рудников и заводов акционерного общества «Сибирская медь», Знаменского стекольного завода Данилова, Енисейского каменноугольного товарищества, Салаирских золотых приисков, Абаканского железоделательного завода и многих других предприятий приняли на себя содержание чинов милиции.
Колчаковщина не имела социальных корней среди трудового народа, она пыталась удержаться при помощи иностранных штыков... Колчак, Розанов, Семенов, Калмыков, Анненков, Красильников под покровительством союзных войск терроризовали население пытками, расстрелами, затмили зверства и жестокости самых мрачных дней царизма и средневековой инквизиции.
«Я сомневаюсь, чтобы можно было указать за последнее пятидесятилетие какую-либо страну в мире, где убийство могло бы совершаться с такой легкостью и наименьшей боязнью ответственности, как в Сибири во время правления адмирала Колчака», — так характеризует правление Колчака командующий американским экспедиционным корпусом в Сибири генерал Гревс.
Приказы Колчака и его генералов, предписывавших нижним чинам расстреливать без суда и следствия всех подозреваемых в большевизме рабочих и крестьян, создали почву для произвола и развязали руки реакционному офицерству.
В системе глумления белогвардейцев над личностью одно из первых мест заняло возрождение массовых телесных наказаний. Пороли налево и направо, правых и виновных, без суда и следствия, по доносу попов, кулаков, владельцев предприятий. По признанию Гинса, среди ста наказанных и обиженных быть может попадался один виновный. Начальник Бийской милиции Мейер называл револьвер сводом законов, а плетку — сенаторским разъяснением.
Новониколаевская земская управа сообщала: «Милиция и отряды, как русские, так и поляки, в уезде безобразничают: чинят обыски, порки, расстрелы». В Щегловском уезде процветали убийства, истязания, вымогательства, взяточничество. Директор «Копикуза» Федорович и его помощник Фитингоф ходатайствовали об оставлении в должности начальника милиции в этом районе Озеркина «ввиду его чрезвычайной энергии и смелости в борьбе с большевистскими бандами».
Энергия и смелость, столь понравившиеся дельцам из «Копикуза», проявились в порках арестованных при каталажной тюрьме как мужчин, так и женщин, избиении прикладами, взяточничестве, необоснованных арестах. Присланный для проверки действий Щегловской уездной милиции чиновник особых поручений при министре внутренних дел, пришел к выводу, что «население буквально стонало от произвола со стороны милиции и милиционеров, являлось к представителям городского и земского самоуправления, к начальнику гарнизона и адвокатуре с жалобами, прося защиты от милиции... и нередко просило возвратить им приставов и урядников, от которых оно никогда не видало таких насилий, притеснений, поборов, какое позволяют себе чины милиции».
В январе 1919 г. министерство юстиции сообщало: «Места заключения Западной и Восточной Сибири переполнены. Во многих свирепствует сыпной тиф. Свободных мест нигде нет».
По данным главного управления местами заключения, 30 июля 1919 г. в тюрьмах Сибири на 15 тысяч мест содержалось 31 903 заключенных, из них 5098 красноармейцев и 8935 арестованных в связи со свержением Советской власти. 2500 человек сидели без указания причины ареста вообще.
В 1918 году в белогвардейских концлагерях умерло 17 000 человек. А сколько было убито, запорото насмерть, кануло в неизвестность, растерзано «при попытке к бегству», без суда и следствия!
В застенках пытали со знанием дела. Били без устали. Обваривали кипятком головы. Ломали ребра. В Мариинской тюрьме пытали электрическим током. Распоряжениями генерал-губернаторов политические заключенные Красноярской, Иркутской и некоторых других тюрем были объявлены заложниками и в любой момент могли быть расстреляны.
В колчакии истязали и расстреливали не только в тюрьмах. Вся Сибирь превратилась в громадную тюрьму. Массовые расстрелы рабочих и крестьян стали повседневным явлением в жизни Сибири и Дальнего Востока, узаконенной системой правления правительства колчаков, семеновых, розановых. калмыковых.
Колчак, Семенов, Розанов и другие палачи, взявшие на себя задачу искоренить большевистские идеи и симпатии в стране, не могли бы проводить эти зверства без помощи и сотрудничества иностранных войск, которые брали на себя таким образом ответственность за опустошения.
Но дело не только в, так сказать, косвенном соучастии. Интервенты, вторгшиеся на территорию Сибири для того, чтобы «подарить народу свободу и демократию», несли смерть и разрушения, грабежи и насилия. Генерал Гревс признавал, что интервенты и белогвардейцы «рыскали по стране как звери, грабя и убивая мирных жителей».
В период гражданской войны население Сибири впервые столкнулось с американскими войсками. Они обваривали свои жертвы кипятком и жгли их раскаленными железными прутьями, закапывали живых, пьяными ордами ходили по улицам, выслеживали себе жертвы, избивали прохожих, устраивали облавы на женщин и девушек, насиловали их. Бесчинство, насилие и грабежи вызывали недовольство среди населения. Начальник Верхнеудинской милиции доносил управляющему уездом, что поведение «воинских частей американской армии становится угрожающим государственному порядку и общественной безопасности».
В июле 1919 г. на станцию Андриановку прибыл эшелон смерти, в котором находилось 1600 красноармейцев, партизан, рабочих. Эшелон отправили в сторону пади Тарской — из вагонов солдаты выталкивали прикладами измученных, почерневших людей, среди которых было много женщин и детей, связывали их за шею телефонными проводами, заставляли себе рыть могилу. Рядом с семеновским офицером, который отдавал приказания, стоял американский полковник Морроу.
Он писал позднее в своих воспоминаниях о кровавых подвигах в Тарской пади. В донесениях Морроу глухо упоминал, что «некоторых арестованных обливали кипятком, жгли раскаленными прутьями, посыпали раны толченой солью». Об этих «обычных» для режима интервенции фактах не забывал упомянуть в своих мемуарах и генерал Гревс: «Жестокости были такого рода, что они несомненно будут вспоминаться и пересказываться среди русского народа и через 50 лет после их совершения».
От русских белогвардейцев и американцев в Сибири не отставали офицеры румынских, польских и чехословацких частей, которые вели себя как в завоеванной стране.
Экономическая политика колчаковского правительства была направлена на обогащение буржуазии путем расхищении национальных богатств и усиления эксплуатации рабочего класса. Для экономической политики Колчака характерно восстановление капитализма, возвращение бесконтрольной власти частного капитала и подчинение экономики страны иностранному капиталу.
При Колчаке промышленная политика предусматривала неслыханные субсидии капиталистам, рабочий вопрос преследовал цель урезывания и без того ограниченных прав рабочих у организаций, дальнейшего снижения уровня жизни рабочих.
Значительные средства раздавались колчаковским правительством на субсидии фабрикантам и заводчикам. Чуть ли не каждый день совет министров отпускал десятки и сотни тысяч рублей разным акционерным компаниям. Аппетит промышленников разгорелся. Каждый делец стремился урвать кусок побольше.
Создавались дутые предприятия, единственная цель которых — получение крупных субсидий от правительства...
Деньги выдавали компаниям, отдельным предприятиям, торговым домам и частным банкам, искусственно поддерживая производство и обмен, нужные для роста буржуазии.
На основе одного из главных лозунгов сибирской буржуазии «свободная торговля» под покровительством правительства разыгралась чудовищная спекуляция. Спекулянты получили полную свободу. В связи с разгулом спекуляции брать на товар меньше 50 процентов прибыли считалось даже неловким делом, дурным тоном. Пуд муки в Омске стоил в ноябре 1918 г. 18 рублей, а в феврале 1919 г. уже 44 рубля. В Томске дрова, купленные по 50 рублей за сажень, продавались по 350 рублей, а стекло, купленное по цене 325 рублей за ящик, продавалось по 1800 рублей.
Свобода торговли превратилась в разнузданную свободу грабежа и обмана. Об ужасных размерах взяточничества заговорила вся пресса. Спекулировали все — от министров до жандармов. Газета «Народная свобода» писала: «Кто теперь не спекулирует? Кто не стремится к тому, чтобы тем или иным способом сорвать с ближнего несколько лишних рублей?».