Александр Котомкин о белочехах. Часть II
Из книги Александра Ефимовича Котомкина «О чехословацких легионерах в Сибири».
Как только Деникин отступил от Орла и колчаковский фронт совсем ослабел, чехи словно обрадовались. Они становились все заносчивее, объявили: «наша политика — рельсы, враг тот, кто окажется на них». Эта «рельсовая политика» приняла впоследствии ужасный бесчеловечный вид, слабо прикрывавшийся фиговым листком нейтральности. Они все сильнее и смелее вмешивались во внутренние русские дела…
К осени 1919-го года, как в населении, так и в правительстве раздражение против чехов достигло сильного напряжения. Чехословаков называли «чехособаками», на заборах появлялись надписи: «Чехи, убирайтесь домой», по улицам распевались частушки:
Идут девчонки, подняв юбчонки,
За ними чехи, грызут орехи.
[Читать далее]Или:
Русский с русскими воюет,
Чехи сахаром торгуют.
Неприязнь населения к чехам усилилась особенно после восстаний и переворотов, которым чехи помогали. Так, мне пришлось быть во Владивостоке во время ноябрьского так называемого «восстания Гайды». Тогда Гайда, бывший до того на русской службе, уже окончательно рассорившись с Колчаком, переехал во Владивосток и открыто собирал вокруг себя эсеров, готовясь выступить вооруженно против власти Колчака. Население недоумевало, почему Гайда, набравши себе в поезд грузчиков и всяких разношерстных людей, запасшись от чешского коменданта города ген. Чечека боевыми припасами, захотел сделать переворот:
— Да что он — за большевиков, что ли?
— Нет, он против большевиков.
— Так что же ему надо?
Недоумение превратилось в негодование, когда после двухдневного пушечного и пулеметного огня юнкера и гардемарины накрошили в вокзальной местности, где засели повстанцы, народу немало. Трупами усеян был весь вокзальный берег, а в зале 3-го класса трупы лежали, как развороченная поленница. После боя санитары отказывались войти туда — такая ужасная картина представилась глазам. По городу тянулись телеги с обезображенными мертвыми телами. В здании коммерческого училища шел военно-полевой суд над пленными — 400 человек тех же несчастных грузчиков отвечали, а что — сами не знали, ибо главарей чешское командование сейчас же потребовало выдать ему — Гайду и других. Жители были потрясены. Родные ходили искать своих среди мертвецов, усеявших берег и вокзальную площадь. Матери убитых в бессильных слезах обнимались над трупами сыновей, павших с той и другой стороны, — бессмысленность этих смертей была очевидна.
Второе (из крупных) восстание эсеров — в Иркутске, в декабре 1919 года, было роковым для адмирала Колчака... Восстание это вполне удалось, и власть густо-розового так называемого «Политического Центра» распространилась и дальше, до Нижнеудинска... Держалась она, как водится всегда у эсеров, недолго, — они самим Небом созданы для того, чтобы быть только «услужающими». У чехов же наши социалисты пользовались нежной страстью. Это была единственная приемлемая для чехов власть. Чехи обменивались тогда радостными телеграммами, ликовали, что «режим русских реакционеров пал, и социалисты восторжествовали»...
«4-го января переворот в городе совершился, власть капитулировала, генералы разбежались, а наше войско держит в городе порядок», — летописно повествует… д-р Крейчи. Из города хлынули беженцы, и д-р Крейчи так говорить об этом:
«Во время обеда слышу, как лакей докладывает д-ру Глосу, что кто-то с ним хочет говорить. И, чтобы подтвердить, что дело идет о каком-то ничтожном пустячке, добавляет: «Это — один министр». Так же, как доложил бы, что сапожник принес сапоги.
Так жалобно стрекочут прежние величины России и Сибири, когда умоляюще, как просители, кладут ногу на ступеньку наших вагонов.
А сколько их других, мужчин, женщин и целых семейств бродит вокруг наших поездов и хватается за каждое знакомство в прошлом, за каждую связь с влиятельными особами, чтобы им досталось лишь местечко в поезде, что равносильно для них спасению».
Зима 1919-1920 года принесла всей Сибири невиданные ужасы, неисчислимое количество смертей..
Эвакуационные поезда длинной лентой вытянулись между Омском и Ново-Николаевском. На 150 верст к западу от Ново-Николаевска растянулись эшелоны эвакуации Омска и стали. Дальше двинуться оказалось невозможным — впереди железная дорога была безвыходно закупорена. Стояли лютые морозы. Сзади накатывалась огненным валом регулярная красная армия. По сторонам лежала бесконечная холодная Сибирская тайга, в которой не разыскать ни крова, ни пищи. Замерзавшие беженцы, кто поздоровее, выходили из вагонов и беспорядочными толпами шли на Восток, шли, пока были сильны, а раненые, больные, матери с детьми — беспомощно оставались замерзать.
Почему случилось так, что прямая артерия страны — сибирская магистраль — не смогла послужить эвакуирующимся из Омска, и десятки тысяч беженцев и раненых остались замерзать в тайге? В газете «дело России» номер 14 — 1920 г. так описывалась эта страшная история:
«Постепенно замирала жизнь в этих эшелонах смерти. Затихали стоны умирающих, обрывался детский плач и умолкало рыдание матерей.
Безмолвно стояли на рельсах красные вагоны-саркофаги со своим страшным грузом...
Главными, если не единственными, виновниками всего этого непередаваемого словами ужаса были чехи.
Вместо того, чтобы спокойно оставаться на своем посту и пропустить эшелоны с беженцами и санитарные поезда, чехи силою стали отбирать у них паровозы, согнали все целые паровозы на свои участки и задерживали все, следовавшие на запад. Благодаря такому самоуправству чехов, весь западный участок железной дороги сразу же был поставлен в безвыходное положение. Более пятидесяти процентов имеющегося в руках чехов подвижного состава было занято под запасы и товары, правдами и неправдами приобретенные ими на Урале, на Волге и в Сибири. Тысячи русских граждан, женщин и детей, были обречены на гибель ради этого проклятого движимого имущества чехов».
Д-р Крейчи также описывает это ужасное положение на Сибирской железной дороге, но, как увидим, отнесся к этому весьма прохладно… беспокоясь только о своих «гошах». Он подтверждает факт отвратительного эгоизма чешских легионеров и их бесцеремонное самоуправство, вернее — фактически захват Сибирской жел. дороги.
«…мы должны считаться с опасностью, которая нам угрожает с запада. Красная Армия, как уже видно, не остановится в Омске... Поэтому является главнейшая необходимость, чтобы как можно скорее мы выбирались оттуда на восток.
Хотя большевики еще очень далеко, но на магистрали наступает такое положение, которое может стать страшной угрозой нашей эвакуации. Множество русских воинских поездов наскочили на нашу наизападнейшую позицию, почему произошел там страшный хаос и затор.
Наше главнокомандование отдало распоряжение, чтобы наши отряды упорядочили дорогу от Ново-Николаевска до Красноярска. И так как это не удалось, то нам ничего более не остается, как помнить только о своих собственных интересах.
По приказу ген. Сырового, никакой иной поезд не должен быть пропущен на восток впереди наших эшелонов. Не было сделано исключение и для семи поездов, в которых убегает из Омска Колчак с государственным золотым запасом. Бывший Верховный Правитель торчит где-то в безумном заторе на дороге и тщетно возбужденными телеграммами добивается проезда — наше командование отвечает твердокаменным «нельзя».
Я не осмеливаюсь себе даже представить, какое несчастье, какое множество страшных бед заключает в себе эта остановка потока бегущих. Это загромождение пути для тысяч и тысяч русских военных и штатских, которые, будучи мучимы тщетным ожиданием, проводят целые дни и даже недели в поездах, не могущих тронуться с места, и гибнут при этом от голода и морозов и тифа!..»
Какое завидное, иезуитское спокойствие! Тысячи и тысячи — в том числе дети — гибнут от холода, голода и тифа потому только, что дорога захвачена «нашим войском». Поборник права и справедливости, представитель «наигуманнейшаго» президента Массарика, полномочный посланец республики, сделал ли он хоть один шаг, чтобы прекратить это вопиющее безобразие, эту неслыханную жестокость? Нет, ни одного шага не сделал, ни одним пальцем не пошевелил. Раненые и больные, дети и старики так и остались в снегах, остались замерзать... А его «ксенофонтовы воины», его, превзошедшие Александра Македонского, от Геродота еще невиданные храбрецы и герои, при одном только, еще далеком, стуке копыт большевицкого коня ринулись бежать, как спугнутое звериное стадо... Они именно панически бежали, забывши все, как обезумевшие звери, не считаясь решительно ни с чем и ни с кем!
Горькой иронией звучит незадолго перед этим выпущенный чехами известный Иркутский меморандум, в котором они обратились ко всему культурному миру, жаловались на реакционную власть Колчака, допускавшую жестокости и несправедливости. Да не как-нибудь жаловались, а взывали во имя человечности, вопияли ради справедливости, возмущались, как рыцари добра и защитники обижаемых.
Да, то были хорошие, светлые слова, слова для европейской сцены, кимвал, бряцающий для Европы, а здесь же, за русскими кулисами, — о, здесь, на деле совсем другое. Здесь можно все, ведь русские — дураки, да и бессильны, в кровавой грязи затоптанные лежат.
После крокодиловых слез, культурный европеец, посланец президента Масарика, меланхолически рассуждает:
«Колчак, остановленный нами на своем пути, не будет смотреть на нас дружески. Конфликт с ним явится неизбежным. Хорошо, если бы нам еще загодя удалось повлиять на левое колчаковское крыло, на демократических кадет и на прогрессивную буржуазию, чтобы создать новую власть... В этом именно направлении и в этих иркутских кругах и работает д-р Гирса и уж с 20 ноября начинают говорить об улучшении положения».
Положение, как мы уже знаем, с Рождества «улучшилось». Маленький Макиавелли, д-р Гирса, потрудился — власть от Иркутска до Нижне-Удинска перешла в руки эсеров... Хаос и ужас, воцарившиеся на железной дороге, паническое самоуправство чехов, а также беспомощное топтание «главнокомандующего» ген. Жанена обрисовывается из ниже приводимых телеграмм.
28-го ноября тогдашний командующий сибирской армией ген. Сахаров секретно сообщает:
«Иркутск, генералу Сыровому, генералам Жанен и Нокс, Владивосток, главнокомандующему японскими войсками Оой, представителю техсовета Стивенсу.
Начальнику Томской ж. д. было приказано из пропускаемых эвакуированных эшелонов вывозить не менее 12 эшелонов в сутки. Запрошенный о причинах невыполнения приказания начальник дороги донес следующее:
«Вмешательство чешских войск опрокинуло все расчеты. Когда паровозы забираются принудительным порядком и угрозами, то планомерная работа невозможна.
Чехи своими эшелонами забирали паровозы из Тайги и гнали их до Боготола и Красноярска, не считаясь ни с какими заявлениями администрации. Назначенные из Красноярска для усиления Тайги и Томска паровозы чехи не выпускают из Красноярска. Точно также не пропускают Боготольских паровозов для оказания помощи Тайге.
Запас угля из-за отсутствия паровозов упал до 150 тысяч пудов при расходе ежедневно 160 тысяч.
Погруженные углем вагоны не продвигаются, а порожняк не может быть подан вследствие насильственная захвата паровозов».
Из этого донесения совершенно ясно, что при таком отношении чешских войск к железнодорожному аппарату неминуема гибель нескольких сотен наших эвакуированных людских эшелонов, находящихся к западу от Тайги; в числе этих эшелонов обречено на гибель много эвакуируемых представителей и граждан союзных держав.
Катастрофа неминуемо должна разразиться и над чешскими эшелонами, которые, забирая паровозы от угольных поездов, не дают продвигать порожние вагоны в угольные копи. Кроме того, чешскими поездами забиты крупные распорядительные станции Томской дороги, и движение всей массы наших эвакуируемых эшелонов происходит чрезвычайно медленно, вследствие чего в эшелонах развилась эпидемия тифа и смертность достигла ужасающих размеров...»
Телеграмма ген. Жанена:
«Иркутск. 18 ноября 1919 года.
Его превосходительству господину Третьякову:
Я получил сегодня утром циркулярную телеграмму Колчака. Он обращается к помощи дипломатических представителей по поводу некоторых мелких фактов для того, чтобы представить ряд неопределенных ходатайств, которые трудно удовлетворить даже в нормальное время. …эта телеграмма еще более затрудняет возможно скорое и удовлетворительное разрешение положения...
С одной стороны, невозможно в порядке следования выяснить неопределенное число эшелонов неустановленного назначения, из коих некоторые не представляют никакой пользы (поезда с военнопленными… поезда с материалами, не могущими быть использованными в настоящих условиях, поезда с русскими беженцами… и т. д.).
…я должен добавить, что опубликование телеграммы № 215 и следующих адмирала будет, к моему сожалению, рассматриваться чехословаками, как вид объявления войны...
После этой телеграммы мое вмешательство может только вызвать нежелательный результат…»
Как видит читатель из этой телеграммы — ген. Жанен был простой марионеткой, он не только не командовал, но он даже боялся вмешаться в творимые безобразия, он приглядывался к «состоянию умов» и соглашался со всем, ибо знал, что никто его не послушает. Положение на ж. д. получилось такое, что русские не смели и думать даже воспользоваться своей собственной дорогой. На адм. Колчака за его требования просто цыкали. Между прочим, отношение к адмиралу — уничижительное обращение с ним лично просто поражает и напоминает какое-то ослиное лягание, недостойное офицера. Когда это еще делает ген. Сыровой — удивляешься, но не очень — традиции не крепки в генерале, недавнее коммивояжерство выпирает. Но когда это делает ген. Жанен, представитель армии великой державы, армии старой, с давними устоями, щеголяющей воинской честью — удивляешься...
Захват чехами жел. дороги в свое исключительное пользование, вызвал невозможность дальнейшего планомерного отступления сибирской армии. Она не имела куда укрыться...
Задержание в пути адмирала Колчака подняло в армии взрыв негодования и 18 декабря главнокомандующий ген. Каппель телеграфно вызвал ген. Сырового на дуэль — за оскорбление русской армии. Но, как говорится, — «Васька слушает, да ест», или еще — «брань на вороту не виснет», — ген. Каппель даже не получил ответа.
…вот что пишет генералу Жанену… полковник Сыробоярский:
«…с Вашего приезда чешские войска начали отводиться с фронта в тыл, как сообщали, для отдыха от переутомления... Грустно было провожать их уходившие на восток эшелоны, перегруженные не столько боевым имуществом, но более всего так называемой военной добычей. Везлась мебель, экипажи-коляски, громадные моторные лодки, катера, медь, железо, станки, и другие ценности и достояние русского народа. Все же верилось, что после отдыха вновь чешские соколы прилетят к братьям русским, сражавшимся за Уральским хребтом. Но прошел почти год, и мы вновь свидетели небывалого в истории человечества предательства, когда славяне чехи предали тех братьев, которые, доверившись им, взяли опущенное ими оружие и пошли защищать идею славянства и самих их от большевиков…»
…особа покойного Адмирала Колчака весьма и весьма послужила для содействия чешской эвакуации, а именно: чехи захватили его для того, чтобы откупиться им от преследующих большевиков... Сунулись, было, с мирными предложениями, но ушли «не солоно хлебавши». Отвезли его в Иркуск и сдали в тюрьму — тогда большевики стали милостивее — «ситуация улучшилась». В своем позорном бегстве от большевиков чехи непрерывно бросали им умилостивительные жертвы: сначала вагоны-саркофаги омской эвакуации, потом отобранная у русской армии железная дорога, армия кинута в снежную тайгу, затем Польский легион, прикрывавший тыл бегущих чехов, покуда мог, а также полк сербов.
Как только Деникин отступил от Орла и колчаковский фронт совсем ослабел, чехи словно обрадовались. Они становились все заносчивее, объявили: «наша политика — рельсы, враг тот, кто окажется на них». Эта «рельсовая политика» приняла впоследствии ужасный бесчеловечный вид, слабо прикрывавшийся фиговым листком нейтральности. Они все сильнее и смелее вмешивались во внутренние русские дела…
К осени 1919-го года, как в населении, так и в правительстве раздражение против чехов достигло сильного напряжения. Чехословаков называли «чехособаками», на заборах появлялись надписи: «Чехи, убирайтесь домой», по улицам распевались частушки:
Идут девчонки, подняв юбчонки,
За ними чехи, грызут орехи.
[Читать далее]Или:
Русский с русскими воюет,
Чехи сахаром торгуют.
Неприязнь населения к чехам усилилась особенно после восстаний и переворотов, которым чехи помогали. Так, мне пришлось быть во Владивостоке во время ноябрьского так называемого «восстания Гайды». Тогда Гайда, бывший до того на русской службе, уже окончательно рассорившись с Колчаком, переехал во Владивосток и открыто собирал вокруг себя эсеров, готовясь выступить вооруженно против власти Колчака. Население недоумевало, почему Гайда, набравши себе в поезд грузчиков и всяких разношерстных людей, запасшись от чешского коменданта города ген. Чечека боевыми припасами, захотел сделать переворот:
— Да что он — за большевиков, что ли?
— Нет, он против большевиков.
— Так что же ему надо?
Недоумение превратилось в негодование, когда после двухдневного пушечного и пулеметного огня юнкера и гардемарины накрошили в вокзальной местности, где засели повстанцы, народу немало. Трупами усеян был весь вокзальный берег, а в зале 3-го класса трупы лежали, как развороченная поленница. После боя санитары отказывались войти туда — такая ужасная картина представилась глазам. По городу тянулись телеги с обезображенными мертвыми телами. В здании коммерческого училища шел военно-полевой суд над пленными — 400 человек тех же несчастных грузчиков отвечали, а что — сами не знали, ибо главарей чешское командование сейчас же потребовало выдать ему — Гайду и других. Жители были потрясены. Родные ходили искать своих среди мертвецов, усеявших берег и вокзальную площадь. Матери убитых в бессильных слезах обнимались над трупами сыновей, павших с той и другой стороны, — бессмысленность этих смертей была очевидна.
Второе (из крупных) восстание эсеров — в Иркутске, в декабре 1919 года, было роковым для адмирала Колчака... Восстание это вполне удалось, и власть густо-розового так называемого «Политического Центра» распространилась и дальше, до Нижнеудинска... Держалась она, как водится всегда у эсеров, недолго, — они самим Небом созданы для того, чтобы быть только «услужающими». У чехов же наши социалисты пользовались нежной страстью. Это была единственная приемлемая для чехов власть. Чехи обменивались тогда радостными телеграммами, ликовали, что «режим русских реакционеров пал, и социалисты восторжествовали»...
«4-го января переворот в городе совершился, власть капитулировала, генералы разбежались, а наше войско держит в городе порядок», — летописно повествует… д-р Крейчи. Из города хлынули беженцы, и д-р Крейчи так говорить об этом:
«Во время обеда слышу, как лакей докладывает д-ру Глосу, что кто-то с ним хочет говорить. И, чтобы подтвердить, что дело идет о каком-то ничтожном пустячке, добавляет: «Это — один министр». Так же, как доложил бы, что сапожник принес сапоги.
Так жалобно стрекочут прежние величины России и Сибири, когда умоляюще, как просители, кладут ногу на ступеньку наших вагонов.
А сколько их других, мужчин, женщин и целых семейств бродит вокруг наших поездов и хватается за каждое знакомство в прошлом, за каждую связь с влиятельными особами, чтобы им досталось лишь местечко в поезде, что равносильно для них спасению».
Зима 1919-1920 года принесла всей Сибири невиданные ужасы, неисчислимое количество смертей..
Эвакуационные поезда длинной лентой вытянулись между Омском и Ново-Николаевском. На 150 верст к западу от Ново-Николаевска растянулись эшелоны эвакуации Омска и стали. Дальше двинуться оказалось невозможным — впереди железная дорога была безвыходно закупорена. Стояли лютые морозы. Сзади накатывалась огненным валом регулярная красная армия. По сторонам лежала бесконечная холодная Сибирская тайга, в которой не разыскать ни крова, ни пищи. Замерзавшие беженцы, кто поздоровее, выходили из вагонов и беспорядочными толпами шли на Восток, шли, пока были сильны, а раненые, больные, матери с детьми — беспомощно оставались замерзать.
Почему случилось так, что прямая артерия страны — сибирская магистраль — не смогла послужить эвакуирующимся из Омска, и десятки тысяч беженцев и раненых остались замерзать в тайге? В газете «дело России» номер 14 — 1920 г. так описывалась эта страшная история:
«Постепенно замирала жизнь в этих эшелонах смерти. Затихали стоны умирающих, обрывался детский плач и умолкало рыдание матерей.
Безмолвно стояли на рельсах красные вагоны-саркофаги со своим страшным грузом...
Главными, если не единственными, виновниками всего этого непередаваемого словами ужаса были чехи.
Вместо того, чтобы спокойно оставаться на своем посту и пропустить эшелоны с беженцами и санитарные поезда, чехи силою стали отбирать у них паровозы, согнали все целые паровозы на свои участки и задерживали все, следовавшие на запад. Благодаря такому самоуправству чехов, весь западный участок железной дороги сразу же был поставлен в безвыходное положение. Более пятидесяти процентов имеющегося в руках чехов подвижного состава было занято под запасы и товары, правдами и неправдами приобретенные ими на Урале, на Волге и в Сибири. Тысячи русских граждан, женщин и детей, были обречены на гибель ради этого проклятого движимого имущества чехов».
Д-р Крейчи также описывает это ужасное положение на Сибирской железной дороге, но, как увидим, отнесся к этому весьма прохладно… беспокоясь только о своих «гошах». Он подтверждает факт отвратительного эгоизма чешских легионеров и их бесцеремонное самоуправство, вернее — фактически захват Сибирской жел. дороги.
«…мы должны считаться с опасностью, которая нам угрожает с запада. Красная Армия, как уже видно, не остановится в Омске... Поэтому является главнейшая необходимость, чтобы как можно скорее мы выбирались оттуда на восток.
Хотя большевики еще очень далеко, но на магистрали наступает такое положение, которое может стать страшной угрозой нашей эвакуации. Множество русских воинских поездов наскочили на нашу наизападнейшую позицию, почему произошел там страшный хаос и затор.
Наше главнокомандование отдало распоряжение, чтобы наши отряды упорядочили дорогу от Ново-Николаевска до Красноярска. И так как это не удалось, то нам ничего более не остается, как помнить только о своих собственных интересах.
По приказу ген. Сырового, никакой иной поезд не должен быть пропущен на восток впереди наших эшелонов. Не было сделано исключение и для семи поездов, в которых убегает из Омска Колчак с государственным золотым запасом. Бывший Верховный Правитель торчит где-то в безумном заторе на дороге и тщетно возбужденными телеграммами добивается проезда — наше командование отвечает твердокаменным «нельзя».
Я не осмеливаюсь себе даже представить, какое несчастье, какое множество страшных бед заключает в себе эта остановка потока бегущих. Это загромождение пути для тысяч и тысяч русских военных и штатских, которые, будучи мучимы тщетным ожиданием, проводят целые дни и даже недели в поездах, не могущих тронуться с места, и гибнут при этом от голода и морозов и тифа!..»
Какое завидное, иезуитское спокойствие! Тысячи и тысячи — в том числе дети — гибнут от холода, голода и тифа потому только, что дорога захвачена «нашим войском». Поборник права и справедливости, представитель «наигуманнейшаго» президента Массарика, полномочный посланец республики, сделал ли он хоть один шаг, чтобы прекратить это вопиющее безобразие, эту неслыханную жестокость? Нет, ни одного шага не сделал, ни одним пальцем не пошевелил. Раненые и больные, дети и старики так и остались в снегах, остались замерзать... А его «ксенофонтовы воины», его, превзошедшие Александра Македонского, от Геродота еще невиданные храбрецы и герои, при одном только, еще далеком, стуке копыт большевицкого коня ринулись бежать, как спугнутое звериное стадо... Они именно панически бежали, забывши все, как обезумевшие звери, не считаясь решительно ни с чем и ни с кем!
Горькой иронией звучит незадолго перед этим выпущенный чехами известный Иркутский меморандум, в котором они обратились ко всему культурному миру, жаловались на реакционную власть Колчака, допускавшую жестокости и несправедливости. Да не как-нибудь жаловались, а взывали во имя человечности, вопияли ради справедливости, возмущались, как рыцари добра и защитники обижаемых.
Да, то были хорошие, светлые слова, слова для европейской сцены, кимвал, бряцающий для Европы, а здесь же, за русскими кулисами, — о, здесь, на деле совсем другое. Здесь можно все, ведь русские — дураки, да и бессильны, в кровавой грязи затоптанные лежат.
После крокодиловых слез, культурный европеец, посланец президента Масарика, меланхолически рассуждает:
«Колчак, остановленный нами на своем пути, не будет смотреть на нас дружески. Конфликт с ним явится неизбежным. Хорошо, если бы нам еще загодя удалось повлиять на левое колчаковское крыло, на демократических кадет и на прогрессивную буржуазию, чтобы создать новую власть... В этом именно направлении и в этих иркутских кругах и работает д-р Гирса и уж с 20 ноября начинают говорить об улучшении положения».
Положение, как мы уже знаем, с Рождества «улучшилось». Маленький Макиавелли, д-р Гирса, потрудился — власть от Иркутска до Нижне-Удинска перешла в руки эсеров... Хаос и ужас, воцарившиеся на железной дороге, паническое самоуправство чехов, а также беспомощное топтание «главнокомандующего» ген. Жанена обрисовывается из ниже приводимых телеграмм.
28-го ноября тогдашний командующий сибирской армией ген. Сахаров секретно сообщает:
«Иркутск, генералу Сыровому, генералам Жанен и Нокс, Владивосток, главнокомандующему японскими войсками Оой, представителю техсовета Стивенсу.
Начальнику Томской ж. д. было приказано из пропускаемых эвакуированных эшелонов вывозить не менее 12 эшелонов в сутки. Запрошенный о причинах невыполнения приказания начальник дороги донес следующее:
«Вмешательство чешских войск опрокинуло все расчеты. Когда паровозы забираются принудительным порядком и угрозами, то планомерная работа невозможна.
Чехи своими эшелонами забирали паровозы из Тайги и гнали их до Боготола и Красноярска, не считаясь ни с какими заявлениями администрации. Назначенные из Красноярска для усиления Тайги и Томска паровозы чехи не выпускают из Красноярска. Точно также не пропускают Боготольских паровозов для оказания помощи Тайге.
Запас угля из-за отсутствия паровозов упал до 150 тысяч пудов при расходе ежедневно 160 тысяч.
Погруженные углем вагоны не продвигаются, а порожняк не может быть подан вследствие насильственная захвата паровозов».
Из этого донесения совершенно ясно, что при таком отношении чешских войск к железнодорожному аппарату неминуема гибель нескольких сотен наших эвакуированных людских эшелонов, находящихся к западу от Тайги; в числе этих эшелонов обречено на гибель много эвакуируемых представителей и граждан союзных держав.
Катастрофа неминуемо должна разразиться и над чешскими эшелонами, которые, забирая паровозы от угольных поездов, не дают продвигать порожние вагоны в угольные копи. Кроме того, чешскими поездами забиты крупные распорядительные станции Томской дороги, и движение всей массы наших эвакуируемых эшелонов происходит чрезвычайно медленно, вследствие чего в эшелонах развилась эпидемия тифа и смертность достигла ужасающих размеров...»
Телеграмма ген. Жанена:
«Иркутск. 18 ноября 1919 года.
Его превосходительству господину Третьякову:
Я получил сегодня утром циркулярную телеграмму Колчака. Он обращается к помощи дипломатических представителей по поводу некоторых мелких фактов для того, чтобы представить ряд неопределенных ходатайств, которые трудно удовлетворить даже в нормальное время. …эта телеграмма еще более затрудняет возможно скорое и удовлетворительное разрешение положения...
С одной стороны, невозможно в порядке следования выяснить неопределенное число эшелонов неустановленного назначения, из коих некоторые не представляют никакой пользы (поезда с военнопленными… поезда с материалами, не могущими быть использованными в настоящих условиях, поезда с русскими беженцами… и т. д.).
…я должен добавить, что опубликование телеграммы № 215 и следующих адмирала будет, к моему сожалению, рассматриваться чехословаками, как вид объявления войны...
После этой телеграммы мое вмешательство может только вызвать нежелательный результат…»
Как видит читатель из этой телеграммы — ген. Жанен был простой марионеткой, он не только не командовал, но он даже боялся вмешаться в творимые безобразия, он приглядывался к «состоянию умов» и соглашался со всем, ибо знал, что никто его не послушает. Положение на ж. д. получилось такое, что русские не смели и думать даже воспользоваться своей собственной дорогой. На адм. Колчака за его требования просто цыкали. Между прочим, отношение к адмиралу — уничижительное обращение с ним лично просто поражает и напоминает какое-то ослиное лягание, недостойное офицера. Когда это еще делает ген. Сыровой — удивляешься, но не очень — традиции не крепки в генерале, недавнее коммивояжерство выпирает. Но когда это делает ген. Жанен, представитель армии великой державы, армии старой, с давними устоями, щеголяющей воинской честью — удивляешься...
Захват чехами жел. дороги в свое исключительное пользование, вызвал невозможность дальнейшего планомерного отступления сибирской армии. Она не имела куда укрыться...
Задержание в пути адмирала Колчака подняло в армии взрыв негодования и 18 декабря главнокомандующий ген. Каппель телеграфно вызвал ген. Сырового на дуэль — за оскорбление русской армии. Но, как говорится, — «Васька слушает, да ест», или еще — «брань на вороту не виснет», — ген. Каппель даже не получил ответа.
…вот что пишет генералу Жанену… полковник Сыробоярский:
«…с Вашего приезда чешские войска начали отводиться с фронта в тыл, как сообщали, для отдыха от переутомления... Грустно было провожать их уходившие на восток эшелоны, перегруженные не столько боевым имуществом, но более всего так называемой военной добычей. Везлась мебель, экипажи-коляски, громадные моторные лодки, катера, медь, железо, станки, и другие ценности и достояние русского народа. Все же верилось, что после отдыха вновь чешские соколы прилетят к братьям русским, сражавшимся за Уральским хребтом. Но прошел почти год, и мы вновь свидетели небывалого в истории человечества предательства, когда славяне чехи предали тех братьев, которые, доверившись им, взяли опущенное ими оружие и пошли защищать идею славянства и самих их от большевиков…»
…особа покойного Адмирала Колчака весьма и весьма послужила для содействия чешской эвакуации, а именно: чехи захватили его для того, чтобы откупиться им от преследующих большевиков... Сунулись, было, с мирными предложениями, но ушли «не солоно хлебавши». Отвезли его в Иркуск и сдали в тюрьму — тогда большевики стали милостивее — «ситуация улучшилась». В своем позорном бегстве от большевиков чехи непрерывно бросали им умилостивительные жертвы: сначала вагоны-саркофаги омской эвакуации, потом отобранная у русской армии железная дорога, армия кинута в снежную тайгу, затем Польский легион, прикрывавший тыл бегущих чехов, покуда мог, а также полк сербов.