Из книги Владимира Георгиевича Мирзоева «Партизанское движение в Западной Сибири» . Одержав временную победу над Советами, сибирское белогвардейское правительство стало быстро восстанавливать буржуазно-помещичий режим на территории Сибири. Выступая под лживой маской «народоправства», «Временное сибирское правительство» (как оно себя именовало) тотчас после захвата власти стало на путь ликвидации всех завоеваний Советов и вознаграждения тех, в интересах кого оно действовало, т. е. помещиков, буржуазии и кулаков. С необычайной поспешностью издавались постановления и «грамоты», отменяющие советские законы. С 18 июня по 6 июля 1918 года было объявлено о денационализации промышленных предприятий, аннулировании декретов Советской власти, ликвидации Советов, возвращении владельцам их имений, восстановлении судебных учреждений, действовавших до упразднения их Советской властью, и др. Восстанавливая старые монархические порядки, эсеро-меньшевистское правительство начало безудержный террор против большевиков и советских работников. Коммунисты и деятели Советской власти, красногвардейцы и вообще подозреваемые в сочувствии Советам были брошены в тюрьмы и подверглись пыткам. Рабочие профсоюзы были разгромлены, в деревню посланы карательные отряды. Люди говорили, что ничего подобного не было даже в худшие времена царизма. Внешняя политика сибирского белогвардейского правительства (в котором все больше забирала власть монархическая военщина) полностью соответствовала его внутренней политике. Эсеры и меньшевики не только не препятствовали, а всячески приветствовали интервенцию, мысля свое господство не иначе, как только под охраной иностранных штыков. Смертельно боясь и ненавидя Советскую власть, интервенты и белогвардейцы шли навстречу друг другу. 16 августа 1918 года во Владивостоке высадились войска США и вместе с отрядами англичан, французов, японцев, канадцев, итальянцев и других захватчиков начали продвижение в глубь Сибири. Командующий американским экспедиционным корпусом генерал Грэвс писал, что «союзные и присоединившиеся нации, отправляя войска в Россию, стремились положить предел распространению коммунизма». Одновременно с военной интервенцией развертывалась экономическая интервенция иностранного капитала. Пользуясь безудержной спекуляцией, хозяйственной дезорганизацией и покровительством белогвардейского правительства, иностранный капитал хищнически выкачивал из Сибири валютные средства и сырье... Помещичье-буржуазная политика временного сибирского правительства создавала благоприятную почву для большевистской агитации в деревне. Если сначала середняк отнесся к падению Советской власти пассивно или колеблясь, то вскоре этим колебаниям приходит конец. Середняцкие массы начинают проявлять сначала глухое, а затем все более открытое недовольство. Сама действительность открывала им глаза на существо эсеро-меньшевистской власти. Оказалось, что ненавистные помещики и буржуа, генералы и офицеры, пользуясь покровительством иностранных штыков, снова, как при царе, уселись на шею трудящихся масс, снова отдавали приказы, грозили, сажали в тюрьмы, секли и расстреливали. Сибирское эсеро-меньшевистское правительство ликвидировало Советы и восстановило земства. В деревне господствовал полный произвол распоясавшейся военщины и полубандитских элементов, посылаемых властями для «наведения порядка». Расстрелы и порки, аресты и избиения, «законные» и незаконные реквизиции лавиной обрушились на крестьян. Началось взыскание царских недоимок за 1914—1918 гг., деревня лишилась промышленных товаров, росла дороговизна. Все это рассеяло иллюзии «демократизма». На собственном горьком опыте сибирские крестьяне стали понимать помещичье-буржуазную сущность эсеро-меньшевистской власти. «Действительно, — указывал В. И. Ленин, — тяжелой ценой десятков тысяч расстрелянных и засеченных сибирские рабочие и крестьяне поплатились за свою доверчивость…» В июле — августе 1918 года крестьяне ряда сел и волостей на своих сходах выносили резолюции против признания временного сибирского правительства и уплаты налогов, а в случае прибытия карателей грозили «встретить их силами и кольями». Накопившееся недовольство бурно прорвалось наружу в то время, когда эсеро-меньшевистские власти приступили к мобилизации населения в армию. Первоначально армию предполагалось построить на добровольческих началах, но, несмотря на широкую рекламу и обещания льгот и привилегий, попытка создания такой армии полностью провалилась. Тогда 31 июля 1918 года временное сибирское правительство вынуждено было объявить принудительную мобилизацию. Приказ о призыве в деревнях встретили с нескрываемой враждебностью. Крестьяне не понимали, для чего нужна армия, а в ответ на разъяснения эсеро-меньшевистских агитаторов — «для похода на Москву» — категорически отказывались отдать своих сыновей для борьбы с большевиками. 15 августа последовал приказ командующего сибирской белой армией Гришина-Алмазова: «При осуществлении предстоящего набора новобранцев приказываю соответствующим начальствующим лицам и учреждениям приказывать, требовать, отнюдь не просить, не уговаривать, уклоняющихся от воинской повинности арестовывать и заключать в тюрьмы для суждения по законам военного времени. По отношению к неповинующимся закону о призыве, а также по отношению к агитаторам и подстрекателям к тому должны применяться самые решительные меры, вплоть до уничтожения на месте преступления». Но эти драконовские меры возымели обратное действие. Дикий разгул белого террора в связи с мобилизацией был последней каплей, переполнившей чашу терпения сибирского крестьянства. С начала осени 1918 года начался поворот середняка в сторону Советской власти. Он выразился в многочисленных восстаниях крестьян против сибирской буржуазно-помещичьей белогвардейщины и эсеро-меньшевистских правителей. Восстания широкой волной прокатываются по всей Сибири. По данным японского штаба, в Сибири с осени 1918 года ежедневно происходило одно восстание, преимущественно крестьянское, а с весны 1919 года количество их еще более увеличилось. Одними из первых против эсеро-меньшевистского правительства выступили крестьяне Славгородского уезда. Почти все села уезда отказались выслать новобранцев на сборные пункты и вынесли резолюции протеста против мобилизации. Наиболее революционно было настроено село Черный Дол... село отказалось от мобилизации... Местные белогвардейские власти, убедившись в сопротивлении населения мобилизации, отправили в села офицерские и казачьи отряды для «шомпольного воздействия». 1 сентября 1918 года один из таких отрядов во главе с самим начальником славгородского гарнизона капитаном Кержаевым явился в Черный Дол. Эсеровский опричник приказал собрать сход, на котором произнес речь, угрожая расправой «бунтовщикам». Все более распаляясь от собственных речей, Кержаев по первому же пустячному поводу выхватил револьвер и выстрелил в самую гущу собравшихся, убив одного из крестьян. Толпа обратилась в бегство, а пьяная офицерская свора стала носиться по селу, стреляя вверх и оглашая воздух ругательствами. После этой дикой сцены отряд умчался в город. Возмущенные чернодольцы снова собрались. Из соседних сел стали прибывать крестьяне, получившие вести о происходивших событиях. После бурных обсуждений был дан сигнал к восстанию. Всего собралось, вместе с крестьянами соседних сел, присоединившихся к чернодольцам, около полутора тысяч человек. Отряд имел лишь 24 винтовки, остальные были вооружены батогами, вилами, лопатами и топорами. Около полуночи на 2 сентября 1918 года чернодольцы выступили. На рассвете они подошли к Славгороду и оцепили его, а затем, когда прибыли новые силы повстанцев, с криком «ура» бросились в город. Белогвардейский гарнизон после небольшой перестрелки трусливо бежал... Временно исполняющий должность военного министра Иванов-Ринов (бывший «полицейский ярыжка», как его называли) поручил подавление восстания атаману Анненкову, имя которого в Сибири стало символом садистской жестокости и кровавого разгула... 9 сентября анненковцы ворвались в село Черный Дол... Отряд разграбил и сжег село. В этот же день Анненков занял Славгород, где, по его собственному выражению, «ликвидировал Советскую власть». Здесь в руки белобандитов попали делегаты уездного съезда Советов. Их Анненков приказал рубить прямо на площади. Первых попавшихся под руку людей в крестьянской одежде расстреливали, вешали на столбах, били; женщин и девушек насиловали, а потом расстреливали. Степь была усеяна трупами обезглавленных и замученных. По подсчетам очевидцев, всего по Славгородскому уезду за это время отрядом атамана Анненкова убито и замучено 1667 человек, а высеченных — в пять раз больше... После Славгородского восстания население было терроризовано. Активную помощь властям и карателям оказывали кулаки, которые являлись добровольными агентами белогвардейской охранки. Они составляли списки большевиков и «бунтовщиков», помогали карателям разыскивать скрывающихся и нередко сами являлись исполнителями зверской расправы. … В то время как трудящиеся массы Сибири поднялись за свое освобождение, в стане контрреволюции между отдельными группировками шла борьба за власть. Союз эсеров и буржуазно-помещичьего блока оказался недолговечным, хотя, строго говоря, полного единения эти группировки не имели даже в самые лучшие дни своего содружества. Почти одновременно, а затем и позже образования временного сибирского правительства, стали возникать различного рода «краевые», «областные», и «национальные» правительства. Так, в Самаре образовался «Комуч», на Урале — областное правительство, в Оренбургской области — казачье правительство, возникли также «правительства» в Башкирии, Киргизии и др. Однако при всем разнобое и противоречиях в антисоветском лагере все эти «правительства» и различные контрреволюционные группировки внутри них объединяла общая платформа борьбы против Советской власти. В направлении объединения антисоветских правительств действовали империалисты США, Англии, Франции и др. Они решительно ратовали за создание единого «всероссийского правительства», которое могло бы объединить силы контрреволюции для борьбы с Советской Россией. Успехи советского Восточного фронта заставили белогвардейские областные правительства пойти на объединение. После долгих препирательств и несогласий в сентябре 1918 г. созванное в Уфе из представителей автономных правительств «государственное совещание» избрало «директорию». По мысли ее создателей, она должна была стать единым контрреволюционным правительством. Этот уродливый и нежизнеспособный государственный орган представлял собой результат временного компромисса правых эсеров самарского комуча с сибирским буржуазно-помещичьим блоком. Вся оставшаяся грязная работа по расчистке пути генеральской диктатуре в Сибири была выполнена этой пресловутой директорией, «деятельность» которой представляет собой довольно редкий пример поразительной политической трусости, угодничества и капитулянтства. Спасаясь от наступающей на восток Красной Армии, директория перебралась в Омск. «Высшую всероссийскую верховную власть» омские реакционеры не пустили даже в город. Она так и осталась жить в вагонах на железнодорожной ветке, получив прозвище «воробьиной директории». Сибирское временное правительство было реорганизовано во «всероссийский совет министров», формально считавшийся исполнительным органом директории. В состав кабинета министров директорией были, в частности, введены: известный в Сибири реакционер и мракобес Иван Михайлов («Ванька-Каин») и адмирал Колчак... Колчаковский переворот был одним из звеньев преступной цепи заговоров и политических интриг, инспирированных интервентами в их борьбе против Советской России. Именно Колчак, а не кто-либо другой, стал «всероссийским диктатором» потому, что он был близок к американо-английским военным и политическим кругам, и последние могли положиться на него, как на «своего человека». Сын генерала, Колчак был убежденным монархистом и ярым реакционером. По его словам, армию он считал самодовлеющей силой, при помощи которой возможно разрешать любые общественные конфликты, а в управлении государством считал возможным руководствоваться положением о полевом управлении войск, внеся в него лишь «некоторые изменения». 18 ноября 1918 г. омскими атаманами с ведома и одобрения иностранных представителей ряда членов временного сибирского правительства директория была арестована. Совет министров официальным актом вручил власть Колчаку, присвоив ему титул «верховного правителя». На следующий день представители иностранных государств нанесли Колчаку официальные визиты, желая тем самым формально санкционировать происшедший переворот. Американский представитель Геррис, английский — Нокс, французский — Реньо, чехословацкий генерал Гайда, сибирские кадеты Пепеляев и Жардецкий, атаманы Волков и Катанаев действовали вкупе по возведению Колчака на пост диктатора... Колчаковская диктатура, по существу, не несла с собой ничего принципиально нового ни в расстановке классовых сил, ни в основных вопросах внутренней и внешней политики. Являясь логическим завершением развития контрреволюции, колчаковщина отличалась от временного сибирского правительства и директории лишь прямолинейностью и решительностью действий, а также открытой реставрацией царских порядков и учреждений. Будучи орудием не только российской, но и мировой реакции, колчаковская диктатура действовала, прежде всего, в интересах тех, кому она была обязана своим существованием: помещиков, буржуазии, монархической военщины и, интервентов. Несмотря на внешнюю видимость сильной власти, внутренне колчаковщина была слабой; недаром сами белогвардейцы называли ее «маргариновой диктатурой». Главная причина ее слабости была в том, что диктатура Колчака представляла собой блок обреченных историей на гибель классов. Исторически неизбежным было то, что эти классы могли проводить только реставраторскую, антинародную и антинациональную политику. К ним с полным основанием можно приложить известное выражение о том, что они «ничего не забыли и ничему не научились». Экономическая политика колчаковщины привела к неуклонному падению народного хозяйства Сибири, которое достигло катастрофических размеров. «В 1919 г. половина заводов Сибири перестала вырабатывать продукцию. Ежемесячная выработка стекольных заводов сократилась по отношению к 1917 году в 2,5 раза, спичечных фабрик — в 3 раза. Остановилась работа более половины мыловаренных заводов. Добыча угля сократилась на 55%. Железоделательное производство, разработка медных, свинцовых и цинковых руд прекратились вовсе. Количество рабочих, занятых в промышленных предприятиях, уменьшилось на 25%. Рабочий класс подвергался диким репрессиям со стороны колчаковской власти, которая видела в каждом рабочем своего смертельного врага. Профсоюзы были разогнаны, их руководители расстреляны, повешены и замучены, рабочий день удлинен, заработная плата устанавливалась предпринимателями по своему усмотрению. Во всякой попытке рабочего заявить о своем тяжелом положении власти усматривали большевизм и применяли жестокие меры. Материальное положение рабочего класса было чрезвычайно тяжелым. По подсчетам самих же чиновников колчаковского министерства труда, месячная заработная плата рабочего обеспечивала ему самое мизерное существование лишь на десять дней. Зарплата выдавалась несвоевременно, отсутствовала охрана труда, значительно повысился рост профессиональных заболеваний. Потерявших трудоспособность рабочих хозяева безжалостно выбрасывали на улицу. В целях наживы предприниматели заменяли труд рабочих дешевым трудом военнопленных и привозной рабочей силой из Китая, Кореи и Японии. Сокращение производства влекло за собой рост безработицы. Только во второй половине 1918 года насчитывалось 20.960 безработных. В то время для Сибири это была крупная цифра. Рабочий класс отвечал на эту политику колчаковского правительства вооруженной борьбой в форме городских восстаний и партизанского движения. Трудящееся крестьянство Сибири, подобно рабочему классу, также находилось в тяжелом положении. Первая мировая империалистическая война сильно ударила по крестьянскому хозяйству, вырвав из него много трудоспособных работников. Постоянные колчаковские мобилизации вызвали еще более острый недостаток рабочей силы. Это способствовало дальнейшему росту классовой дифференциации и пролетаризации сибирской деревни. Количество крестьян, лишенных средств производства и превратившихся, таким образом, в деревенских пролетариев, резко возросло. К началу 1919 г. только в Алтайской губернии, по данным губернского земельного управления, имелось 150 тыс. безземельных крестьян. Помещичьи имения колчаковское правительство возвращало их бывшим владельцам. Прогрессивное обложение крестьянских хозяйств было отменено. Эта мера всей своей тяжестью обрушилась на маломощные хозяйства. Налоговое обложение деревни, само по себе очень высокое, дополнялось постоянными приказами белогвардейских властей о сборе вещей, белья, одежды казенного образца для армии, причем местные сатрапы, пользуясь общей обстановкой произвола, грабили имущество крестьян. Карательные отряды, рыскавшие по деревням, взимали непосильные контрибуции, сжигали постройки, уничтожали скот и сельскохозяйственный инвентарь. После освобождения Сибири от Колчака специальная комиссия установила, что в Алтайской, Енисейской и Иркутской губерниях колчаковцами было разрушено около 56 тысяч крестьянских хозяйств, сожжено около 600 тысяч пудов сена. Ухудшению положения сибирского крестьянства содействовала финансовая и продовольственная политика колчаковского правительства. Из золотого запаса, захваченного белогвардейцами в Казани, колчаковцы раздали интервентам тысячи пудов золота в качестве оплаты за помощь. Колчаковское правительство выделяло колоссальные суммы на субсидии частным капиталистическим предприятиям, которые составляли 31 проц. общей суммы субсидий (109.952.697 руб.). В то же время на поддержание сельского хозяйства, являвшегося основой сибирской экономики, правительство отпустило 5.554.000 руб. — лишь 2% общей суммы субсидий. Эти цифры — наглядный показатель классовой направленности колчаковской политики... Всякое ограничение частной торговли было ликвидировано, хлебная монополия отменена. Это привело к невероятно быстрому росту цен на продукты и товары. За один год — с апреля 1918 т. по апрель 1919 г. цены на продукты полеводства возросли в 3,5 раза, на спички, керосин и свечи — свыше 5,5 раза, на ситец и нитки — в 5 раз. Характерной чертой колчаковской экономики явилась огромная разница в ценах на товары в различных пунктах Сибири и Дальнего Востока. Это было результатом разрухи транспорта и бешеного развития спекуляции. «Наша свободная торговля, — писала одна из газет, — превратилась в грабеж среди бела дня...» Бешеные деньги, наживаемые спекулянтами (выходцами из буржуазии, чиновничества и министров), текли в их карманы за счет ограбления основного потребителя — сибирского крестьянина и рабочего. При колчаковщине достигли большого расхождения цены на промышленные товары и продукты сельского хозяйства («сибирские ножницы»). Если цены на промышленные товары возросли в 5,5—6,5 раза, то цены на продукты деревни выросли в 2—3 раза. Это также сильно ударило по материальному благосостоянию крестьянства... Если в отношении рабочего законодательства колчаковское правительство почти ничего не сделало (газеты писали, что деятельность министерства труда поражает своей скудостью, то в отношении аграрного вопроса оно пыталось издавать туманные декларации и законы, рассчитанные на обман крестьянства и ослабление его революционной активности. Но даже в этих лживых декларациях оно не решалось дать прямое обещание о наделении крестьян землей, потому что боялось вызвать недовольство офицеров-помещиков, сражавшихся в рядах белогвардейской армии. Широковещательные декларации колчаковского правительства имели чисто пропагандистские цели, ничего общего не имеющие с его действительными намерениями. Основным средством управления деревней колчаковцы считали карательные экспедиции. Будучи и в этом отношении наследницей эсеро-меньшевистского правительства, колчаковщина усовершенствовала систему массового террора и предоставила военщине самые широкие права наказания населения, вплоть до смертной казни. Сибирские трудящиеся испытали на себе весь ужас классовой мести помещиков и буржуазии, проявившейся в самых отвратительных чертах, какие только может представить себе человеческая фантазия. Каратели действовали так, как будто старались превзойти друг друга в изобретении палаческих приемов, потоками проливая кровь на «внутренних фронтах». Вот почему В. И. Ленин говорил, что «Колчак дал нам миллионы сторонников Советской власти в самых отдаленных от промышленных центров районах, где нам трудно было бы их завоевать». Колчаку удалось объединить и реорганизовать вооруженные силы внутренней контрреволюции. Опираясь на монархическое офицерство, он провел насильственную мобилизацию в армию и вооружил ее за счет американских, английских и французских средств. … Предчувствуя близкий конец, колчаковцы со злобой обреченных убивали и грабили местное население. В колчаковской армии началось разложение: переход солдат на сторону Красной Армии, падение дисциплины и обострение ненависти между офицерским и рядовым составом. Автор одного из писем с фронта, перлюстрированного колчаковским цензурным бюро, любопытными штрихами с натуры рисует положение в ближайшем колчаковском тылу и армии: «Я колчаковец и, если так можно выразиться, идейный колчаковец. Но многие агенты этой власти вызывают у меня чувство брезгливости и омерзения. Я встретил Златоустовских крестьян-беженцев; что стало с их семьями, они не знают, но они хорошо помнят, что перед отходом они были ограблены сибирскими войсками. Они ни на минуту не забывают, что их семьи остались без лошадей, коров, сбруи. Кто они сейчас, эти крестьяне? Они — большевики... Бьют хуже, чем при царе. Бьют да приговаривают: «Приказ — приказом, морда — мордой, а Колчак — Колчаком»... Почти каждый старший (в полках и более мелких единицах) по отношению к младшему — монархист, по отношению к старшему — анархист». Окончательно распоясалась и американская военщина, чувствовавшая себя полным господином положения в той части Сибири, которая еще находилась под властью Колчака. Колчаковские газеты описывали бытовые сценки, удивительно напоминающие по своему характеру поведение американской солдатчины в современной Западной Европе... Разложение белой армии достигло максимума. Насильно мобилизованные в армию колчаковские солдаты сдавались Красной Армии и партизанам. На станции Топчиха 400 новобранцев перебили офицеров и перешли на сторону партизан. Через два дня, в ночь на 28 ноября в селе Поспелихе произошло восстание солдат 43-го и 46-го колчаковских полков. Перебив офицеров и выдержав бой с верными Колчаку добровольцами и «голубыми уланами», восставшие соединились со 2-м Славгородским партизанским полком... Рискуя жизнью, крестьяне, мобилизованные колчаковцами для перевозок, доставляли боеприпасы партизанам вместо того, чтобы отвезти их белым. Пренебрегая смертельной опасностью, женщины-крестьянки похищали у колчаковцев оружие и боеприпасы и передавали их партизанам. Например, в конце ноября крестьянка с. Новичихи похитила у белых 180 штук патронов и передала их партизанам... Большое количество обмундирования было добыто партизанами к концу движения, когда в их руки попало в качестве военных трофеев много одежды, присланной английскими интервентами Колчаку. Недаром английского генерала Нокса, заведовавшего снабжением колчаковских войск, прозвали в Омске «главным интендантом Красной Армии»... Количество раненых и больных, в особенности в период больших боев, достигало внушительной цифры — 2—3 тысяч человек. Следует также отметить, что в партизанских госпиталях находилось на излечении много раненых и заболевших колчаковских солдат... Спирт заменялся самогоном. Для этого госпитали получили право, в виде особого исключения, иметь самогонные аппараты, строго запрещенные на партизанской территории. …подавляющее количество сельских учителей — истинных сынов своего народа — пошло вместе с массами в партизаны. Опираясь на преданные Советской власти кадры учительства, отдел народного образования Облакома… сумел наладить нормальную работу школ на партизанской территории. По представлению отдела народного образования партизанское командование дало указание о демобилизации учителей из рядов армии. По распоряжению Облакома были освобождены занятые школьные помещения, в них произведен необходимый ремонт. В тех селах, где не было школ, были открыты новые... Благодаря заботам, проявленным большевистским руководством армии и Облакома, дети партизан, несмотря на ожесточенные военные действия, начали свой учебный год в обычное время. Отдел народного образования проводил большую культурно-просветительную работу. Под его контролем в селах работали наиболее подготовленные активисты. Они занимались политическим и научным просвещением, проводили беседы и доклады на самые различные политические и научно-естественные темы, интересующие население: по истории России и Запада, истории революционного движения, географии, астрономии, естествознанию и др. …отдел народного образования открыл… краткосрочные курсы, готовившие кадры для сети политического и научного просвещения населения... Колчаковские карательные экспедиции несли неисчислимые бедствия мирному населению. В жестокой борьбе с классовым врагом погибло и было изувечено немало людей, оставивших сирот и вдов. При набегах карателей сжигались целые села, угонялся и уничтожался скот. Масса людей оставалась без средств производства, крова и пищи. Облаком не мог пройти мимо нужд этих людей. Леньковский съезд Советов создал при Облакоме отдел призрения... Работники отдела провели обследование имущественного положения нуждающихся и составили план удовлетворения нужд семей пострадавших. Однако выяснилось, что для оказания необходимой помощи требуются огромные средства, выделить которые Облаком был не в состоянии. Поэтому пришлось отказаться от выполнения намеченного плана и ограничиться частичной помощью наиболее остро нуждающимся.