М. Перевалов о борьбе с колчаковщиной
Из книги М. Перевалова «Таёжные партизаны».
В Мариинске стоял эшелон чехов, продвигавшихся на восток. 25-го туда же прибыл небольшой отряд Красной гвардии, высланный против Семенова.
Группа красногвардейцев под руководством своего командира выехала в город и самочинно произвела ряд обысков у частных лиц и организаций, отбирая продукты.
[Читать далее]Появление неизвестных вооруженных, реквизирующих продовольствие, взбудоражило население. Председатель и члены уездного исполкома безуспешно пытались прекратить незаконные обыски и конфискации. Ни увещевания, ни угрозы не помогали. Тогда была вызвана милиция, и в последовавшей затем перестрелке несколько красногвардейцев было ранено. Остальные бросились на станцию, призывая своих товарищей, остававшихся в вагонах, немедленно выступить против милиции и городских властей.
В то время, когда красногвардейцы, разбирая оружие, уже готовы были двинуться в город, у стоявшего на станции рядом чехословацкого эшелона послышался резкий боевой сигнал горниста, и чехи внезапно напали на красногвардейцев.
Разоружив их, они, обстреливая улицы продольным огнем, бросились к центру и неожиданным налетом захватили все наиболее важные советские учреждения, арестовывая и расстреливая их работников...
На помощь чехам выступили местные белогвардейцы.
Так пала в Мариинске советская власть.
Над комендатурой был поднят чешский флаг.
По указаниям белогвардейцев чехи производили аресты всех причастных к большевизму. Из домов, занятых учреждениями, через окна и двери летели на улицу клочья красных знамен и портретов пролетарских вождей. Выбрасывалось и уничтожалось все. Срывались вывески, разбивались витрины, втаптывались ногами в грязь сорванные с заборов и стен объявления о советских декретах, листовки, воззвания.
Со всех концов города вели в тюрьму арестованных, где их уже ждали судьи из чешской охранки. Тут же в тюремной ограде производились расстрелы.
…чехи прислали в Итат, как в большевистское гнездо, батарею и у всех сочувствующих советской власти, а особенно у партизан, перерыли и перекололи штыками все имущество. О том, кто из крестьян сочувствовал большевикам и кто был в партизанском отряде, чехи знали. Вероятно, кто-нибудь из наших кулаков заготовил для них заранее списки.
Вскоре на сходе в Итате было вынесено постановление амнистировать всех вернувшихся в село красных партизан, за исключением меня, как «большевистского главаря».
Приговор схода был утвержден чешским командованием.
Услышав об этом, партизаны поверили в амнистию, не подозревая, что и решение схода и утверждение этого приговора не больше, чем чешская уловка. Партизаны вернулись в Итат, жили не скрываясь и благодарили судьбу, что им пришлось так легко отделаться.
Но вскоре после амнистии в Итат пожаловали чехи и при содействии местной белогвардейской своры арестовали всех вернувшихся партизан.
Часть из них тут же расстреляли, а остальных чехи отправили в мариинскую тюрьму или в Иркутский централ на голод, пытки и смерть.
Во время моего нелегального пребывания в Итате я узнал немало о зверствах «культурных» палачей...
Чехи, беря в плен красногвардейцев, рубили их группами и в одиночку.
Особенно пострадал отряд приискателей на Арчекасе. Улицы и огороды первой и второй пристани были усеяны трупами зарубленных рабочих. В плен победители старались не брать. Сдавшиеся чехам двадцать семь человек, преимущественно мадьяры, после длительных пыток в деревне были выведены к железной дороге, связаны и облиты керосином. Затем чехи окружили их кольцом своих штыков и подожгли. Все двадцать семь человек сгорели или умерли в мучениях от ожогов.
…на станции Критово был белыми пойман машинист тяжинской водокачки Шадрин... Поймав его, чехи подвергли его пыткам. Сначала были обварены (кипятком) по локоть руки и отрублены на руках пальцы, и только потом его закололи штыками...
В это же время в Итат к моим родственникам явились двое, как они себя назвали, представителей ачинской власти, посланные якобы в Итат для того, чтобы вручить мне документы, гарантирующие мне полную свободу. Она мне была дарована, по словам пришедших, за то, что я будто бы спас от расстрела двадцать белогвардейцев, находившихся в моем распоряжении на мариинском фронте, на окопных работах.
Посетители настойчиво просили моих родственников указать мой адрес, обещая за это денежное вознаграждение. Получив отказ, они перешли к угрозам. Не получив никаких сведений обо мне, они уехали.
Не зная за собой никаких заслуг перед белогвардейцами, я понял, что это провокация. Откуда-то, вероятно, стало известно белым, что я скрываюсь в Итате, и они хотели узнать, у кого я прячусь.
Посоветовавшись с моим старшим братом, я в ту же ночь выехал к его товарищу Белошапкину в село Корнилово Ачинского уезда.
Белошапкин Иван Николаевич принял меня как товарища. Впоследствии за укрывательство меня и за агитацию он был расстрелян белыми.
...
После бегства белых крестьяне сложили в кучу трупы убитых цензовиков, в большинстве офицеров. Крестьяне по собственной охоте помогали нам, причем мне бросилась в глаза разница в их отношении к белым недавно и теперь. В том, как они смеялись над убитыми, особенно над трупом толстяка-подполковника, чувствовалась глубокая вражда к белогвардейцам, а еще недавно крестьяне если и не приветствовали разгром белыми советов, то во всяком случае этому не препятствовали...
Теперь чувствовалось, что перелом в настроении сибирского крестьянина-середняка уже наступил. В целом ряде районов начинаются восстания рабочих и крестьян, принимающие форму широкого партизанского движения, носящего все более организованный характер...
Все сочувствующие советской власти крестьяне поголовно уничтожались белыми. В Ужуре было расстреляно сто тридцать два человека. Расправой руководил офицер Петрунин. Мстя за своего отца, убитого нами, он уничтожал целые семьи крестьян. По его приказу коммунист Голощапов Матвей, тяжело раненный в шариповском бою, был расстрелян дробинками на базарной площади, и его растерзанный на куски труп, привязанный к саням, долго таскали по Ужуру под свист и улюлюканье торжествовавшего кулачья. В Шарипове расправой руководил капитан Ситников. Им было расстреляно пятьдесят шесть крестьян и двое повешено. В Корнилове в числе расстрелянных был член нашей группы содействия Иван Николаевич Белошапкин и двое малолетних детей. В Парной белые расстреляли семьдесят восемь человек. То же происходило и в других селах. В Скрипачах, Косом Ложке, Кадате, Итате — всюду шла беспощадная кровавая расправа над крестьянами без разбора пола и возраста. Белыми был издан строгий приказ трупов не подбирать, и в течение трех месяцев собаки растаскивали по селам кости казненных.
Поголовное избиение населения, насилия карательных отрядов в южной части Ачинского уезда вынуждали крестьянство покидать деревни, бросать все на произвол судьбы и в трескучий мороз скрываться с детьми в степи, под кладями хлебов или зарываясь в стога сена, а затем группами, как переселенцы, уходить в Минусинский уезд, вливаясь в партизанские отряды, поднявшиеся против Колчака.
…белые… выкопав из могилы труп похороненного т. Сурова, решили вступить в бой с мертвым.
Победители, накинув удавную петлю на шею трупа, повесили его на ель и, раскачав, открыли по нему стрельбу, как по мишени...
К весне 1919 года наш отряд состоял из сорока пяти хорошо вооруженных и безусловно стойких бойцов. Колчаковские репрессии, преследования крестьянства, мобилизации и белый террор уже сделали свое дело, и сельское население Ачинского уезда готово было идти на большие жертвы лишь бы сбросить с себя власть белых. Так, по крайней мере, передавали мне приходившие к нам в отряд крестьяне.
…я решил проверить их слова — проехать по уезду, собрать сведения. Я одел офицерское обмундирование, взял с собой четырех партизан, переодетых колчаковскими солдатами, и на крестьянских подводах выехал в село Березовское Ачинского уезда, где в то время свирепствовали белые. В пути я выдавал себя за начальника карательного отряда поручика Павлова...
На улице, куда мы въехали, было много народу...
Крестьяне расступились перед нами и пропустили нас к воротам дома старосты. Милиционеры, заметя нас, выслали к нам хозяина дома узнать, кто мы. На мой вопрос выскочившему из ворот старичку: «Где староста? Мне нужны подводы», он ответил, что он и есть староста, но что все подводы заняты милицией. Я приказал ему выслать ко мне милиционеров. Я увидал, что у забора лежат до двадцати крестьян без рубашек, окровавленные, избитые плетьми и шомполами.
Через минуту передо мной вытянулись, как перед офицером, три милиционера. Приняв рапорт от старшего из них, жестокость которого прославила его на весь район, я спросил его, что они здесь делают.
— Самогоночные аппараты отбираем, господин поручик, — ответил он.
— А не издеваетесь ли вы над крестьянами? — задал я ему вопрос.
— Никак нет, господин поручик.
Я велел ему распорядиться о подводе для нас, и как только он сделал шаг, чтобы исполнить мое приказание, я выхватил браунинг и застрелил его.
Убитый мною милиционер был из крестьян села Березовского, в прошлом фельдфебель лейб-гвардии Финляндского полка, добровольно вступивший в колчаковскую милицию, и выделялся своим исключительным зверством. В деревне Парной он один расстрелял шестьдесят пять человек. Он первый ввел в обычай посыпать раны избитых шомполами солью.
Мои партизаны расстреляли двух других милиционеров.
Услышав выстрелы, увидя, что офицер и солдаты расстреливают милиционеров, крестьяне, ничего не понимая, бросились бежать, но, как только я закричал им и назвал себя, они вернулись обратно и, обрадованные, стали подходить ко мне и, перебивая друг друга, рассказывать о зверствах милиционеров, причем, как оказалось, все они были шомполами избиты белыми во время последней расправы...
О нашем нападении на милицию в тот же день стало известно в Ачинске, и на наши поиски были посланы… карательные отряды. Они перепороли крестьян и заставили их бродить с неводами в холодной воде Чулыма до тех пор, пока они не нашли трупов утопленных ими с камнями на шеях милиционеров.
— Какой-то капитан, начальник районной назаровской милиции, его помощник и еще человек шесть милиционеров нас обобрали, перепороли, перепились самогонкой и уехали на ночлег в село Павловку Ачинского уезда, — так говорили мне вскоре после моего возвращения в отряд два крестьянина...
…
На берегу небольшой таежной речушки Кельчмы… мы увидали несколько тунгусских чумов…
Осматривая чум, я остановил свой взгляд на посуде. Кастрюли, чашки, котлы были покрыты толстым слоем сала и грязи. Но еще более поразил меня вид повара. Был ли повар мужчиной или женщиной — определить было невозможно, так как у тех и у других — длинные волосы, одеты все в кожаную одежду, а по лицу отличать тунгуса от тунгуски я так и не научился — настолько похожи они друг на друга, и к тому же существо, приготовлявшее нам еду, никогда в жизни не умывалось, как, вероятно, и большинство обитателей чума.
Отказавшись под каким-то предлогом от еды, я разговорился со стариком...
В феврале 1919 года он со своим сыном и другим тунгусом, забрав порядочное количество пушнины и медвежьих и оленьих шкур, отправился в Енисейск... В городе они собирались зайти к одному купцу-татарину, который обычно покупал у тунгусов пушнину, снабжая их всем необходимым для хозяйства. В город въехали они поздно вечером и были немедленно остановлены какими-то людьми с ружьями, которые обыскали их.
— Мы, — рассказывал дедушка,— испугались, но поехали все же дальше. В городе нас снова обыскали и напугали так, что мы едва нашли купца. Он предупредил нас, что в городе неспокойно, идет война за власть между двумя народами — красными и белыми, но белые побеждают, чему купец был очень рад. Утром рано мы проснулись от выстрелов на улице, и хозяин потом объяснил нам, что стреляли в бежавших красных. Утром хозяин нас угостил вином и пригласил с собой на берег реки Енисея. Вот тут, — старик вздохнул и выругался, — мы увидели, как на середине реки из толпы солдаты вытаскивали раздетых и разутых людей и толкали их в большую прорубь. Ох! — старик выругался еще раз и вздернул плечами. — Ох, и холодно, должно быть, в этой проруби!..
— Мы не шли, а бежали на квартиру. По городу суета, конные милиционеры кричат «расходись», разгоняя народ. Вдруг из-за угла во всю прыть к каменным казармам, или тюрьме, проскакали казаки, и купец домой идти не хочет и нас не пускает, зовет посмотреть. Вдруг слышим — стреляют. Купец говорит, что это казаки большевикам кровь пускают и надо пойти посмотреть, как те будут держать себя у могилы. Я не пошел, а сын пошел. Когда сын вернулся на квартиру, он был бледен и дрожал от испуга, как будто боролся с медведем голыми руками. Пить чай он отказался и, читая все время молитвы, просил меня скорее уехать домой. Мы стали просить купца, чтобы он рассчитался с нами за пушнину, но он ответил, что у него деньги в банке и получить их можно только завтра. Мы вынуждены были остаться ночевать. Утром рано я опять обратился с просьбой к купцу, чтобы он нам заплатил следуемые за пушнину деньги. Он пообещал и ушел в город, но оттуда вернулся только после обеда и совсем пьяный. С ним пришел какой-то начальник с револьвером.
Хозяин вошел в кухню, где мы помещались, и неожиданно для нас объявил, что так как мы якобы деньги за пушнину уже получили, то наши расчеты закончены, а потому мы должны немедленно оставить его дом.
Мы с недоумением переглянулись с сыном, не понимая, в чем дело. Я выступил вперед и оказал, что мы никаких денег не получали. Тогда купец набросился на меня, схватил за горло и стал душить, приговаривая: «Что же вы второй раз деньги требуете? Вы, мерзавцы, тоже большевики, и вас утопить в проруби следует». Когда я, старик, избитый хозяином, выполз в ограду, олени были уже в нартах. Ворота стояли открытые. Мы понеслись по городу, ни на что не глядя, мечтая как можно скорее уехать домой. На нас кричали, нас пытались задержать, но мы ничего не слушали. В нас стреляли, и в конце города один олень у ехавшего с нами тунгуса упал. Он бросил своих оленей и пересел ко мне, и мы понеслись дальше. Ох, жалко оленя! — заплакал дед. — Енисейск, Енисейск! Да, товарищ, — старик снова вздохнул, — с тех пор мы больше там не бывали и бывать не хотим.
Когда старик закончил свой рассказ, ко мне подсел его сын и начал шептать мне на ухо, как будто боясь кого-то:
— Товарищ, когда я стоял, с купцом у тюрьмы, то видел, как приводили много-много людей на плаху, ставили их на колени и рубили им головы. Купец радовался и сильно-сильно смеялся.
…
В деревнях заметно бросалось в глаза перерождение населения. Всюду алели красные флаги с лозунгами: «Да здравствует власть советов», «Да здравствует Ленин», «Да здравствует РКП», всюду нас встречали с неподдельной радостью и благодарностью за освобождение от колчаковцев.
В Мариинске стоял эшелон чехов, продвигавшихся на восток. 25-го туда же прибыл небольшой отряд Красной гвардии, высланный против Семенова.
Группа красногвардейцев под руководством своего командира выехала в город и самочинно произвела ряд обысков у частных лиц и организаций, отбирая продукты.
[Читать далее]Появление неизвестных вооруженных, реквизирующих продовольствие, взбудоражило население. Председатель и члены уездного исполкома безуспешно пытались прекратить незаконные обыски и конфискации. Ни увещевания, ни угрозы не помогали. Тогда была вызвана милиция, и в последовавшей затем перестрелке несколько красногвардейцев было ранено. Остальные бросились на станцию, призывая своих товарищей, остававшихся в вагонах, немедленно выступить против милиции и городских властей.
В то время, когда красногвардейцы, разбирая оружие, уже готовы были двинуться в город, у стоявшего на станции рядом чехословацкого эшелона послышался резкий боевой сигнал горниста, и чехи внезапно напали на красногвардейцев.
Разоружив их, они, обстреливая улицы продольным огнем, бросились к центру и неожиданным налетом захватили все наиболее важные советские учреждения, арестовывая и расстреливая их работников...
На помощь чехам выступили местные белогвардейцы.
Так пала в Мариинске советская власть.
Над комендатурой был поднят чешский флаг.
По указаниям белогвардейцев чехи производили аресты всех причастных к большевизму. Из домов, занятых учреждениями, через окна и двери летели на улицу клочья красных знамен и портретов пролетарских вождей. Выбрасывалось и уничтожалось все. Срывались вывески, разбивались витрины, втаптывались ногами в грязь сорванные с заборов и стен объявления о советских декретах, листовки, воззвания.
Со всех концов города вели в тюрьму арестованных, где их уже ждали судьи из чешской охранки. Тут же в тюремной ограде производились расстрелы.
…чехи прислали в Итат, как в большевистское гнездо, батарею и у всех сочувствующих советской власти, а особенно у партизан, перерыли и перекололи штыками все имущество. О том, кто из крестьян сочувствовал большевикам и кто был в партизанском отряде, чехи знали. Вероятно, кто-нибудь из наших кулаков заготовил для них заранее списки.
Вскоре на сходе в Итате было вынесено постановление амнистировать всех вернувшихся в село красных партизан, за исключением меня, как «большевистского главаря».
Приговор схода был утвержден чешским командованием.
Услышав об этом, партизаны поверили в амнистию, не подозревая, что и решение схода и утверждение этого приговора не больше, чем чешская уловка. Партизаны вернулись в Итат, жили не скрываясь и благодарили судьбу, что им пришлось так легко отделаться.
Но вскоре после амнистии в Итат пожаловали чехи и при содействии местной белогвардейской своры арестовали всех вернувшихся партизан.
Часть из них тут же расстреляли, а остальных чехи отправили в мариинскую тюрьму или в Иркутский централ на голод, пытки и смерть.
Во время моего нелегального пребывания в Итате я узнал немало о зверствах «культурных» палачей...
Чехи, беря в плен красногвардейцев, рубили их группами и в одиночку.
Особенно пострадал отряд приискателей на Арчекасе. Улицы и огороды первой и второй пристани были усеяны трупами зарубленных рабочих. В плен победители старались не брать. Сдавшиеся чехам двадцать семь человек, преимущественно мадьяры, после длительных пыток в деревне были выведены к железной дороге, связаны и облиты керосином. Затем чехи окружили их кольцом своих штыков и подожгли. Все двадцать семь человек сгорели или умерли в мучениях от ожогов.
…на станции Критово был белыми пойман машинист тяжинской водокачки Шадрин... Поймав его, чехи подвергли его пыткам. Сначала были обварены (кипятком) по локоть руки и отрублены на руках пальцы, и только потом его закололи штыками...
В это же время в Итат к моим родственникам явились двое, как они себя назвали, представителей ачинской власти, посланные якобы в Итат для того, чтобы вручить мне документы, гарантирующие мне полную свободу. Она мне была дарована, по словам пришедших, за то, что я будто бы спас от расстрела двадцать белогвардейцев, находившихся в моем распоряжении на мариинском фронте, на окопных работах.
Посетители настойчиво просили моих родственников указать мой адрес, обещая за это денежное вознаграждение. Получив отказ, они перешли к угрозам. Не получив никаких сведений обо мне, они уехали.
Не зная за собой никаких заслуг перед белогвардейцами, я понял, что это провокация. Откуда-то, вероятно, стало известно белым, что я скрываюсь в Итате, и они хотели узнать, у кого я прячусь.
Посоветовавшись с моим старшим братом, я в ту же ночь выехал к его товарищу Белошапкину в село Корнилово Ачинского уезда.
Белошапкин Иван Николаевич принял меня как товарища. Впоследствии за укрывательство меня и за агитацию он был расстрелян белыми.
...
После бегства белых крестьяне сложили в кучу трупы убитых цензовиков, в большинстве офицеров. Крестьяне по собственной охоте помогали нам, причем мне бросилась в глаза разница в их отношении к белым недавно и теперь. В том, как они смеялись над убитыми, особенно над трупом толстяка-подполковника, чувствовалась глубокая вражда к белогвардейцам, а еще недавно крестьяне если и не приветствовали разгром белыми советов, то во всяком случае этому не препятствовали...
Теперь чувствовалось, что перелом в настроении сибирского крестьянина-середняка уже наступил. В целом ряде районов начинаются восстания рабочих и крестьян, принимающие форму широкого партизанского движения, носящего все более организованный характер...
Все сочувствующие советской власти крестьяне поголовно уничтожались белыми. В Ужуре было расстреляно сто тридцать два человека. Расправой руководил офицер Петрунин. Мстя за своего отца, убитого нами, он уничтожал целые семьи крестьян. По его приказу коммунист Голощапов Матвей, тяжело раненный в шариповском бою, был расстрелян дробинками на базарной площади, и его растерзанный на куски труп, привязанный к саням, долго таскали по Ужуру под свист и улюлюканье торжествовавшего кулачья. В Шарипове расправой руководил капитан Ситников. Им было расстреляно пятьдесят шесть крестьян и двое повешено. В Корнилове в числе расстрелянных был член нашей группы содействия Иван Николаевич Белошапкин и двое малолетних детей. В Парной белые расстреляли семьдесят восемь человек. То же происходило и в других селах. В Скрипачах, Косом Ложке, Кадате, Итате — всюду шла беспощадная кровавая расправа над крестьянами без разбора пола и возраста. Белыми был издан строгий приказ трупов не подбирать, и в течение трех месяцев собаки растаскивали по селам кости казненных.
Поголовное избиение населения, насилия карательных отрядов в южной части Ачинского уезда вынуждали крестьянство покидать деревни, бросать все на произвол судьбы и в трескучий мороз скрываться с детьми в степи, под кладями хлебов или зарываясь в стога сена, а затем группами, как переселенцы, уходить в Минусинский уезд, вливаясь в партизанские отряды, поднявшиеся против Колчака.
…белые… выкопав из могилы труп похороненного т. Сурова, решили вступить в бой с мертвым.
Победители, накинув удавную петлю на шею трупа, повесили его на ель и, раскачав, открыли по нему стрельбу, как по мишени...
К весне 1919 года наш отряд состоял из сорока пяти хорошо вооруженных и безусловно стойких бойцов. Колчаковские репрессии, преследования крестьянства, мобилизации и белый террор уже сделали свое дело, и сельское население Ачинского уезда готово было идти на большие жертвы лишь бы сбросить с себя власть белых. Так, по крайней мере, передавали мне приходившие к нам в отряд крестьяне.
…я решил проверить их слова — проехать по уезду, собрать сведения. Я одел офицерское обмундирование, взял с собой четырех партизан, переодетых колчаковскими солдатами, и на крестьянских подводах выехал в село Березовское Ачинского уезда, где в то время свирепствовали белые. В пути я выдавал себя за начальника карательного отряда поручика Павлова...
На улице, куда мы въехали, было много народу...
Крестьяне расступились перед нами и пропустили нас к воротам дома старосты. Милиционеры, заметя нас, выслали к нам хозяина дома узнать, кто мы. На мой вопрос выскочившему из ворот старичку: «Где староста? Мне нужны подводы», он ответил, что он и есть староста, но что все подводы заняты милицией. Я приказал ему выслать ко мне милиционеров. Я увидал, что у забора лежат до двадцати крестьян без рубашек, окровавленные, избитые плетьми и шомполами.
Через минуту передо мной вытянулись, как перед офицером, три милиционера. Приняв рапорт от старшего из них, жестокость которого прославила его на весь район, я спросил его, что они здесь делают.
— Самогоночные аппараты отбираем, господин поручик, — ответил он.
— А не издеваетесь ли вы над крестьянами? — задал я ему вопрос.
— Никак нет, господин поручик.
Я велел ему распорядиться о подводе для нас, и как только он сделал шаг, чтобы исполнить мое приказание, я выхватил браунинг и застрелил его.
Убитый мною милиционер был из крестьян села Березовского, в прошлом фельдфебель лейб-гвардии Финляндского полка, добровольно вступивший в колчаковскую милицию, и выделялся своим исключительным зверством. В деревне Парной он один расстрелял шестьдесят пять человек. Он первый ввел в обычай посыпать раны избитых шомполами солью.
Мои партизаны расстреляли двух других милиционеров.
Услышав выстрелы, увидя, что офицер и солдаты расстреливают милиционеров, крестьяне, ничего не понимая, бросились бежать, но, как только я закричал им и назвал себя, они вернулись обратно и, обрадованные, стали подходить ко мне и, перебивая друг друга, рассказывать о зверствах милиционеров, причем, как оказалось, все они были шомполами избиты белыми во время последней расправы...
О нашем нападении на милицию в тот же день стало известно в Ачинске, и на наши поиски были посланы… карательные отряды. Они перепороли крестьян и заставили их бродить с неводами в холодной воде Чулыма до тех пор, пока они не нашли трупов утопленных ими с камнями на шеях милиционеров.
— Какой-то капитан, начальник районной назаровской милиции, его помощник и еще человек шесть милиционеров нас обобрали, перепороли, перепились самогонкой и уехали на ночлег в село Павловку Ачинского уезда, — так говорили мне вскоре после моего возвращения в отряд два крестьянина...
…
На берегу небольшой таежной речушки Кельчмы… мы увидали несколько тунгусских чумов…
Осматривая чум, я остановил свой взгляд на посуде. Кастрюли, чашки, котлы были покрыты толстым слоем сала и грязи. Но еще более поразил меня вид повара. Был ли повар мужчиной или женщиной — определить было невозможно, так как у тех и у других — длинные волосы, одеты все в кожаную одежду, а по лицу отличать тунгуса от тунгуски я так и не научился — настолько похожи они друг на друга, и к тому же существо, приготовлявшее нам еду, никогда в жизни не умывалось, как, вероятно, и большинство обитателей чума.
Отказавшись под каким-то предлогом от еды, я разговорился со стариком...
В феврале 1919 года он со своим сыном и другим тунгусом, забрав порядочное количество пушнины и медвежьих и оленьих шкур, отправился в Енисейск... В городе они собирались зайти к одному купцу-татарину, который обычно покупал у тунгусов пушнину, снабжая их всем необходимым для хозяйства. В город въехали они поздно вечером и были немедленно остановлены какими-то людьми с ружьями, которые обыскали их.
— Мы, — рассказывал дедушка,— испугались, но поехали все же дальше. В городе нас снова обыскали и напугали так, что мы едва нашли купца. Он предупредил нас, что в городе неспокойно, идет война за власть между двумя народами — красными и белыми, но белые побеждают, чему купец был очень рад. Утром рано мы проснулись от выстрелов на улице, и хозяин потом объяснил нам, что стреляли в бежавших красных. Утром хозяин нас угостил вином и пригласил с собой на берег реки Енисея. Вот тут, — старик вздохнул и выругался, — мы увидели, как на середине реки из толпы солдаты вытаскивали раздетых и разутых людей и толкали их в большую прорубь. Ох! — старик выругался еще раз и вздернул плечами. — Ох, и холодно, должно быть, в этой проруби!..
— Мы не шли, а бежали на квартиру. По городу суета, конные милиционеры кричат «расходись», разгоняя народ. Вдруг из-за угла во всю прыть к каменным казармам, или тюрьме, проскакали казаки, и купец домой идти не хочет и нас не пускает, зовет посмотреть. Вдруг слышим — стреляют. Купец говорит, что это казаки большевикам кровь пускают и надо пойти посмотреть, как те будут держать себя у могилы. Я не пошел, а сын пошел. Когда сын вернулся на квартиру, он был бледен и дрожал от испуга, как будто боролся с медведем голыми руками. Пить чай он отказался и, читая все время молитвы, просил меня скорее уехать домой. Мы стали просить купца, чтобы он рассчитался с нами за пушнину, но он ответил, что у него деньги в банке и получить их можно только завтра. Мы вынуждены были остаться ночевать. Утром рано я опять обратился с просьбой к купцу, чтобы он нам заплатил следуемые за пушнину деньги. Он пообещал и ушел в город, но оттуда вернулся только после обеда и совсем пьяный. С ним пришел какой-то начальник с револьвером.
Хозяин вошел в кухню, где мы помещались, и неожиданно для нас объявил, что так как мы якобы деньги за пушнину уже получили, то наши расчеты закончены, а потому мы должны немедленно оставить его дом.
Мы с недоумением переглянулись с сыном, не понимая, в чем дело. Я выступил вперед и оказал, что мы никаких денег не получали. Тогда купец набросился на меня, схватил за горло и стал душить, приговаривая: «Что же вы второй раз деньги требуете? Вы, мерзавцы, тоже большевики, и вас утопить в проруби следует». Когда я, старик, избитый хозяином, выполз в ограду, олени были уже в нартах. Ворота стояли открытые. Мы понеслись по городу, ни на что не глядя, мечтая как можно скорее уехать домой. На нас кричали, нас пытались задержать, но мы ничего не слушали. В нас стреляли, и в конце города один олень у ехавшего с нами тунгуса упал. Он бросил своих оленей и пересел ко мне, и мы понеслись дальше. Ох, жалко оленя! — заплакал дед. — Енисейск, Енисейск! Да, товарищ, — старик снова вздохнул, — с тех пор мы больше там не бывали и бывать не хотим.
Когда старик закончил свой рассказ, ко мне подсел его сын и начал шептать мне на ухо, как будто боясь кого-то:
— Товарищ, когда я стоял, с купцом у тюрьмы, то видел, как приводили много-много людей на плаху, ставили их на колени и рубили им головы. Купец радовался и сильно-сильно смеялся.
…
В деревнях заметно бросалось в глаза перерождение населения. Всюду алели красные флаги с лозунгами: «Да здравствует власть советов», «Да здравствует Ленин», «Да здравствует РКП», всюду нас встречали с неподдельной радостью и благодарностью за освобождение от колчаковцев.