Валерий Арамилев о Первой мировой. Часть VIII
Из книги Валерия Андреевича Арамилева «В дыму войны».
В окопы откуда-то проникла эпидемия азартной игры. Офицеры играют на деньги, солдаты выигрывают друг у друга хлебные пайки, сахар, табак.
Вчера в нашем отделении четверо проигравшихся обедали без хлеба. Над ними смеялись. Это самый гнусный результат игры.
Выигравшие уплетают по два лайка, и лица их лоснятся от свиного удовольствия.
Возмутила эта история. Пробовал вразумлять игроков, но безуспешно.
Когда доказываю, что выигрывать у своего товарища последний кусок хлеба и заставлять его голодать — гнусность, то со мной все как будто соглашаются...
А через несколько секунд опять бубнят свое:
— Да ведь кабы ежели мы насильно... тоды так, а ведь мы, значит, по доброй воле.
— Тут мы на счастье рискуем: седни я выиграл у него пайку или две, завтра он у мене. Кому как фартнет — уж не обессудь, друг-товарищ.
— Ну, а если всю неделю будет проигрывать?
— Тоды, значит, коли шибко жрать захочет — перестанет играть; отдохнет малость — опять метнет карту...
[Читать далее]*
Подпоручик двенадцатой роты Фофанов получил после легкой контузии месячный отпуск. Выехал к себе на родину в Воронеж. Ночью без предупреждения прикатил с вокзала на квартиру.
— Где жена?
Родные встревоженно переглядываются.
— В больнице.
Фофанов, не дожидаясь утра, бросился навещать жену.
В больнице его встретил дежурный врач.
— Скажите, доктор, здесь лежит такая-то? — обратился к нему Фофанов.
— Здесь.
— Каково ее положение? Что с ней?
— Ничего серьезного, господин поручик, у нее осложнение после аборта; уже проходит...
Поручик взревел от гнева и боли:
— Не может быть, доктор! Вы наверное перепутали! Я муж, я два года не был дома...
Фофанов ворвался в женскую палату, отыскал жену и сонную пригвоздил тремя выстрелами из нагана к койке. А затем пошел заявлять властям об убийстве.
Его арестовали. Предстоит суд. Прислал в полк письмо. Просит офицеров о помощи...
Сочувствие всех офицеров явно на стороне Фофанова.
— Из-за какой-то паршивой бабы лучший офицер на каторгу пойдет.
— Каждый из нас поступил бы так.
— Он тут кровь проливал, а она от абортов лечится...
И никто ни словом не обмолвился о том, что подпоручик Фофанов за два года войны изменял жене сотни раз, что в походах на каждом биваке он имел любовниц, что гонялся за каждой юбкой.
*
Захватили в плен батальон немцев… с пастором.
У последнего оказался очень недурно подобранный ассортимент «священного товара».
Душеспасительные брошюрки и листовки, предназначенные, видимо, для распространения в германской армии, изданы на прекрасной бумаге, с яркими, выразительными иллюстрациями на обложке и в тексте.
Просматривая «багаж» пастора, я успел сделать несколько выписок из наиболее характерных брошюрок.
«Запомните, что германский народ — народ, избранный богом. И на меня, как на германского императора, снизошел дух господа бога. Меня избрал он своим мечом, своим оружием и своим вице-регентом на земле. Горе всем непокорным и смерть всем трусам и изменникам».
Это, разумеется, слова самого Вильгельма. А вот эпиграфом к одной листовке взяты слова некоего пастора Кенига:
«Сам бог повелел желать нам войны».
Другой пишет:
«Господи! Хотя жизнь воина нелегка, молю тебя — пошли врагам смерть и удесятери их страдания. Прости в своем милосердии и долготерпении каждую пулю, каждый снаряд, который не попадает в цель.
Не допусти нас до искушения, чтобы смирилась наша ярость, потух наш гнев и мы не довели до конца твоего святого возмездия.
Освободи всех нас и наших союзников от наших врагов и их слуг на земле. Ибо твое есть царствие наша германская земля. Дай нам при помощи твоей в сталь закованной руки завершить наш доблестный подвиг славы...»
В маленькой листовке с оригинальной виньеткой некий Лейман говорит:
«Германцы — это центр всех божественных планов на земле. Германская война против всего мира в действительности должна остаться войной против всех мирских низостей, злобы, фальши и других дьявольских наваждений всего света».
Пастор Руми уверяет немецких воинов:
«Наше поражение было бы поражением сына божия в образе человеческом. Мы воюем за все блага, данные Иисусом всему роду человеческому».
И в соответствии со словоизлиянием немецких закройщиков католической фирмы какой-то, должно быть, маститый профессор теологии пишет:
«Самым важным и самым знаменательным результатом войны надо считать то, что мы имеем теперь нашего личного германского бога. Не национального бога, как законодателя достояния народного, но имеем нашего бога. Бога, не стыдящегося тою, что он принадлежит нам и что он — исключительная собственность нашего сердца».
…подумать только! Чтобы приобрести себе «личного бога», немцы должны отправить на тот свет миллионов десять русских, французов, англичан, и т. д., да столько же, примерно, своих.
Перевожу и разъясняю эти мудрые афоризмы солдатам. Смеются и возмущаются.
Один маленький, самый смышленый из нашей роты говорит:
— Не хуже наших попов, значит, стараются и тамошние. Наши тоже так пишут. И бога, поди, запутали так, что он совсем не знает и помогать кому: то ли немцам, то ли нам. Все долдонят одно: помоги, господи, одолеть врага...
*
Штабной ординарец ругает Кузьму Крючкова.
— Прогремел на всю Россию, байстрюк. На папиросных коробках его портреты печатают... А последний казачишко был, из нестроевых, и подвигов никаких во сне не видывал. Вот ведь пофартило человеку.
— Как же так?
— Очень просто. Ездили наши казаки в разъезд, напоролись на немецкую кавалерию и айда назад. Немцы взялись преследовать.
У Кузьмы Крючкова лошаденка была нестроевая, хуже всех, он и поотстал. Немцы догонят его, ткнут слегка кончиком пики, он от того укола гикнет, как сумасшедший, пришпорит лошаденку и оставит немцев на некоторое время позади...
Лошади-то у немцев заморенные были. Так вот немцы и гнали наш разъезд верст пять. Кузьку все время ковыряли пиками в задницу, ну и наковыряли ему ран пятнадцать. А все из-за лошади. Будь у него хороший конь, он бы ни одной раны не получил, угнал бы вперед всех.
Через лошадь ему и счастье привалило, ходит теперь в крестах, как индюк, не здоровается с нашим братом.
— Ну, а как же писали, что он убил больше двадцати человек немцев.
Казак звонко хохочет. Дородное тело его раскачивается в маленьком желтом седле.
— Да кто их видел? Байки бабьи. Вранье! Все казаки об этом знают. И офицеры знают, да молчат. Свои соображения имеют. Тут политика хитрая. Всем выгода от этого.
*
Среди солдат заметно движение.
Солдат ежедневно спрашивает себя:
«Почему я голодаю? Отчего я сижу в окопах без сапог, без теплого белья? Долго ли еще так будет?»
Война дала великолепную встряску, она заставила многих ворочать мозгами в сотни раз интенсивнее, чем в мирное время.
Уже одно то, что человек побывал в десятках городов и губерний, повидал новых людей, поднимает его выше на целую голову. Толчок дан жизнью, войной, и он раскачивает народные массы.
*
Получил нелегально экземпляр размноженной на гектографе речи Максима Горького…
«Немец считался у нас на Руси образцом честности, аккуратности. «Честен, как немец», «аккуратен как немец». Это поговорки. Ныне, по какому-то щучьему велению, немец стал синонимом бесчестности, бесстыдства, варварства. И это говорится не об отдельных личностях, а о целой германской нации.
Мы все живем в атмосфере, насыщенной человеконенавистничеством, ядовитыми испарениями крови...
Эта война, кроме неисчислимого вреда, наносимого ею непосредственно, влечет за собою культурное одичание, взрыв зоологических эмоций, развитие ненависти, жадности и всяческой лжи, и всяческого лицемерия».
В армии и в тылу растет антисемитизм. Алексей Максимович сказал свое веское слово и по поводу этого явления.
«Готовясь после внесшей войны к войне внутренней, предусмотрительные люди заранее принимают все меры для того, чтобы по возможности разбить, ослабить оппозицию.
Одною из этих мер, первой и важной по ее политическому и культурному значению, является острота и усердие, с которым предусмотрительные люди пропагандируют антисемитизм.
...Упорно внушают, что еврей — враг русского народа и предатель, а русский народ вследствие умственной лени своей очень доверчив и любит искать причины неудач своей жизни вне своей воли, своего разума...
...Еврейский вопрос в России ставится предусмотрительными людьми как общерусский политический вопрос, он ставится столь нарочито остро для того, чтобы на нем русская оппозиция, и без того раздробленная мелким партийным политиканством, раскололась еще раз и по новой линии...»
*
Растет дезертирство.
Для ловли дезертиров на всех дорогах, на мостах и переправах выставлены сторожевые пикеты. Пикетчикам за каждого пойманного дезертира выдают четырнадцать копеек награды. Пикетчики стараются изо всех сил. Сторожевая служба в тылу спасает их от немецких пуль и вдобавок она выгодна, как источник сдельного заработка...
Шпиономания растет параллельно с усталостью войск и командного состава. Она охватила в одинаковой мере как немцев, так и нас.
Все неудачи на фронте принято сваливать на шпионов. Противник изображается круглым дураком, не имеющим ни глаз, ни ушей. Если бы вот не шпионы, противника можно было бы забрать голыми руками.
В местечках, переходящих из рук в руки, часто одного и того же человека обвиняют в шпионаже обе армии: немецкая и наша.
Приплелась ветхая старушонка с просьбой написать в Красный Крест письмо о розыске пропавшего без вести сына.
— Где он у тебя пропал?
— В шпиены выбрали, кормилец, — невозмутимо шамкает бескровными губами старуха, как будто речь идет о выборах в сотские или десятские.
— Как выбрали?
— Да так, вот и выбрали миром, Пришли в местечко немцы после отступления нашей армии. Главный немецкий генерал собрал всех жителей и говорит: «выдавайте шпиенов, не то все местечко сожгу и расстреляю десятого».
Наши старики плакали, плакали, умоляли, деньгами хотели откупиться — не могли собрать. Все богатеи-то выехали отсюда, одна голытьба осталась. Вот и решили, значит, выбрать шпиена, как бы от общества. Мой Петро был кривой на один глаз, в армию его не приняли, он и сидел дома. Мир выбрал его в шпиены и сказал: «Ты, Петро, счастливый мужик, у тебя недостает одного глаза, твои товарищи страждут в окопах, а ты блаженствуешь дома, так иди-ка ты в шпиены, може, и с одним глазом не забракуют»...
Пропиши: мать, мол, у него старуха, иссохла от тоски, умирать уж собралась, есть нечего, все солдаты разграбили, сожрали, поломали...
Часто офицеры арестовывают за шпионаж заведомо ни в чем неповинных мужиков, интеллигентов и даже помещиков, у которых есть хорошенькие жены или дочери.
Когда женщины приходят хлопотать за арестованного, им без всякого стеснения предлагается: «Плати своим телом, и муж — или отец — твой будет освобожден. Не согласна — расстреляем! Улики у нас есть».
Женщины жертвуют своим телом, подчиняются силе...
*
Нашу бригаду принимал новый генерал.
Был смотр обоих полков. Мы чистились, мылись целые сутки, чтобы «блеснуть».
Но увы! Лохмотья плохо поддаются чистке. Многие так обносились и опустились, что похожи на Робинзона Крузо, на Короля Лира, на кого угодно, но только не на гвардейских стрелков.
Всех, кто был в рваных сапогах или совсем без сапог, ротные командиры поставили в заднюю шеренгу.
Хотели обмануть бригадного.
Бригадный… медленно идет вдоль развернутого фронта. Изредка спрашивает, наклоняясь к самому лицу солдат.
— Жалобы есть?
Солдаты молчат, выпячивая на начальство богатырские груди и «поедая» его глазами, как полагается но неписанному уставу.
Вдруг в последних рядах прорвало:
— Почему хлеба мало дают?
Выкрик робкий, просительный. И сразу же досыпалась дружная дробь голосов смелых и отчаянных:
— Почему сахар урезали?
— Почему каптеры торгуют продуктами и обмундированием? Где берут?
— Почему контролю нет?
— Сапоги давай!
Из задней шеренги угрожающе тянутся вперед спрятанные от генеральских глаз сотни ног в уродливых рыжих сапогах с подвязанными проволокой и шпагатами подметками, с прожженными на кострах голенищами, с разъехавшимися задниками.
Лица солдат потны, красны и злы.
Офицеры стынут неподвижно на своих местах.
Бригадный на ходу говорит что-то негромко командиру полка.
Тот, прикладывая ладонь к козырьку, однозвучно отвечает:
— Слушаюсь, ваше превосходительство! Слушаюсь! У командира полка нижняя губа прыгает, точно в лихорадке...
*
Только что получили статью Горького: «Письма к читателю».
Есть замечательные строки против войны, против военного угара, против патриотического хвастовства нынешних Маниловых.
«С того дня, как нас лишили водки, мы начали опьяняться словами. Любовь к слову, громкому, красному, всегда свойственна россиянам, но никогда еще словоблудие не разливалось по Руси столь широким потоком, как разливалось оно в начале войны. Хвастовство русской мощью, «бескорыстием» русской души и прочими качествами, присущими исключительно нам, хвастовство в стихах и прозе оглушало, словно московский медный звон...
И, как всегда, в моменты катастрофы громче всех кричали жулики»...
Горького не купишь ни за чечевичную похлебку, ни за миллионы. Он всегда останется Буревестником. Царские прислужники не ошиблись, когда забаррикадировали перед ним путь в академики. Ну, что ж!.. Будущее человечество все равно поставит Горького выше многих нынешних «академиков».
*
Подпоручик Лебеда, попыхивал короткой трубкой, спокойно рассказывает мне:
— Надоело, понимаете ли, сидеть в окопах. Сил больше нет, любви к отечеству нет, ненависти к немцу нет — ничего нет... Недавно ездил в командировку в Ровно. Три ночи провел в самом дешевом, в самом грязном публичном доме, брал самых паскудных девок, чтобы заразиться сифилисом и уехать в околодок, отдохнуть хоть несколько месяцев.
— Каковы результаты?
— Ничего пока не видно. Каждый день себя осматриваю... и ни пятнышка. Не везет мне ни в карты, пи на баб и даже на сифилис не везет.
Он вздыхает.
— В следующий раз поеду, — говорит он после короткого молчания. — Прямо буду искать проститутку, которая в первом периоде болезни. — Втрое заплачу, а достану. Силы воли у меня хватит: раз что решил — баста! Добьюсь...
— Вы бы лучше себя из револьвера метка царапнули, коли так твердо решили, — советую я.
— Это не подходит. Я все обдумал. Легко ранишь — месяц продержат в дивизионном госпитале — и пожалте обратно в строй. Да и небезопасно это. Под суд за самострел отдавать начали, теперь строго. А насчет сифона никто не сообразит... За это каторги не дадут и не разжалуют...
*
Скука и роковая обреченность, нависшая над окопами, толкают людей на странные действия.
Одни доходят до садизма и сутками добровольно сидят где-нибудь в бойнице, не спуская пальца с взведенного курка: чуть где покажется голова или рука немца — берут его на мушку и убивают. Такие типы есть в каждом батальоне.
Другие выкидывают веселые номера, сопряженные с громадным риском для себя.
Вчера ночью рядовой Малина ползком пробрался без ведома ротного к немецким окопам, привязал за их проволочные заграждения телефонный кабель.
Самое легкое прикосновение к проволоке приводит в действие сигнальные звонки.
Малина, идиотски улыбаясь и пыхтя от наслаждения, дергает кабель и производит в немецких окопах настоящий переполох. Ночь темная и ветреная. Немцы вообразили, что мы подобрались к их окопам и режем проволоку.
В небо метнулись дрожащие лучи прожекторов. Упали на землю, отыскивая затаившегося коварного врага. Отчетливо слышны свистки, топот ног, слова команды.
Через минуту противник открывает ураганный огонь из всех своих пулеметов, бомбометов и винтовок. В слепой ярости бьет до самого рассвета, не давая нам заснуть...
Когда бомба, разрываясь, оставляет нас в живых, мы принимаемся ругать Малину, который растравил «немца»...
За ночь на участке батальона из строя выбыло пять человек убитыми и девять ранеными.
Говорят, что ротный, вызвав к себе в землянку Малину, несколькими ударами кулака раскровянил ему лицо.
Малина ходит с припухшей левой щекой и всем весело подмигивает:
— Знай нашинских, скопских.
Малина — герой теперь. К нему относятся с уважением. О нем будет знать вся дивизия.
В окопы откуда-то проникла эпидемия азартной игры. Офицеры играют на деньги, солдаты выигрывают друг у друга хлебные пайки, сахар, табак.
Вчера в нашем отделении четверо проигравшихся обедали без хлеба. Над ними смеялись. Это самый гнусный результат игры.
Выигравшие уплетают по два лайка, и лица их лоснятся от свиного удовольствия.
Возмутила эта история. Пробовал вразумлять игроков, но безуспешно.
Когда доказываю, что выигрывать у своего товарища последний кусок хлеба и заставлять его голодать — гнусность, то со мной все как будто соглашаются...
А через несколько секунд опять бубнят свое:
— Да ведь кабы ежели мы насильно... тоды так, а ведь мы, значит, по доброй воле.
— Тут мы на счастье рискуем: седни я выиграл у него пайку или две, завтра он у мене. Кому как фартнет — уж не обессудь, друг-товарищ.
— Ну, а если всю неделю будет проигрывать?
— Тоды, значит, коли шибко жрать захочет — перестанет играть; отдохнет малость — опять метнет карту...
[Читать далее]*
Подпоручик двенадцатой роты Фофанов получил после легкой контузии месячный отпуск. Выехал к себе на родину в Воронеж. Ночью без предупреждения прикатил с вокзала на квартиру.
— Где жена?
Родные встревоженно переглядываются.
— В больнице.
Фофанов, не дожидаясь утра, бросился навещать жену.
В больнице его встретил дежурный врач.
— Скажите, доктор, здесь лежит такая-то? — обратился к нему Фофанов.
— Здесь.
— Каково ее положение? Что с ней?
— Ничего серьезного, господин поручик, у нее осложнение после аборта; уже проходит...
Поручик взревел от гнева и боли:
— Не может быть, доктор! Вы наверное перепутали! Я муж, я два года не был дома...
Фофанов ворвался в женскую палату, отыскал жену и сонную пригвоздил тремя выстрелами из нагана к койке. А затем пошел заявлять властям об убийстве.
Его арестовали. Предстоит суд. Прислал в полк письмо. Просит офицеров о помощи...
Сочувствие всех офицеров явно на стороне Фофанова.
— Из-за какой-то паршивой бабы лучший офицер на каторгу пойдет.
— Каждый из нас поступил бы так.
— Он тут кровь проливал, а она от абортов лечится...
И никто ни словом не обмолвился о том, что подпоручик Фофанов за два года войны изменял жене сотни раз, что в походах на каждом биваке он имел любовниц, что гонялся за каждой юбкой.
*
Захватили в плен батальон немцев… с пастором.
У последнего оказался очень недурно подобранный ассортимент «священного товара».
Душеспасительные брошюрки и листовки, предназначенные, видимо, для распространения в германской армии, изданы на прекрасной бумаге, с яркими, выразительными иллюстрациями на обложке и в тексте.
Просматривая «багаж» пастора, я успел сделать несколько выписок из наиболее характерных брошюрок.
«Запомните, что германский народ — народ, избранный богом. И на меня, как на германского императора, снизошел дух господа бога. Меня избрал он своим мечом, своим оружием и своим вице-регентом на земле. Горе всем непокорным и смерть всем трусам и изменникам».
Это, разумеется, слова самого Вильгельма. А вот эпиграфом к одной листовке взяты слова некоего пастора Кенига:
«Сам бог повелел желать нам войны».
Другой пишет:
«Господи! Хотя жизнь воина нелегка, молю тебя — пошли врагам смерть и удесятери их страдания. Прости в своем милосердии и долготерпении каждую пулю, каждый снаряд, который не попадает в цель.
Не допусти нас до искушения, чтобы смирилась наша ярость, потух наш гнев и мы не довели до конца твоего святого возмездия.
Освободи всех нас и наших союзников от наших врагов и их слуг на земле. Ибо твое есть царствие наша германская земля. Дай нам при помощи твоей в сталь закованной руки завершить наш доблестный подвиг славы...»
В маленькой листовке с оригинальной виньеткой некий Лейман говорит:
«Германцы — это центр всех божественных планов на земле. Германская война против всего мира в действительности должна остаться войной против всех мирских низостей, злобы, фальши и других дьявольских наваждений всего света».
Пастор Руми уверяет немецких воинов:
«Наше поражение было бы поражением сына божия в образе человеческом. Мы воюем за все блага, данные Иисусом всему роду человеческому».
И в соответствии со словоизлиянием немецких закройщиков католической фирмы какой-то, должно быть, маститый профессор теологии пишет:
«Самым важным и самым знаменательным результатом войны надо считать то, что мы имеем теперь нашего личного германского бога. Не национального бога, как законодателя достояния народного, но имеем нашего бога. Бога, не стыдящегося тою, что он принадлежит нам и что он — исключительная собственность нашего сердца».
…подумать только! Чтобы приобрести себе «личного бога», немцы должны отправить на тот свет миллионов десять русских, французов, англичан, и т. д., да столько же, примерно, своих.
Перевожу и разъясняю эти мудрые афоризмы солдатам. Смеются и возмущаются.
Один маленький, самый смышленый из нашей роты говорит:
— Не хуже наших попов, значит, стараются и тамошние. Наши тоже так пишут. И бога, поди, запутали так, что он совсем не знает и помогать кому: то ли немцам, то ли нам. Все долдонят одно: помоги, господи, одолеть врага...
*
Штабной ординарец ругает Кузьму Крючкова.
— Прогремел на всю Россию, байстрюк. На папиросных коробках его портреты печатают... А последний казачишко был, из нестроевых, и подвигов никаких во сне не видывал. Вот ведь пофартило человеку.
— Как же так?
— Очень просто. Ездили наши казаки в разъезд, напоролись на немецкую кавалерию и айда назад. Немцы взялись преследовать.
У Кузьмы Крючкова лошаденка была нестроевая, хуже всех, он и поотстал. Немцы догонят его, ткнут слегка кончиком пики, он от того укола гикнет, как сумасшедший, пришпорит лошаденку и оставит немцев на некоторое время позади...
Лошади-то у немцев заморенные были. Так вот немцы и гнали наш разъезд верст пять. Кузьку все время ковыряли пиками в задницу, ну и наковыряли ему ран пятнадцать. А все из-за лошади. Будь у него хороший конь, он бы ни одной раны не получил, угнал бы вперед всех.
Через лошадь ему и счастье привалило, ходит теперь в крестах, как индюк, не здоровается с нашим братом.
— Ну, а как же писали, что он убил больше двадцати человек немцев.
Казак звонко хохочет. Дородное тело его раскачивается в маленьком желтом седле.
— Да кто их видел? Байки бабьи. Вранье! Все казаки об этом знают. И офицеры знают, да молчат. Свои соображения имеют. Тут политика хитрая. Всем выгода от этого.
*
Среди солдат заметно движение.
Солдат ежедневно спрашивает себя:
«Почему я голодаю? Отчего я сижу в окопах без сапог, без теплого белья? Долго ли еще так будет?»
Война дала великолепную встряску, она заставила многих ворочать мозгами в сотни раз интенсивнее, чем в мирное время.
Уже одно то, что человек побывал в десятках городов и губерний, повидал новых людей, поднимает его выше на целую голову. Толчок дан жизнью, войной, и он раскачивает народные массы.
*
Получил нелегально экземпляр размноженной на гектографе речи Максима Горького…
«Немец считался у нас на Руси образцом честности, аккуратности. «Честен, как немец», «аккуратен как немец». Это поговорки. Ныне, по какому-то щучьему велению, немец стал синонимом бесчестности, бесстыдства, варварства. И это говорится не об отдельных личностях, а о целой германской нации.
Мы все живем в атмосфере, насыщенной человеконенавистничеством, ядовитыми испарениями крови...
Эта война, кроме неисчислимого вреда, наносимого ею непосредственно, влечет за собою культурное одичание, взрыв зоологических эмоций, развитие ненависти, жадности и всяческой лжи, и всяческого лицемерия».
В армии и в тылу растет антисемитизм. Алексей Максимович сказал свое веское слово и по поводу этого явления.
«Готовясь после внесшей войны к войне внутренней, предусмотрительные люди заранее принимают все меры для того, чтобы по возможности разбить, ослабить оппозицию.
Одною из этих мер, первой и важной по ее политическому и культурному значению, является острота и усердие, с которым предусмотрительные люди пропагандируют антисемитизм.
...Упорно внушают, что еврей — враг русского народа и предатель, а русский народ вследствие умственной лени своей очень доверчив и любит искать причины неудач своей жизни вне своей воли, своего разума...
...Еврейский вопрос в России ставится предусмотрительными людьми как общерусский политический вопрос, он ставится столь нарочито остро для того, чтобы на нем русская оппозиция, и без того раздробленная мелким партийным политиканством, раскололась еще раз и по новой линии...»
*
Растет дезертирство.
Для ловли дезертиров на всех дорогах, на мостах и переправах выставлены сторожевые пикеты. Пикетчикам за каждого пойманного дезертира выдают четырнадцать копеек награды. Пикетчики стараются изо всех сил. Сторожевая служба в тылу спасает их от немецких пуль и вдобавок она выгодна, как источник сдельного заработка...
Шпиономания растет параллельно с усталостью войск и командного состава. Она охватила в одинаковой мере как немцев, так и нас.
Все неудачи на фронте принято сваливать на шпионов. Противник изображается круглым дураком, не имеющим ни глаз, ни ушей. Если бы вот не шпионы, противника можно было бы забрать голыми руками.
В местечках, переходящих из рук в руки, часто одного и того же человека обвиняют в шпионаже обе армии: немецкая и наша.
Приплелась ветхая старушонка с просьбой написать в Красный Крест письмо о розыске пропавшего без вести сына.
— Где он у тебя пропал?
— В шпиены выбрали, кормилец, — невозмутимо шамкает бескровными губами старуха, как будто речь идет о выборах в сотские или десятские.
— Как выбрали?
— Да так, вот и выбрали миром, Пришли в местечко немцы после отступления нашей армии. Главный немецкий генерал собрал всех жителей и говорит: «выдавайте шпиенов, не то все местечко сожгу и расстреляю десятого».
Наши старики плакали, плакали, умоляли, деньгами хотели откупиться — не могли собрать. Все богатеи-то выехали отсюда, одна голытьба осталась. Вот и решили, значит, выбрать шпиена, как бы от общества. Мой Петро был кривой на один глаз, в армию его не приняли, он и сидел дома. Мир выбрал его в шпиены и сказал: «Ты, Петро, счастливый мужик, у тебя недостает одного глаза, твои товарищи страждут в окопах, а ты блаженствуешь дома, так иди-ка ты в шпиены, може, и с одним глазом не забракуют»...
Пропиши: мать, мол, у него старуха, иссохла от тоски, умирать уж собралась, есть нечего, все солдаты разграбили, сожрали, поломали...
Часто офицеры арестовывают за шпионаж заведомо ни в чем неповинных мужиков, интеллигентов и даже помещиков, у которых есть хорошенькие жены или дочери.
Когда женщины приходят хлопотать за арестованного, им без всякого стеснения предлагается: «Плати своим телом, и муж — или отец — твой будет освобожден. Не согласна — расстреляем! Улики у нас есть».
Женщины жертвуют своим телом, подчиняются силе...
*
Нашу бригаду принимал новый генерал.
Был смотр обоих полков. Мы чистились, мылись целые сутки, чтобы «блеснуть».
Но увы! Лохмотья плохо поддаются чистке. Многие так обносились и опустились, что похожи на Робинзона Крузо, на Короля Лира, на кого угодно, но только не на гвардейских стрелков.
Всех, кто был в рваных сапогах или совсем без сапог, ротные командиры поставили в заднюю шеренгу.
Хотели обмануть бригадного.
Бригадный… медленно идет вдоль развернутого фронта. Изредка спрашивает, наклоняясь к самому лицу солдат.
— Жалобы есть?
Солдаты молчат, выпячивая на начальство богатырские груди и «поедая» его глазами, как полагается но неписанному уставу.
Вдруг в последних рядах прорвало:
— Почему хлеба мало дают?
Выкрик робкий, просительный. И сразу же досыпалась дружная дробь голосов смелых и отчаянных:
— Почему сахар урезали?
— Почему каптеры торгуют продуктами и обмундированием? Где берут?
— Почему контролю нет?
— Сапоги давай!
Из задней шеренги угрожающе тянутся вперед спрятанные от генеральских глаз сотни ног в уродливых рыжих сапогах с подвязанными проволокой и шпагатами подметками, с прожженными на кострах голенищами, с разъехавшимися задниками.
Лица солдат потны, красны и злы.
Офицеры стынут неподвижно на своих местах.
Бригадный на ходу говорит что-то негромко командиру полка.
Тот, прикладывая ладонь к козырьку, однозвучно отвечает:
— Слушаюсь, ваше превосходительство! Слушаюсь! У командира полка нижняя губа прыгает, точно в лихорадке...
*
Только что получили статью Горького: «Письма к читателю».
Есть замечательные строки против войны, против военного угара, против патриотического хвастовства нынешних Маниловых.
«С того дня, как нас лишили водки, мы начали опьяняться словами. Любовь к слову, громкому, красному, всегда свойственна россиянам, но никогда еще словоблудие не разливалось по Руси столь широким потоком, как разливалось оно в начале войны. Хвастовство русской мощью, «бескорыстием» русской души и прочими качествами, присущими исключительно нам, хвастовство в стихах и прозе оглушало, словно московский медный звон...
И, как всегда, в моменты катастрофы громче всех кричали жулики»...
Горького не купишь ни за чечевичную похлебку, ни за миллионы. Он всегда останется Буревестником. Царские прислужники не ошиблись, когда забаррикадировали перед ним путь в академики. Ну, что ж!.. Будущее человечество все равно поставит Горького выше многих нынешних «академиков».
*
Подпоручик Лебеда, попыхивал короткой трубкой, спокойно рассказывает мне:
— Надоело, понимаете ли, сидеть в окопах. Сил больше нет, любви к отечеству нет, ненависти к немцу нет — ничего нет... Недавно ездил в командировку в Ровно. Три ночи провел в самом дешевом, в самом грязном публичном доме, брал самых паскудных девок, чтобы заразиться сифилисом и уехать в околодок, отдохнуть хоть несколько месяцев.
— Каковы результаты?
— Ничего пока не видно. Каждый день себя осматриваю... и ни пятнышка. Не везет мне ни в карты, пи на баб и даже на сифилис не везет.
Он вздыхает.
— В следующий раз поеду, — говорит он после короткого молчания. — Прямо буду искать проститутку, которая в первом периоде болезни. — Втрое заплачу, а достану. Силы воли у меня хватит: раз что решил — баста! Добьюсь...
— Вы бы лучше себя из револьвера метка царапнули, коли так твердо решили, — советую я.
— Это не подходит. Я все обдумал. Легко ранишь — месяц продержат в дивизионном госпитале — и пожалте обратно в строй. Да и небезопасно это. Под суд за самострел отдавать начали, теперь строго. А насчет сифона никто не сообразит... За это каторги не дадут и не разжалуют...
*
Скука и роковая обреченность, нависшая над окопами, толкают людей на странные действия.
Одни доходят до садизма и сутками добровольно сидят где-нибудь в бойнице, не спуская пальца с взведенного курка: чуть где покажется голова или рука немца — берут его на мушку и убивают. Такие типы есть в каждом батальоне.
Другие выкидывают веселые номера, сопряженные с громадным риском для себя.
Вчера ночью рядовой Малина ползком пробрался без ведома ротного к немецким окопам, привязал за их проволочные заграждения телефонный кабель.
Самое легкое прикосновение к проволоке приводит в действие сигнальные звонки.
Малина, идиотски улыбаясь и пыхтя от наслаждения, дергает кабель и производит в немецких окопах настоящий переполох. Ночь темная и ветреная. Немцы вообразили, что мы подобрались к их окопам и режем проволоку.
В небо метнулись дрожащие лучи прожекторов. Упали на землю, отыскивая затаившегося коварного врага. Отчетливо слышны свистки, топот ног, слова команды.
Через минуту противник открывает ураганный огонь из всех своих пулеметов, бомбометов и винтовок. В слепой ярости бьет до самого рассвета, не давая нам заснуть...
Когда бомба, разрываясь, оставляет нас в живых, мы принимаемся ругать Малину, который растравил «немца»...
За ночь на участке батальона из строя выбыло пять человек убитыми и девять ранеными.
Говорят, что ротный, вызвав к себе в землянку Малину, несколькими ударами кулака раскровянил ему лицо.
Малина ходит с припухшей левой щекой и всем весело подмигивает:
— Знай нашинских, скопских.
Малина — герой теперь. К нему относятся с уважением. О нем будет знать вся дивизия.