Михаил Стишов о колчаковщине. Часть VI
Из книги Михаила Ивановича Стишова «Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы Гражданской войны».
Моральное состояние в колчаковском стане после падения Омска ярко рисуют сами колчаковцы и интервенты. Так, агент Новониколаевского осведомительного отдела Лепарский доносил начальству: «Я пишу о «слухах», о тех слухах, которыми наполнен воздух, от которых никуда не скроешься... Слухи эти разнообразны, часто противоречат друг другу, но в разных вариациях ясно звучит общая усталость, жажда мира, покоя... Говорят, к моменту появления красных у нас в Омске не было военачальника-распорядителя, и в результате бежали кто куда мог чувство животного страха и личного самосохранения преобладало над всеми другими соображениями»...
А вот что писал в эти дни в начале ноября в своем дневнике один из руководителей интервенции в Сибири — французский генерал Жанен: «В полдень видел адмирала... Он похудел, подурнел, взгляд угрюм, и весь он, как кажется, находится в состоянии крайнего нервного напряжения. Он спазматически прерывает речь. Слегка вытянув шею, откидывает голову назад и в таком положении застывает, закрыв глаза. Не справедливы ли подозрения о морфинизме? Во всяком случае он очень возбужден в течение нескольких дней. В воскресенье, как мне рассказывают, он разбил за столом четыре стакана». Горько оплакивая крах колчаковщины, а вместе с ней и крах самой интервенции, Жанен писал: «Сибирь погибла теперь. Какие только попытки мы не предприняли для того, чтобы удержаться, но все они рухнули... Народный порыв не был задушен жестокой реакцией, которая всех возмущала и которая ослабляла чехов, заглушая у них всякое желание сотрудничества».
[Читать далее]...
Крах колчаковщины был неотвратим. В этих условиях империалисты Антанты стремились найти и подготовить на сибирской почве контрреволюционные силы, которые могли бы продолжить дело Колчака, но только уже с других позиций и под другим флагом.
В истории буржуазных государств можно найти немало примеров, когда буржуазия той или иной страны в силу неблагоприятно сложившихся для нее внутренних обстоятельств добровольно уступала на время свое место в управлении государством соглашательским партиям из лагеря правых социалистов, считая, что они на определенном этапе лучше отстоят ее интересы, чем она сама. Нечто подобное происходило и в Сибири. Колчаковщина настолько сильно дискредитировала себя как внутри страны, так и в глазах мировой общественности, что ее хозяева из Вашингтона, Лондона и Парижа должны были подумать о другом приказчике по управлению их делами в Сибири. Без особого труда интервенты, как и в 1918 г., нашли такого приказчика в лице эсеров и меньшевиков и тех земских правых политических группировок, которые примыкали к ним.
Войдя в контакт с интервентами и заручившись их полной поддержкой, эсеры и меньшевики постепенно стали переходить в открытую «оппозицию» к Колчаку, с тем чтобы завоевать хоть какое-нибудь доверие в массах.
Со времени утверждения диктатуры Колчака, а может быть и несколько раньше, в рядах сибирских эсеров наметилось три течения. Первое из них представляли ярко выраженные правые группировки эсеров-кооператоров. Вместе с меньшевиками-оборонцами и «народными социалистами» они образовали в Омске так называемый «социалистический блок», безоговорочно признавший власть Колчака. Этот блок играл роль ширмы, которая прикрывала кровавый режим Колчака, и этим помогал англо-французским и американским империалистам оправдывать перед своими народами помощь Колчаку как главе «демократическою» правительства, ведущего якобы «справедливую» борьбу с большевистскими захватчиками власти. Кроме того, «социалистический блок», поскольку в него входила почти вся правленческая верхушка сибирской кооперации, оказывал большую материальную помощь Колчаку в борьбе с Советской Россией. Эсеровские кооперативы делали миллионные пожертвования на нужды белой армии и снабжали ее отдельными видами продовольствия и обмундирования.
Второе течение эсеров возглавлялось Сибирским краевым комитетом эсеровской партии. Приспособленческая тактика эсеровского крайкома, сводившаяся к тому, «чтобы не допустить активной борьбы с реакцией под флагом П. С. Р. и ее лозунгами», привела в конце концов к расколу весной 1919 г. этой группы сибирских эсеров. В результате образовался Союз сибирских социалистов-революционеров, составивший третье течение в рядах сибирских эсеров.
Союз сибирских эсеров так охарактеризовал в конце лета 1919 г. положение дел в эсеровской партии: «Пора понять, что партии с.-р. нет. Есть полумертвый коллектив, названный ее именем, но чуждый ей»...
Раскол в рядах сибирских эсеров явился одним из ярких свидетельств идейного краха эсеровской партии в целом. В сибирских условиях он способствовал окончательному отслоению от эсеров наиболее революционных левых элементов и переходу их на позиции пролетарской партии — партии большевиков.
Таково было в общих чертах положение в среде сибирских эсеров к осени 1919 г., когда они решили перейти в открытую «оппозицию» к Колчаку, уже стоявшему одной ногой в могиле. Принимая такое решение, они вместе с меньшевиками и земцами полагали, что им удастся, наконец, примазаться к антиколчаковскому народному движению, шедшему под лозунгом восстановления Советской власти, и повернуть его в другое русло, повести массы под лозунги «народоправства» и «Учредительного собрания». Эсеры надеялись снять с себя позорное пятно прямых пособников кровавой колчаковщины и снова предстать перед массами в качестве «борцов за свободу».
Держа связь со своим заграничным центром, эсеры развернули бурную деятельность. Уже в конце июня 1919 г. колчаковская контрразведка отмечала, что «эсеры усиленно готовят вооруженное восстание под лозунгами восстановления власти бывшего Учредительного собрания». «Члены бывшего правительства Дербера, — указывалось в другом донесении контрразведки, — не теряют надежды на создание автономной Сибирской республики и тайно работают в этом направлении, ища поддержки у американцев»...
Колчаковскому «правительству», уже бежавшему из Омска в Иркутск, было хорошо известно об этой эсеро-меньшевистской возне и ее целях, но оно ничего не могло поделать, поскольку «Политический центр» действовал с ведома и одобрения англо-французских и американских интервентов, которые окончательно решили заменить открытую военную диктатуру Колчака, ставшую ненавистной народу, другим, «демократическим» правительством, состоящим из эсеров и меньшевиков, но не менее антисоветским, чем сам Колчак и его правительство. «Союзники заявили, — отмечал впоследствии Гинс, — что эсеры — деятели государственного направления, ничего общего с большевиками не имеют и что поэтому противодействовать им союзники не намерены...»
Лидеры «Политического центра» полагали, что путем образования буржуазно-демократического государства-буфера им удастся поставить крепкий барьер на пути победоносного шествия Красной Армии на восток. Так представляли себе ближайшую задачу деятели «демократической» контрреволюции...
Подготовляя переход власти к эсерам и меньшевикам, агенты Антанты инспирировали антиколчаковское дипломатическое выступление представителей чехословаков. 13 ноября в Иркутске был опубликован меморандум за подписью дипломатических представителей Чехословакии Павлу и Гирса — образец, лицемерия и ханжества. «Невыносимое состояние, в каком находится наша армия, — говорилось в меморандуме, — вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину... Войско наше согласно было охранять магистраль и пути сообщения в определенном ему районе и задачу эту исполняло вполне добросовестно. В настоящий момент пребывание нашего войска на магистрали и охрана ее становится невозможным просто по причине бесцельности, равно как и вследствие самых элементарных требований справедливости и гуманности. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, какое здесь воцарилось. Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию. Такая наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и она-то есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли своей становимся соучастниками преступлений». Меморандум заканчивался просьбой к союзным державам о предоставлении чехословакам свободы действия.
Этот меморандум ясно показывал, что союзники решили отречься от «верховного правителя» и его «правительства», ибо в противном случае чехословацкие представители никогда бы не решились на такой ответственный шаг.
Меморандум стал известен Колчаку уже после его бегства из Омска. Из поезда, идущего в Иркутск, он послал предсовмину П. Вологодскому телеграмму следующего содержания: «Ознакомившись с чешским меморандумом от 13 ноября за подписями Павлу и Гирса, повелеваю прекратить всякие отношения с этими лицами, как вступившими на путь политического интриганства и шантажа, войти со срочными представлениями через Сазонова (дипломатического представителя Колчака в Париже. — М. С.) к чешскому правительству с предложением отозвать этих лиц из России и заменить их другими, умеющими себя хотя бы вести прилично». Одновременно Колчак направил Жанену, Ноксу и дипломатическим представителям союзных держав аналогичную телеграмму, усиленную пространными комментариями. Жанен ответил, что «ввиду недопустимого тона телеграммы Колчака, он отказывается дать ей ход». После такого ответа Жанена чехи стали еще более бесцеремонно держать себя по отношению к Колчаку. Так, на одной из станций Колчак потребовал от чешского коменданта явиться к нему и дать объяснения, почему так долго задерживается его поезд. Комендант к Колчаку не пошел, а велел передать следующее: «Среди нас нет людей, умеющих себя прилично держать. Пусть адмирал ждет, пока пришлют приличных людей». Напрасно Колчак протестовал, требуя незамедлительного пропуска его поезда и других эшелонов. Никто теперь не обращал внимания на «верховного правителя».
Вслед за меморандумом 17 ноября во Владивостоке вспыхнуло антиколчаковское восстание, поднятое генералом Гайдой и подготовленное эсерами... Восстание, не успев развернуться, было подавлено генералом Розановым при прямом участии японских войск. В решительный момент союзники не поддержали его, на что рассчитывали не без основания его эсеро-меньшевистские руководители. Генерал Розанов, сообщая о восстании, писал: «Подготовка восстания шла сначала под лозунгом Учредительного собрания, что заставило... общественные круги относиться сочувственно, а союзники придерживались полного нейтралитета. Но когда начали выпускаться прокламации за подписью большевистской коммунистической партии... то настроение как общественных кругов, так и союзников, особенно японцев, резко изменилось». Боязнь, что развертывающиеся события перехлестнут через головы эсеров и меньшевиков и сыграют на руку большевикам, заставила американцев, англичан, и французов предоставить свободу действий японцам и войскам генерала Розанова, которые, имея большое превосходство в силе, подавили 18 ноября восстание. Гайда был взят в плен, а затем выслан за границу.
Планируемое «Политическим центром» восстание в Иркутске, которое должно было произойти почти одновременно с выступлением во Владивостоке, было предотвращено местным военным командованием. Начавшиеся в связи с этим аресты среди эсеровских и иных деятелей земских и городских самоуправлений, стоявших в оппозиции к Колчаку, вызвали резкий протест представителя чехословаков Благожа и под его давлением были прекращены, а некоторые земцы, успевшие попасть под арест, были освобождены.
Таковы отдельные штрихи, характеризующие полную дезорганизацию колчаковщины, ее предсмертную агонию.
Никакие меры уже не могли изменить положение. Тем не менее Колчак и его приближенные (В. Пепеляев и др.) еще пытались предотвратить свой окончательный крах путем ряда уступок мелкобуржуазной «демократии». Правым эсерам — председателю Иркутской земской управы Н. Ходукину, председателю «Земского политического бюро» Е. Колосову и др., с которыми В. Пепеляев вел переговоры, было обещано изменить правительственный курс в сторону сближения с «государственно мыслящей частью общества» и предоставления ее представителям министерских портфелей. Но было уже поздно. Эсеры на сей раз оказались несговорчивыми.
Не помогла Колчаку и предпринятая вслед за этим реорганизация правительства. Вологодский был уволен в отставку «по личной просьбе», вместо него премьером стал В. Пепеляев, бывший министр внутренних дел. Были заменены также некоторые министры. Эти изменения рассматривалась Колчаком и его приближенными как «демократизация» управления и уступка обществу. Но все было напрасно. Эсеры и меньшевики теперь уже открыто высказывали свое отрицательное отношение к правительству Колчака.
…
…белые стали поспешно эвакуировать из Барнаула военное имущество и многочисленные семьи офицеров, военных и гражданских чиновников, буржуазию. Оставляя город, колчаковцы замышляли взорвать вокзал, железнодорожный мост через Обь, а также уничтожить политических заключенных местной тюрьмы. Узнав об этом, Барнаульский комитет РКП (б) выпустил листовку, в которой предупредил белогвардейскую военную и гражданскую администрацию Барнаула, что в случае приведения «в исполнение плана уничтожения сидящих в тюрьме и расстрела рабочих будут уничтожены все захваченные белогвардейцы и буржуазия вместе с их семьями». Это, видимо, возымело свое действие. При отступлении белогвардейцы не рискнули тронуть тюрьму. Так были спасены 450 политических заключенных.
…
…к Красноярску отступали походным порядком остатки трех сибирских армий под общим командованием генерала Каппеля. Отступление шло панически. Солдаты восставали, убивали офицеров и переходили на сторону советских войск или партизан. На протяжении сотен километров творилось что-то невообразимое. Генерал Занкевич, бывший начальник штаба колчаковской ставки, писал впоследствии, что еще в конце сентября было приступлено к эвакуации Омска, откуда отправилось на восток почти 300 эшелонов. Около половины из них было заполнено материальными ценностями, а остальные — семьями офицеров. Многие «погибли в ужасных условиях от голода, холода и сыпного тифа еще до захвата большевиками. Гибель эшелонов с семьями нанесла огромный моральный удар офицерству армии и была одной из главных причин быстрого и окончательного ее разложения». Офицеры стали открыто роптать против Колчака, а последний обвинял чехов в предательстве. В свою очередь белочехи обвиняли адмирала в непредусмотрительности, заявляя, что еще летом они довели до его сведения, что их эвакуация начнется с октября. Начав эвакуацию, они никого не пропускали вперед себя, боясь, что их настигнет Красная Армия.
Положение колчаковской армии и чеховойск в дни их бегства на восток некоторые из очевидцев сравнивали с положением двух людей, потерпевших кораблекрушение и ухватившихся за одну доску, которая может вынести только одного. Сильный должен был выжить, а слабый погибнуть. Этой доской была транссибирская магистраль, борьба за которую между чехословаками и колчаковским командованием и самим Колчаком обострилась до крайности. От Красноярска и до Читы, в районе которой господствовал японский ставленник атаман Семенов, линия железной дороги находилась исключительно в руках спешно эвакуировавшихся чехов. Они силой отбирали паровозы у колчаковских эшелонов, независимо от того, кого они везли — людей или грузы.
Насколько белочехи бесцеремонно действовали в этом отношении, видно хотя бы из того, что они отцепили в Красноярске паровоз от личного поезда Колчака, задержав его следование в Иркутск на целых шесть дней. Только «на 6-й день чехи, наконец, согласились пропустить вне очереди поезд с адмиралом и поезд с золотым запасом, остальные же поезда адмирала, всего числом до 5-ти, так и застряли где-то за Красноярском». С каждым днем распри и самоуправство нарастали. Белочехи выселили из поезда главнокомандующего колчаковской армии генерала Каппеля вместе с его штабом. В ответ на это колчаковский «главком» смог сделать только одно: вызвал на дуэль командующего чеховойсками генерала Сырового. Последний издевательски ответил Каппелю, что готов принять его вызов «только после эвакуации чешских войск из Сибири».
Колчак сделал попытку воздействовать на белочехов при помощи атамана Семенова, который должен был пригрозить Сыровому, что не пропустит его эшелоны через Забайкалье. В соответствии с этим Семенов телеграфировал командованию белочехов: «Я требую немедленного и беспрепятственного пропуска вами до Иркутска поездов с высшим русским командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями... В случае неисполнения вами этого требования, с болью в сердце, пойду и всем имеющейся в моем распоряжении вооруженной силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной Россией». На это генерал Сыровой ответил только одним словом: «Попробуйте». И действительно, когда отдельные семеновские части попробовали было задержать в Забайкалье продвижение чешских эшелонов на восток, то были крепко побиты и разоружены.
Моральное состояние в колчаковском стане после падения Омска ярко рисуют сами колчаковцы и интервенты. Так, агент Новониколаевского осведомительного отдела Лепарский доносил начальству: «Я пишу о «слухах», о тех слухах, которыми наполнен воздух, от которых никуда не скроешься... Слухи эти разнообразны, часто противоречат друг другу, но в разных вариациях ясно звучит общая усталость, жажда мира, покоя... Говорят, к моменту появления красных у нас в Омске не было военачальника-распорядителя, и в результате бежали кто куда мог чувство животного страха и личного самосохранения преобладало над всеми другими соображениями»...
А вот что писал в эти дни в начале ноября в своем дневнике один из руководителей интервенции в Сибири — французский генерал Жанен: «В полдень видел адмирала... Он похудел, подурнел, взгляд угрюм, и весь он, как кажется, находится в состоянии крайнего нервного напряжения. Он спазматически прерывает речь. Слегка вытянув шею, откидывает голову назад и в таком положении застывает, закрыв глаза. Не справедливы ли подозрения о морфинизме? Во всяком случае он очень возбужден в течение нескольких дней. В воскресенье, как мне рассказывают, он разбил за столом четыре стакана». Горько оплакивая крах колчаковщины, а вместе с ней и крах самой интервенции, Жанен писал: «Сибирь погибла теперь. Какие только попытки мы не предприняли для того, чтобы удержаться, но все они рухнули... Народный порыв не был задушен жестокой реакцией, которая всех возмущала и которая ослабляла чехов, заглушая у них всякое желание сотрудничества».
[Читать далее]...
Крах колчаковщины был неотвратим. В этих условиях империалисты Антанты стремились найти и подготовить на сибирской почве контрреволюционные силы, которые могли бы продолжить дело Колчака, но только уже с других позиций и под другим флагом.
В истории буржуазных государств можно найти немало примеров, когда буржуазия той или иной страны в силу неблагоприятно сложившихся для нее внутренних обстоятельств добровольно уступала на время свое место в управлении государством соглашательским партиям из лагеря правых социалистов, считая, что они на определенном этапе лучше отстоят ее интересы, чем она сама. Нечто подобное происходило и в Сибири. Колчаковщина настолько сильно дискредитировала себя как внутри страны, так и в глазах мировой общественности, что ее хозяева из Вашингтона, Лондона и Парижа должны были подумать о другом приказчике по управлению их делами в Сибири. Без особого труда интервенты, как и в 1918 г., нашли такого приказчика в лице эсеров и меньшевиков и тех земских правых политических группировок, которые примыкали к ним.
Войдя в контакт с интервентами и заручившись их полной поддержкой, эсеры и меньшевики постепенно стали переходить в открытую «оппозицию» к Колчаку, с тем чтобы завоевать хоть какое-нибудь доверие в массах.
Со времени утверждения диктатуры Колчака, а может быть и несколько раньше, в рядах сибирских эсеров наметилось три течения. Первое из них представляли ярко выраженные правые группировки эсеров-кооператоров. Вместе с меньшевиками-оборонцами и «народными социалистами» они образовали в Омске так называемый «социалистический блок», безоговорочно признавший власть Колчака. Этот блок играл роль ширмы, которая прикрывала кровавый режим Колчака, и этим помогал англо-французским и американским империалистам оправдывать перед своими народами помощь Колчаку как главе «демократическою» правительства, ведущего якобы «справедливую» борьбу с большевистскими захватчиками власти. Кроме того, «социалистический блок», поскольку в него входила почти вся правленческая верхушка сибирской кооперации, оказывал большую материальную помощь Колчаку в борьбе с Советской Россией. Эсеровские кооперативы делали миллионные пожертвования на нужды белой армии и снабжали ее отдельными видами продовольствия и обмундирования.
Второе течение эсеров возглавлялось Сибирским краевым комитетом эсеровской партии. Приспособленческая тактика эсеровского крайкома, сводившаяся к тому, «чтобы не допустить активной борьбы с реакцией под флагом П. С. Р. и ее лозунгами», привела в конце концов к расколу весной 1919 г. этой группы сибирских эсеров. В результате образовался Союз сибирских социалистов-революционеров, составивший третье течение в рядах сибирских эсеров.
Союз сибирских эсеров так охарактеризовал в конце лета 1919 г. положение дел в эсеровской партии: «Пора понять, что партии с.-р. нет. Есть полумертвый коллектив, названный ее именем, но чуждый ей»...
Раскол в рядах сибирских эсеров явился одним из ярких свидетельств идейного краха эсеровской партии в целом. В сибирских условиях он способствовал окончательному отслоению от эсеров наиболее революционных левых элементов и переходу их на позиции пролетарской партии — партии большевиков.
Таково было в общих чертах положение в среде сибирских эсеров к осени 1919 г., когда они решили перейти в открытую «оппозицию» к Колчаку, уже стоявшему одной ногой в могиле. Принимая такое решение, они вместе с меньшевиками и земцами полагали, что им удастся, наконец, примазаться к антиколчаковскому народному движению, шедшему под лозунгом восстановления Советской власти, и повернуть его в другое русло, повести массы под лозунги «народоправства» и «Учредительного собрания». Эсеры надеялись снять с себя позорное пятно прямых пособников кровавой колчаковщины и снова предстать перед массами в качестве «борцов за свободу».
Держа связь со своим заграничным центром, эсеры развернули бурную деятельность. Уже в конце июня 1919 г. колчаковская контрразведка отмечала, что «эсеры усиленно готовят вооруженное восстание под лозунгами восстановления власти бывшего Учредительного собрания». «Члены бывшего правительства Дербера, — указывалось в другом донесении контрразведки, — не теряют надежды на создание автономной Сибирской республики и тайно работают в этом направлении, ища поддержки у американцев»...
Колчаковскому «правительству», уже бежавшему из Омска в Иркутск, было хорошо известно об этой эсеро-меньшевистской возне и ее целях, но оно ничего не могло поделать, поскольку «Политический центр» действовал с ведома и одобрения англо-французских и американских интервентов, которые окончательно решили заменить открытую военную диктатуру Колчака, ставшую ненавистной народу, другим, «демократическим» правительством, состоящим из эсеров и меньшевиков, но не менее антисоветским, чем сам Колчак и его правительство. «Союзники заявили, — отмечал впоследствии Гинс, — что эсеры — деятели государственного направления, ничего общего с большевиками не имеют и что поэтому противодействовать им союзники не намерены...»
Лидеры «Политического центра» полагали, что путем образования буржуазно-демократического государства-буфера им удастся поставить крепкий барьер на пути победоносного шествия Красной Армии на восток. Так представляли себе ближайшую задачу деятели «демократической» контрреволюции...
Подготовляя переход власти к эсерам и меньшевикам, агенты Антанты инспирировали антиколчаковское дипломатическое выступление представителей чехословаков. 13 ноября в Иркутске был опубликован меморандум за подписью дипломатических представителей Чехословакии Павлу и Гирса — образец, лицемерия и ханжества. «Невыносимое состояние, в каком находится наша армия, — говорилось в меморандуме, — вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину... Войско наше согласно было охранять магистраль и пути сообщения в определенном ему районе и задачу эту исполняло вполне добросовестно. В настоящий момент пребывание нашего войска на магистрали и охрана ее становится невозможным просто по причине бесцельности, равно как и вследствие самых элементарных требований справедливости и гуманности. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, какое здесь воцарилось. Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию. Такая наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и она-то есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли своей становимся соучастниками преступлений». Меморандум заканчивался просьбой к союзным державам о предоставлении чехословакам свободы действия.
Этот меморандум ясно показывал, что союзники решили отречься от «верховного правителя» и его «правительства», ибо в противном случае чехословацкие представители никогда бы не решились на такой ответственный шаг.
Меморандум стал известен Колчаку уже после его бегства из Омска. Из поезда, идущего в Иркутск, он послал предсовмину П. Вологодскому телеграмму следующего содержания: «Ознакомившись с чешским меморандумом от 13 ноября за подписями Павлу и Гирса, повелеваю прекратить всякие отношения с этими лицами, как вступившими на путь политического интриганства и шантажа, войти со срочными представлениями через Сазонова (дипломатического представителя Колчака в Париже. — М. С.) к чешскому правительству с предложением отозвать этих лиц из России и заменить их другими, умеющими себя хотя бы вести прилично». Одновременно Колчак направил Жанену, Ноксу и дипломатическим представителям союзных держав аналогичную телеграмму, усиленную пространными комментариями. Жанен ответил, что «ввиду недопустимого тона телеграммы Колчака, он отказывается дать ей ход». После такого ответа Жанена чехи стали еще более бесцеремонно держать себя по отношению к Колчаку. Так, на одной из станций Колчак потребовал от чешского коменданта явиться к нему и дать объяснения, почему так долго задерживается его поезд. Комендант к Колчаку не пошел, а велел передать следующее: «Среди нас нет людей, умеющих себя прилично держать. Пусть адмирал ждет, пока пришлют приличных людей». Напрасно Колчак протестовал, требуя незамедлительного пропуска его поезда и других эшелонов. Никто теперь не обращал внимания на «верховного правителя».
Вслед за меморандумом 17 ноября во Владивостоке вспыхнуло антиколчаковское восстание, поднятое генералом Гайдой и подготовленное эсерами... Восстание, не успев развернуться, было подавлено генералом Розановым при прямом участии японских войск. В решительный момент союзники не поддержали его, на что рассчитывали не без основания его эсеро-меньшевистские руководители. Генерал Розанов, сообщая о восстании, писал: «Подготовка восстания шла сначала под лозунгом Учредительного собрания, что заставило... общественные круги относиться сочувственно, а союзники придерживались полного нейтралитета. Но когда начали выпускаться прокламации за подписью большевистской коммунистической партии... то настроение как общественных кругов, так и союзников, особенно японцев, резко изменилось». Боязнь, что развертывающиеся события перехлестнут через головы эсеров и меньшевиков и сыграют на руку большевикам, заставила американцев, англичан, и французов предоставить свободу действий японцам и войскам генерала Розанова, которые, имея большое превосходство в силе, подавили 18 ноября восстание. Гайда был взят в плен, а затем выслан за границу.
Планируемое «Политическим центром» восстание в Иркутске, которое должно было произойти почти одновременно с выступлением во Владивостоке, было предотвращено местным военным командованием. Начавшиеся в связи с этим аресты среди эсеровских и иных деятелей земских и городских самоуправлений, стоявших в оппозиции к Колчаку, вызвали резкий протест представителя чехословаков Благожа и под его давлением были прекращены, а некоторые земцы, успевшие попасть под арест, были освобождены.
Таковы отдельные штрихи, характеризующие полную дезорганизацию колчаковщины, ее предсмертную агонию.
Никакие меры уже не могли изменить положение. Тем не менее Колчак и его приближенные (В. Пепеляев и др.) еще пытались предотвратить свой окончательный крах путем ряда уступок мелкобуржуазной «демократии». Правым эсерам — председателю Иркутской земской управы Н. Ходукину, председателю «Земского политического бюро» Е. Колосову и др., с которыми В. Пепеляев вел переговоры, было обещано изменить правительственный курс в сторону сближения с «государственно мыслящей частью общества» и предоставления ее представителям министерских портфелей. Но было уже поздно. Эсеры на сей раз оказались несговорчивыми.
Не помогла Колчаку и предпринятая вслед за этим реорганизация правительства. Вологодский был уволен в отставку «по личной просьбе», вместо него премьером стал В. Пепеляев, бывший министр внутренних дел. Были заменены также некоторые министры. Эти изменения рассматривалась Колчаком и его приближенными как «демократизация» управления и уступка обществу. Но все было напрасно. Эсеры и меньшевики теперь уже открыто высказывали свое отрицательное отношение к правительству Колчака.
…
…белые стали поспешно эвакуировать из Барнаула военное имущество и многочисленные семьи офицеров, военных и гражданских чиновников, буржуазию. Оставляя город, колчаковцы замышляли взорвать вокзал, железнодорожный мост через Обь, а также уничтожить политических заключенных местной тюрьмы. Узнав об этом, Барнаульский комитет РКП (б) выпустил листовку, в которой предупредил белогвардейскую военную и гражданскую администрацию Барнаула, что в случае приведения «в исполнение плана уничтожения сидящих в тюрьме и расстрела рабочих будут уничтожены все захваченные белогвардейцы и буржуазия вместе с их семьями». Это, видимо, возымело свое действие. При отступлении белогвардейцы не рискнули тронуть тюрьму. Так были спасены 450 политических заключенных.
…
…к Красноярску отступали походным порядком остатки трех сибирских армий под общим командованием генерала Каппеля. Отступление шло панически. Солдаты восставали, убивали офицеров и переходили на сторону советских войск или партизан. На протяжении сотен километров творилось что-то невообразимое. Генерал Занкевич, бывший начальник штаба колчаковской ставки, писал впоследствии, что еще в конце сентября было приступлено к эвакуации Омска, откуда отправилось на восток почти 300 эшелонов. Около половины из них было заполнено материальными ценностями, а остальные — семьями офицеров. Многие «погибли в ужасных условиях от голода, холода и сыпного тифа еще до захвата большевиками. Гибель эшелонов с семьями нанесла огромный моральный удар офицерству армии и была одной из главных причин быстрого и окончательного ее разложения». Офицеры стали открыто роптать против Колчака, а последний обвинял чехов в предательстве. В свою очередь белочехи обвиняли адмирала в непредусмотрительности, заявляя, что еще летом они довели до его сведения, что их эвакуация начнется с октября. Начав эвакуацию, они никого не пропускали вперед себя, боясь, что их настигнет Красная Армия.
Положение колчаковской армии и чеховойск в дни их бегства на восток некоторые из очевидцев сравнивали с положением двух людей, потерпевших кораблекрушение и ухватившихся за одну доску, которая может вынести только одного. Сильный должен был выжить, а слабый погибнуть. Этой доской была транссибирская магистраль, борьба за которую между чехословаками и колчаковским командованием и самим Колчаком обострилась до крайности. От Красноярска и до Читы, в районе которой господствовал японский ставленник атаман Семенов, линия железной дороги находилась исключительно в руках спешно эвакуировавшихся чехов. Они силой отбирали паровозы у колчаковских эшелонов, независимо от того, кого они везли — людей или грузы.
Насколько белочехи бесцеремонно действовали в этом отношении, видно хотя бы из того, что они отцепили в Красноярске паровоз от личного поезда Колчака, задержав его следование в Иркутск на целых шесть дней. Только «на 6-й день чехи, наконец, согласились пропустить вне очереди поезд с адмиралом и поезд с золотым запасом, остальные же поезда адмирала, всего числом до 5-ти, так и застряли где-то за Красноярском». С каждым днем распри и самоуправство нарастали. Белочехи выселили из поезда главнокомандующего колчаковской армии генерала Каппеля вместе с его штабом. В ответ на это колчаковский «главком» смог сделать только одно: вызвал на дуэль командующего чеховойсками генерала Сырового. Последний издевательски ответил Каппелю, что готов принять его вызов «только после эвакуации чешских войск из Сибири».
Колчак сделал попытку воздействовать на белочехов при помощи атамана Семенова, который должен был пригрозить Сыровому, что не пропустит его эшелоны через Забайкалье. В соответствии с этим Семенов телеграфировал командованию белочехов: «Я требую немедленного и беспрепятственного пропуска вами до Иркутска поездов с высшим русским командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями... В случае неисполнения вами этого требования, с болью в сердце, пойду и всем имеющейся в моем распоряжении вооруженной силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной Россией». На это генерал Сыровой ответил только одним словом: «Попробуйте». И действительно, когда отдельные семеновские части попробовали было задержать в Забайкалье продвижение чешских эшелонов на восток, то были крепко побиты и разоружены.