О Гражданской войне в Бурят-Монголии. Часть I
Из сборника «Борьба за Советы в Бурят-Монголии».
Г. Петров-Трофимов:
20 августа 1918 года Верхнеудинск… был… занят белогвардейцами и чехословаками...
По прибытии в Верхнеудинск белогвардейцы устроили дикую расправу с большевиками, рабочими и ранеными красногвардейцами.
[Читать далее]Жертвами белого разбоя стали члены Центрального бюро профсоюзов Прибайкалья. Не успев выехать за город, они были остановлены бандой местных белогвардейцев на одной из улиц Заудинской станицы по доносу члена желтого эсеровского профсоюза служащего Хорохорина. Белогвардейцы арестовали ехавших Г. Петрова и П. Ганженко. Здесь же на месте начали их избивать. Петров пришел в себя только в каталажке при Заудинском станичном управлении, которая битком была набита арестованными красногвардейцами и большевиками.
Ночью несколько раз открывались двери каталажки, и казаки с белыми повязками на рукавах уводили свои жертвы на расстрел, предварительно жестоко избив их на глазах остальных арестованных. Этим белогвардейцы хотели показать, что и остальных ожидает такая же участь.
Оставшихся в живых избитых и изуродованных тт. Ганженко, Петрова, Таракановского, Михайлова и других в числе 32 человек сковали и, привязав за руки друг к другу, повели на суд в чехословацкий штаб. По дороге арестованных все время били прикладами и нагайками.
Около железнодорожной ограды и по перрону вокзала лежало много трупов убитых при отступлении красногвардейцев и просто расстрелянных и порубленных большевиков. Здесь в вагонах расположился штаб чехословацкого полковника Гайды.
У арестованных отобрали деньги, хорошую одежду и обувь, «успокоив» тем, что больше им это не потребуется.
Петров, скованный левой рукой с красногвардейцем П. Т. Таракановским, услышал крик: «А, сволочь, попался!..» Белогвардеец Гейко, выхватив шашку, ударил по голове Таракановского. Слабо охнув, обливаясь кровью, тот склонился на плечо Петрову. Арестованных подвели к эшелону чехословаков. Из штабного вагона вышел полковник Гайда и, испытующе взглянув, спросил: «Есть ли комиссары?» Конечно, никто не отозвался, а узнать, если кто и знал, комиссара среди арестованных было почти невозможно. В синяках, избитые, с запекшейся кровью на лице, в одном нижнем белье, арестованные были неузнаваемы. Это скорее были какие-то «ходячие мертвецы».
По распоряжению Гайды арестованные были направлены к коменданту города. По дороге в комендатуру Г. Петрову приходилось буквально тащить прикованного к его руке Таракановского, часто терявшего сознание.
Из гостиницы, где была размещена комендатура, к арестованным вышел пьяный чехословацкий офицер, назначенный комендантом города. Он заявил: «Я чехословацкий комендант. Кого хочу — могу расстрелять». Несколько человек он приказал расстрелять, а некоторым приказал «дать нагаек». Пороли здесь же, на глазах скованных товарищей, не разъединяя ручные кандалы. Разбушевавшийся пьяный палач, войдя в азарт, начал избивать нагайкой по лицу и голове прикованных к правой руке Петрова китайцев-красногвардейцев, которых было в этой группе человек шесть. Возмущенный этим Петров обратился к коменданту: «За что вы их избиваете? Может быть, они не виноваты?» Комендант, не ожидав такого дерзкого вопроса, опешил и почему-то вежливо обратился к Петрову: «А вы кто будете?» Ответ Петрова предупредил один из конвойных — заудинский казак Дружинин: «Это, господин комендант, беспартийный кооператор, не большевик, я его хорошо знаю». Такое неожиданное вмешательство спасло жизнь Петрову.
...
В тюрьмах и «эшелонах смерти» гнили и харкали кровью избитые, полуживые жертвы белогвардейского террора. Верхнеудинская тюрьма была битком набита политическими. Уголовникам не было места, но они и не нуждались в нем. Они давно уже работали в контрразведке, в карательных отрядах и прочих учреждениях белогвардейского «правительства». Они сменили свою практику «брать по мелочам» на организованный официальный разбой по селам и городам, на грабеж миллионов в разных снабженческих и административных органах семеновщины.
...
В это время среди интервентов обострились противоречия. Это нашло отражение, между прочим, в вооруженном конфликте чехов с семеновцами...
Чехи вели себя двусмысленно: на прямое требование Военно-революционного штаба о передаче отобранного ими от семеновцев оружия штабу и о вооружении рабочих они от ответа уклонились...
Борьба партизанских отрядов с белыми и интервентами в начале 1919 г. дошла до максимального напряжения. Более 3 тысяч японо-семеновских войск участвовало в карательной экспедиции. После инцидента с чехами семеновцы стали еще свирепее... Зверства белобандитов приняли такие формы, что даже их покровители интервенты во главе с французским генералом Жаненом из опасения быть разоблаченными заграничной печатью стали проявлять свое недовольство этими расправами над трудящимся населением.
П. Аносов:
После падения власти Советов в Прибайкаль, для трудящихся наступили тяжелые дни. Осенью 1918 г. Акшинский уездный исполком, кроме председателя Аносова и трех его членов, решил остаться на легальном положении. «Свои станичники придут, как-нибудь пройдет», — говорили они, прощаясь с уходящими в сопки товарищами. Белые в первый же день прихода к власти многих арестовали и в течение двух месяцев истязали, выколачивая из них большевистский дух.
Для расправы и окончательной «отделки» арестованных отправили в макавеевский застенок, но по дороге товарищи были отбиты партизанским отрядом алханайцев.
В Троицкосавске был арестован Федор Степанович Соснин. После пыток и издевательств он на носилках был принесен в суд, где на вопросы председателя суда мог только проговорить: «Судите как хотите, я смерти не боюсь». Его приговорили к расстрелу, но до этого он не дожил: он умер в тюрьме. Все «преступление» состояло в том, что он был членом сельсовета. В селах в это время белогвардейцы отбирали лошадей, седла. Донесения в земские управы Читы и Верхнеудинска пестрили сообщениями: «Потерпевшие от ударов плетьми и шомполами: Глазунов — до 200 ударов плетьми, 30 ударов шомполами, несколько ударов кулаками; Антон Панфилов — 45 ударов, Лавр Ипатов — 100, Федор Глазунов — 25, Иван Шишмарев — 50 ударов шомполами». В других донесениях сообщалось о насилиях над женщинами, о расстрелах и убийствах.
В селах свирепствовал террор. По горам и сопкам брели усталые красногвардейцы — в огромном большинстве рабочие фабрик и заводов Урала, Сибири, железнодорожники и шахтеры Дальнего Востока... Питались чем попало. Кругом враги, по лесам рыскали кулацкие отряды «самообороны», ловили одиночек, убивали на месте. Местная беднота была терроризирована, но все же эти бедняки, накапливая злобу, старались помочь ушедшим в сопки товарищам...
После захвата власти белые атаманы и интервенты стали наводить порядок. Застенки в Макавееве, в Даурии, Верхнеудинске, Чите работали днем и ночью. Они превратились в «мясорубки». Взятого по подозрению или по простому заявлению о том, что данный гражданин — большевик, немедленно тащили в контрразведку, где белые офицеры били и истязали без всякого допроса.
В макавеевскую тюрьму посадили двух братьев Парфентьевых, Алексея и Михаила. Их «тяжелое преступление» заключалось в том, что они напоили чаем красногвардейский отряд, который был у них на заимке при отступлении по реке Оленгуй. После двухмесячных истязаний их полумертвых расстреляли, так как нужно было освободить места для новых жертв.
В Даурии посадили могойтуевского казака Григорьева с сынишкой. В чем они виноваты? Да они и сами не знали, не знали и их палачи. Дело в том, что почти все из выселка, где они жили, убегали вместе с белыми за границу, а они не бегали. Этого было достаточно для того, чтобы Григорьева с его сыном, избитых до неузнаваемости, вывести в Даурскую степь и там расстрелять.
В декабре 1919 г. в Чите, в амбулаторию по Коротковской улице, вбежал офицер с завязанной щекой:
— Ужасная боль, пожалуйста осмотрите.
Фельдшер снял повязку, ощупал опухоль.
— Что у вас, зубы?
— Какой чорт зубы. В Макавеевке работа большая, расстрел за расстрелом, винтовку некогда чистить, дает толчки, ну и набил щеку; у многих так.
Вслед за ним вбежал другой с такой же «болезнью».
— Ну как, господин офицер, — участливо спрашивал первый,— много стреляете?
— Ну, прямо отдохнуть некогда, устали до невозможности, веришь ли, в театре не бывал даже.
— А как твой браунинг?
— Ничего, действует. Была раздутость, в мастерской укоротили его на сантиметр; вчера над ямой ставили шеренгу, так я по 5—6 человек прошивал. Ничего, отлично прошивает...
По главной улице Читы вели двух ребят лет по 15—16. Они были связаны веревками, но шли спокойно. Раздался выстрел, и оба скорчившись упали. Конвой спокойно прошел дальше.
В Петровский Завод из Красного Яра вели партию арестованных красных. Всю дорогу их били. Кое-где беднота, рискуя собственной жизнью, бросала им одну-две краюхи хлеба. Вот и Петровский Завод. Над партией в полторы сотни пленных красногвардейцев висела пьяная ругань офицерства, свистели нагайки, приклады. Пленные еле плелись. Шла старушка, спрятала краюшку хлеба в фартуке и хотела сунуть кому-нибудь из арестованных. Офицеры зорко охраняли свои жертвы. И только она протянула руку с хлебом, как бравый поручик ловким ударом приклада сбил ее с ног; краюшка хлеба откатилась в сторону, а озверелая банда бросилась на старушку и начала избиение.
Бедняжку били, топтали ногами, и, натешившись, с шутками и смехом — «проучили старого чорта» — и с угрозами по адресу стоявших на улице рабочих чугунолитейного завода — «мы вам отобьем охоту помогать, мы вам покажем», — догнали ушедшую вперед партию. Старушка осталась лежать на дороге — ее убили. Рядом с ней валялась затоптанная в пыли краюшка хлеба...
По железной дороге от Байкала до Даурии ходили бронепоезда, эти движущиеся машины смерти. Из бронепоездов сваливали на телеги, а зимой на сани замученных полураздетых красногвардейцев. В бессознательном состоянии, связанных проволокой, их везли «в суд», а там какой-нибудь мертвецки пьяный офицер между стаканами водки подписывал, не читая, приговор. Обвиняемые не опрашивались; да многие из них и говорить были не в состоянии, некоторые в пути умирали. После «суда» приговоренных везли на расстрел, а затем казненных клали на костер, обливали керосином и сжигали. Сжигали зачастую еще недобитых людей. Если керосина не было — спускали в речку под лед, а иногда и просто отвозили в поле на растерзание собакам, запрещая хоронить.
В села приходили карательные отряды. Загоняли народ на собрания. И если вначале каратели еще отбирали более «виновных», то потом им это надоело, и они просто пороли каждого десятого или поголовно всех крестьян.
Кулаки вели яростную кампанию против бедноты. К приходу карателей всегда были готовы списки «бунтарей». Наряду с этой подлой работой кулаки, ламы и нойоны пытались подачками и угрозами привлечь бедноту на свою сторону...
Деревня была также неоднородна. Значительная часть русского населения — так называемые семейские — старообрядцы. Среди них была большая прослойка кулачества. Кроме того, старообрядческое население находилось под большим влиянием начетчиков. Грамотность среди них, как и среди старожилов-крестьян, была чрезвычайно низкая — не более 10%. В некоторых деревнях грамотных совершенно не было; для подписи за неграмотных на служебных бумагах и под общими приговорами нанимался «рушник», который и «прикладывал руку» за неграмотных. Русские казаки владели богатыми земельными наделами… и имели большую прослойку зажиточных и кулаков. Казачья беднота находилась в полной зависимости от богачей. Беднота совсем не хотела драться с партизанами и при первой же возможности удирала из казачьих отрядов, в которые была насильно завербована.
Значительную часть населения составляли бурят-монголы. Бурятские земли были так хитро разбросаны царскими властями, проводившими колонизацию края, что каждый бурятский район отделялся от другого русскими поселениями. Между русским и бурятским населением царское правительство разжигало вражду. Русские кулаки часто травили луга у бурят. Никаких жалоб на притеснения и обиды начальство обычно не принимало и всегда становилось на сторону русских кулаков, в особенности казачества. Эти обостренные отношения первое время мешали совместной борьбе русской и бурятской бедноты против эксплуататоров. Бурятская верхушка — ламы, нойоны, так же как и русские богатеи, — была у начальства на особом положении.
С первых же дней Великой Октябрьской Социалистической революции бурятские буржуазные националисты, не имея сил для открытой борьбы с Советами, так как беднота и середнячество были поголовно на стороне Советов, шли на обман бедноты, призывая к нейтралитету и невмешательству в «русские дела». Вместе с тем буржуазные националисты готовились к свержению Советов, стараясь везде проводить своих ставленников, и под разными предлогами боролись за сохранение земских учреждений.
Русские кулаки, зная, что власть рабочих и крестьян является враждебной им властью, развивали бешеную агитацию против «безбожников»-большевиков. Чего-чего не плели старообрядческие начетчики! Они распускали слухи то о знамении божьем, то о печати антихриста, то о пришествии на землю сатаны, пугая слухами об «общности жен». От них не отставали и бурятские ламы, распускавшие слухи о грядущих несчастьях, болезнях и падеже скота, указывая, что бог разгневался, белый русский царь отказался от бурят и теперь, мол, наступают тяжелые времена. Ламы и нойоны старались вбить клин между трудящимися русскими и бурятами...
Казачий есаул Семенов, посланный Керенским еще летом 1917 г. в Забайкалье для формирования бурят-монгольского полка, окружил себя бурятскими богачами...
25 февраля 1919 г. в Чите на конференции, созванной по указке японцев и фактически руководимой японским майором Судзуки, было решено создать «панмонгольское государство». На конференции было 15—16 делегатов от «всей Монголии». Семенов обещал, по предложению японцев, дать вновь образованному «правительству» миллион рублей и заключить для него заем в 6 миллионов лан. Япония должна была получить право на разработку всех полезных ископаемых и бессрочное право на постройку железных дорог на территории «Великой Монголии». За это Япония обещала снабдить оружием армию «временного правительства» «Великой Монголии» и построить казармы... Буряты и монголы должны были выставить 3 тысячи человек.
Эти отряды создавались исключительно из сынков богачей. Они ездили по улусам и преследовали всякого, кто мало-мальски был причастен к Советам и противился мобилизации.
Старик Далаич, бедняк-бурят Агинского аймака в пади Обжогуй, на собрании говорил:
— Пошто нам воевать с русскими, они правду говорят, зачем нам против них итти?
Не успел он договорить, как был сшиблен с ног ударом Тапхаева. Началась дикая расправа, двух запротестовавших бурят вытащили из толпы и также избили.
Бурятские кулаки пришили офицерские погоны и, важно разъезжая по улусам, говорили:
— Атаман Семенов призывает нас наладить порядок, нам почет дает...
Белогвардейская казачья головка в ответ на восстания… немедленно объявила мобилизацию «дружин самообороны». В частях «самообороны» началось разложение, и казачья молодежь неохотно билась за старые традиции казачества. Кулацкая часть казачества старалась запугать население угрозами. Казачий подхорунжий Нечаев предлагал урлукской волостной земской управе: «Задержать и перевязать всех главарей большевистского движения, находящихся на Урлуке, как прибывших со стороны, так и местных, и представить мне. Собрать и представить все имеющееся в Урлуке оружие. Выслать ко мне десять человек заложников от села. В случае неисполнения изложенного Урлук, как бунтующее село, будет предано сожжению, и все население подвергнуто строгой каре».
Но осуществить свои угрозы подхорунжему не пришлось, так как под напором партизан «удалые» казачьи белые части не выдержали и побежали.
…пришло сообщение о поголовном уничтожении политзаключенных в троицкосавских казармах. После разгрома белых под Окино-Ключами и Усть-Кираном, отступая в Монголию, они решили разделаться с политическими заключенными. Началась вакханалия. Заключенных рубили шашками, топтали лошадьми, расстреливали. Недорубленных доканчивал 40-градусный мороз. Вместе со взрослыми уничтожались н грудные дети, бывшие вместе с матерями. Пьяная ватага офицеров под командой поручика Саломахи, изрубив очередную партию, отправлялась в офицерское собрание, где развлекалась пьянством и танцами до очередного сообщения о прибытии следующей партии. В лазарете лежало 900 тифозных больных, которых решили ликвидировать ядом, но так как фельдшера подменили яд каким-то порошком, то и здесь офицерам пришлось действовать шашками. Таким образом было уничтожено около 1 500 человек...
К Верхнеудинску подходили отступавшие каппелевцы... Обходя стороной Иркутск, которого им не удалось взять, голодные, озверелые, они, грабя и сжигая села, как саранча, пожирали все на своем пути. Население находилось под постоянной угрозой порок, избиений, насилий.
...
Японцы старались выиграть время. Ночью в штаб прибыл их представитель с просьбой не занимать в эту ночь город. Наше командование категорически отказало им. Японцы просили отложить наступление до 16 часов, заверяя, что к этому времени они очистят город от семеновцев. Наступление было отменено до 16 часов 1 марта. Японцы вновь стали просить отсрочку часа на три. По прошествии этих трех часов, ровно в 7 часов вечера, наши части перешли в наступление...
Утром продолжались преследования и ловля семеновцев. Офицеры и белогвардейские добровольцы отстреливались до последнего патрона.
В один из моментов преследования японский батальон со знаменами и музыкой вклинился между бегущими семеновцами и нашими частями. Провокационный маневр японцев вызвать партизан на столкновение с ними не удался...
Несмотря на «нейтралитет», которого якобы придерживались японцы, около их караульных помещений, расположенных в местах, удобных для обстрела наступающих партизан, оказалось много стреляных гильз. Несколько японских пулеметов, очевидно в целях «учебной пристрелки», всю ночь стреляли по нашему левому флангу.
После занятия нами Верхнеудинска японцы спрятали белых офицеров в своих эшелонах.
М. Любин:
Белогвардейщина, захватившая в 1918 г. власть при непосредственной помощи иноземных войск, залила кровью города и села Сибири и Дальнего Востока. От лесистых гор Урала до побережья Тихого океана свирепствовал разнузданный террор колчаковских и семеновских палачей. Заподозренные «в сочувствии большевизму» рабочие, служащие, крестьяне и солдаты подвергались истязаниям, порке и расстрелам. Арестованных секли нагайками, арапниками, шомполами. Приговоренных к смерти сплошь и рядом заставляли рыть себе могилы, многих закапывали в ямы живыми, спускали в прорубь или сжигали в топках паровозов.
Одна за другой направлялись карательные экспедиции в села и деревни. Озверелые банды белогвардейцев и интервентов поджигали крестьянские избы.
Были ликвидированы все завоевания Великой Октябрьской Социалистической революции. Почти повсюду введено военное или осадное положение. Это было время обнаженной диктатуры помещиков и капиталистов...
Поражения колчаковской армии, усилившийся белый террор и развернувшаяся работа подпольных большевистских организаций обусловили подъем партизанского движения в Сибири. С середины 1919 г. оно начало принимать характер вооруженного восстания рабочих и широких крестьянских масс...
Еще 13 сентября 1919 г. 700 заключенных в пересыльной тюрьме Александровского централа (каторжной тюрьме царского времени), к которым присоединились 113 солдат из местной команды, захватили оружие и, выйдя за пределы тюрьмы, небольшими группами разошлись по тайге, пробираясь к партизанским отрядам...
В Александровском «централе» оставалось еще много заключенных... 8 декабря 1919 г. заключенные неожиданно напали на надзирателей, захватили оружие и патроны. Но у тюремной ограды их ждали местные белогвардейские части... Белогвардейцы встретили восставших ружейным и пулеметным огнем. Заключенным пришлось отступить. Озверелые банды ворвались в камеры; беззащитных заключенных расстреливали из пулеметов, рубили шашками, били прикладами...
Партизанские отряды пытались задержать каппелевские войска... Отступая от Красной Армии через улусы и селения Ангарского аймака, белогвардейцы грабили и совершали насилия над крестьянами, отбирая хлеб, фураж, скот, одежду, обувь, домашнюю утварь. Только в части Аларского и Унгинского хошунов (волостей) каппелевцами было ограблено около 600 семейств...
Последние дни пребывания интервентов на территории Иркутской губернии ознаменовались расправой над арестованными, которую произвели семеновские белобандиты.
За несколько дней до свержения колчаковского «правительства» иркутской контрразведкой были произведены аресты. 4 января 1920 г., накануне падения колчаковской власти в Иркутске, контрразведка вывезла в «качестве заложников» 31 арестованного на станцию Байкал. Она сдала их на руки начальнику семеновской контрразведки, известному по своим читинским «подвалам», Сипайло и коменданту станции Байкал Гедлевскому. Арестованных поместили на ледокол «Ангара» и отправили к пристани Лиственичной. 5 января арестованных вывели в одном нижнем белье на корму, где дежурный казак встречал каждого ударом колотушки по голове, и затем убитого или потерявшего сознание «заложника» сбрасывали за борт...
Расправа происходила на глазах находившегося на ледоколе японского военного отряда.
События на Байкале произвели впечатление даже на некоторых генералов интервентских войск. В чехословацкой газете «Чехословацкий дневник» от 10 января 1920 г. сообщалось:
«Расследованием союзной следственной комиссии устанавливаются все отвратительные по своему зверству подробности инквизиции, произведенной с беспримерной бесчеловечностью и жестокостью на озере Байкал...»
Интервенты, однако, не отметили, что кровавые расправы с беззащитными арестованными произошли по их «милости». Не будь вооруженных сил интервенции, белым не удалось бы и на время «воцариться» в Сибири, чтобы ознаменовать свое кратковременное господство беспрерывной цепью убийств, погромов, насилий, грабежей.
Г. Петров-Трофимов:
20 августа 1918 года Верхнеудинск… был… занят белогвардейцами и чехословаками...
По прибытии в Верхнеудинск белогвардейцы устроили дикую расправу с большевиками, рабочими и ранеными красногвардейцами.
[Читать далее]Жертвами белого разбоя стали члены Центрального бюро профсоюзов Прибайкалья. Не успев выехать за город, они были остановлены бандой местных белогвардейцев на одной из улиц Заудинской станицы по доносу члена желтого эсеровского профсоюза служащего Хорохорина. Белогвардейцы арестовали ехавших Г. Петрова и П. Ганженко. Здесь же на месте начали их избивать. Петров пришел в себя только в каталажке при Заудинском станичном управлении, которая битком была набита арестованными красногвардейцами и большевиками.
Ночью несколько раз открывались двери каталажки, и казаки с белыми повязками на рукавах уводили свои жертвы на расстрел, предварительно жестоко избив их на глазах остальных арестованных. Этим белогвардейцы хотели показать, что и остальных ожидает такая же участь.
Оставшихся в живых избитых и изуродованных тт. Ганженко, Петрова, Таракановского, Михайлова и других в числе 32 человек сковали и, привязав за руки друг к другу, повели на суд в чехословацкий штаб. По дороге арестованных все время били прикладами и нагайками.
Около железнодорожной ограды и по перрону вокзала лежало много трупов убитых при отступлении красногвардейцев и просто расстрелянных и порубленных большевиков. Здесь в вагонах расположился штаб чехословацкого полковника Гайды.
У арестованных отобрали деньги, хорошую одежду и обувь, «успокоив» тем, что больше им это не потребуется.
Петров, скованный левой рукой с красногвардейцем П. Т. Таракановским, услышал крик: «А, сволочь, попался!..» Белогвардеец Гейко, выхватив шашку, ударил по голове Таракановского. Слабо охнув, обливаясь кровью, тот склонился на плечо Петрову. Арестованных подвели к эшелону чехословаков. Из штабного вагона вышел полковник Гайда и, испытующе взглянув, спросил: «Есть ли комиссары?» Конечно, никто не отозвался, а узнать, если кто и знал, комиссара среди арестованных было почти невозможно. В синяках, избитые, с запекшейся кровью на лице, в одном нижнем белье, арестованные были неузнаваемы. Это скорее были какие-то «ходячие мертвецы».
По распоряжению Гайды арестованные были направлены к коменданту города. По дороге в комендатуру Г. Петрову приходилось буквально тащить прикованного к его руке Таракановского, часто терявшего сознание.
Из гостиницы, где была размещена комендатура, к арестованным вышел пьяный чехословацкий офицер, назначенный комендантом города. Он заявил: «Я чехословацкий комендант. Кого хочу — могу расстрелять». Несколько человек он приказал расстрелять, а некоторым приказал «дать нагаек». Пороли здесь же, на глазах скованных товарищей, не разъединяя ручные кандалы. Разбушевавшийся пьяный палач, войдя в азарт, начал избивать нагайкой по лицу и голове прикованных к правой руке Петрова китайцев-красногвардейцев, которых было в этой группе человек шесть. Возмущенный этим Петров обратился к коменданту: «За что вы их избиваете? Может быть, они не виноваты?» Комендант, не ожидав такого дерзкого вопроса, опешил и почему-то вежливо обратился к Петрову: «А вы кто будете?» Ответ Петрова предупредил один из конвойных — заудинский казак Дружинин: «Это, господин комендант, беспартийный кооператор, не большевик, я его хорошо знаю». Такое неожиданное вмешательство спасло жизнь Петрову.
...
В тюрьмах и «эшелонах смерти» гнили и харкали кровью избитые, полуживые жертвы белогвардейского террора. Верхнеудинская тюрьма была битком набита политическими. Уголовникам не было места, но они и не нуждались в нем. Они давно уже работали в контрразведке, в карательных отрядах и прочих учреждениях белогвардейского «правительства». Они сменили свою практику «брать по мелочам» на организованный официальный разбой по селам и городам, на грабеж миллионов в разных снабженческих и административных органах семеновщины.
...
В это время среди интервентов обострились противоречия. Это нашло отражение, между прочим, в вооруженном конфликте чехов с семеновцами...
Чехи вели себя двусмысленно: на прямое требование Военно-революционного штаба о передаче отобранного ими от семеновцев оружия штабу и о вооружении рабочих они от ответа уклонились...
Борьба партизанских отрядов с белыми и интервентами в начале 1919 г. дошла до максимального напряжения. Более 3 тысяч японо-семеновских войск участвовало в карательной экспедиции. После инцидента с чехами семеновцы стали еще свирепее... Зверства белобандитов приняли такие формы, что даже их покровители интервенты во главе с французским генералом Жаненом из опасения быть разоблаченными заграничной печатью стали проявлять свое недовольство этими расправами над трудящимся населением.
П. Аносов:
После падения власти Советов в Прибайкаль, для трудящихся наступили тяжелые дни. Осенью 1918 г. Акшинский уездный исполком, кроме председателя Аносова и трех его членов, решил остаться на легальном положении. «Свои станичники придут, как-нибудь пройдет», — говорили они, прощаясь с уходящими в сопки товарищами. Белые в первый же день прихода к власти многих арестовали и в течение двух месяцев истязали, выколачивая из них большевистский дух.
Для расправы и окончательной «отделки» арестованных отправили в макавеевский застенок, но по дороге товарищи были отбиты партизанским отрядом алханайцев.
В Троицкосавске был арестован Федор Степанович Соснин. После пыток и издевательств он на носилках был принесен в суд, где на вопросы председателя суда мог только проговорить: «Судите как хотите, я смерти не боюсь». Его приговорили к расстрелу, но до этого он не дожил: он умер в тюрьме. Все «преступление» состояло в том, что он был членом сельсовета. В селах в это время белогвардейцы отбирали лошадей, седла. Донесения в земские управы Читы и Верхнеудинска пестрили сообщениями: «Потерпевшие от ударов плетьми и шомполами: Глазунов — до 200 ударов плетьми, 30 ударов шомполами, несколько ударов кулаками; Антон Панфилов — 45 ударов, Лавр Ипатов — 100, Федор Глазунов — 25, Иван Шишмарев — 50 ударов шомполами». В других донесениях сообщалось о насилиях над женщинами, о расстрелах и убийствах.
В селах свирепствовал террор. По горам и сопкам брели усталые красногвардейцы — в огромном большинстве рабочие фабрик и заводов Урала, Сибири, железнодорожники и шахтеры Дальнего Востока... Питались чем попало. Кругом враги, по лесам рыскали кулацкие отряды «самообороны», ловили одиночек, убивали на месте. Местная беднота была терроризирована, но все же эти бедняки, накапливая злобу, старались помочь ушедшим в сопки товарищам...
После захвата власти белые атаманы и интервенты стали наводить порядок. Застенки в Макавееве, в Даурии, Верхнеудинске, Чите работали днем и ночью. Они превратились в «мясорубки». Взятого по подозрению или по простому заявлению о том, что данный гражданин — большевик, немедленно тащили в контрразведку, где белые офицеры били и истязали без всякого допроса.
В макавеевскую тюрьму посадили двух братьев Парфентьевых, Алексея и Михаила. Их «тяжелое преступление» заключалось в том, что они напоили чаем красногвардейский отряд, который был у них на заимке при отступлении по реке Оленгуй. После двухмесячных истязаний их полумертвых расстреляли, так как нужно было освободить места для новых жертв.
В Даурии посадили могойтуевского казака Григорьева с сынишкой. В чем они виноваты? Да они и сами не знали, не знали и их палачи. Дело в том, что почти все из выселка, где они жили, убегали вместе с белыми за границу, а они не бегали. Этого было достаточно для того, чтобы Григорьева с его сыном, избитых до неузнаваемости, вывести в Даурскую степь и там расстрелять.
В декабре 1919 г. в Чите, в амбулаторию по Коротковской улице, вбежал офицер с завязанной щекой:
— Ужасная боль, пожалуйста осмотрите.
Фельдшер снял повязку, ощупал опухоль.
— Что у вас, зубы?
— Какой чорт зубы. В Макавеевке работа большая, расстрел за расстрелом, винтовку некогда чистить, дает толчки, ну и набил щеку; у многих так.
Вслед за ним вбежал другой с такой же «болезнью».
— Ну как, господин офицер, — участливо спрашивал первый,— много стреляете?
— Ну, прямо отдохнуть некогда, устали до невозможности, веришь ли, в театре не бывал даже.
— А как твой браунинг?
— Ничего, действует. Была раздутость, в мастерской укоротили его на сантиметр; вчера над ямой ставили шеренгу, так я по 5—6 человек прошивал. Ничего, отлично прошивает...
По главной улице Читы вели двух ребят лет по 15—16. Они были связаны веревками, но шли спокойно. Раздался выстрел, и оба скорчившись упали. Конвой спокойно прошел дальше.
В Петровский Завод из Красного Яра вели партию арестованных красных. Всю дорогу их били. Кое-где беднота, рискуя собственной жизнью, бросала им одну-две краюхи хлеба. Вот и Петровский Завод. Над партией в полторы сотни пленных красногвардейцев висела пьяная ругань офицерства, свистели нагайки, приклады. Пленные еле плелись. Шла старушка, спрятала краюшку хлеба в фартуке и хотела сунуть кому-нибудь из арестованных. Офицеры зорко охраняли свои жертвы. И только она протянула руку с хлебом, как бравый поручик ловким ударом приклада сбил ее с ног; краюшка хлеба откатилась в сторону, а озверелая банда бросилась на старушку и начала избиение.
Бедняжку били, топтали ногами, и, натешившись, с шутками и смехом — «проучили старого чорта» — и с угрозами по адресу стоявших на улице рабочих чугунолитейного завода — «мы вам отобьем охоту помогать, мы вам покажем», — догнали ушедшую вперед партию. Старушка осталась лежать на дороге — ее убили. Рядом с ней валялась затоптанная в пыли краюшка хлеба...
По железной дороге от Байкала до Даурии ходили бронепоезда, эти движущиеся машины смерти. Из бронепоездов сваливали на телеги, а зимой на сани замученных полураздетых красногвардейцев. В бессознательном состоянии, связанных проволокой, их везли «в суд», а там какой-нибудь мертвецки пьяный офицер между стаканами водки подписывал, не читая, приговор. Обвиняемые не опрашивались; да многие из них и говорить были не в состоянии, некоторые в пути умирали. После «суда» приговоренных везли на расстрел, а затем казненных клали на костер, обливали керосином и сжигали. Сжигали зачастую еще недобитых людей. Если керосина не было — спускали в речку под лед, а иногда и просто отвозили в поле на растерзание собакам, запрещая хоронить.
В села приходили карательные отряды. Загоняли народ на собрания. И если вначале каратели еще отбирали более «виновных», то потом им это надоело, и они просто пороли каждого десятого или поголовно всех крестьян.
Кулаки вели яростную кампанию против бедноты. К приходу карателей всегда были готовы списки «бунтарей». Наряду с этой подлой работой кулаки, ламы и нойоны пытались подачками и угрозами привлечь бедноту на свою сторону...
Деревня была также неоднородна. Значительная часть русского населения — так называемые семейские — старообрядцы. Среди них была большая прослойка кулачества. Кроме того, старообрядческое население находилось под большим влиянием начетчиков. Грамотность среди них, как и среди старожилов-крестьян, была чрезвычайно низкая — не более 10%. В некоторых деревнях грамотных совершенно не было; для подписи за неграмотных на служебных бумагах и под общими приговорами нанимался «рушник», который и «прикладывал руку» за неграмотных. Русские казаки владели богатыми земельными наделами… и имели большую прослойку зажиточных и кулаков. Казачья беднота находилась в полной зависимости от богачей. Беднота совсем не хотела драться с партизанами и при первой же возможности удирала из казачьих отрядов, в которые была насильно завербована.
Значительную часть населения составляли бурят-монголы. Бурятские земли были так хитро разбросаны царскими властями, проводившими колонизацию края, что каждый бурятский район отделялся от другого русскими поселениями. Между русским и бурятским населением царское правительство разжигало вражду. Русские кулаки часто травили луга у бурят. Никаких жалоб на притеснения и обиды начальство обычно не принимало и всегда становилось на сторону русских кулаков, в особенности казачества. Эти обостренные отношения первое время мешали совместной борьбе русской и бурятской бедноты против эксплуататоров. Бурятская верхушка — ламы, нойоны, так же как и русские богатеи, — была у начальства на особом положении.
С первых же дней Великой Октябрьской Социалистической революции бурятские буржуазные националисты, не имея сил для открытой борьбы с Советами, так как беднота и середнячество были поголовно на стороне Советов, шли на обман бедноты, призывая к нейтралитету и невмешательству в «русские дела». Вместе с тем буржуазные националисты готовились к свержению Советов, стараясь везде проводить своих ставленников, и под разными предлогами боролись за сохранение земских учреждений.
Русские кулаки, зная, что власть рабочих и крестьян является враждебной им властью, развивали бешеную агитацию против «безбожников»-большевиков. Чего-чего не плели старообрядческие начетчики! Они распускали слухи то о знамении божьем, то о печати антихриста, то о пришествии на землю сатаны, пугая слухами об «общности жен». От них не отставали и бурятские ламы, распускавшие слухи о грядущих несчастьях, болезнях и падеже скота, указывая, что бог разгневался, белый русский царь отказался от бурят и теперь, мол, наступают тяжелые времена. Ламы и нойоны старались вбить клин между трудящимися русскими и бурятами...
Казачий есаул Семенов, посланный Керенским еще летом 1917 г. в Забайкалье для формирования бурят-монгольского полка, окружил себя бурятскими богачами...
25 февраля 1919 г. в Чите на конференции, созванной по указке японцев и фактически руководимой японским майором Судзуки, было решено создать «панмонгольское государство». На конференции было 15—16 делегатов от «всей Монголии». Семенов обещал, по предложению японцев, дать вновь образованному «правительству» миллион рублей и заключить для него заем в 6 миллионов лан. Япония должна была получить право на разработку всех полезных ископаемых и бессрочное право на постройку железных дорог на территории «Великой Монголии». За это Япония обещала снабдить оружием армию «временного правительства» «Великой Монголии» и построить казармы... Буряты и монголы должны были выставить 3 тысячи человек.
Эти отряды создавались исключительно из сынков богачей. Они ездили по улусам и преследовали всякого, кто мало-мальски был причастен к Советам и противился мобилизации.
Старик Далаич, бедняк-бурят Агинского аймака в пади Обжогуй, на собрании говорил:
— Пошто нам воевать с русскими, они правду говорят, зачем нам против них итти?
Не успел он договорить, как был сшиблен с ног ударом Тапхаева. Началась дикая расправа, двух запротестовавших бурят вытащили из толпы и также избили.
Бурятские кулаки пришили офицерские погоны и, важно разъезжая по улусам, говорили:
— Атаман Семенов призывает нас наладить порядок, нам почет дает...
Белогвардейская казачья головка в ответ на восстания… немедленно объявила мобилизацию «дружин самообороны». В частях «самообороны» началось разложение, и казачья молодежь неохотно билась за старые традиции казачества. Кулацкая часть казачества старалась запугать население угрозами. Казачий подхорунжий Нечаев предлагал урлукской волостной земской управе: «Задержать и перевязать всех главарей большевистского движения, находящихся на Урлуке, как прибывших со стороны, так и местных, и представить мне. Собрать и представить все имеющееся в Урлуке оружие. Выслать ко мне десять человек заложников от села. В случае неисполнения изложенного Урлук, как бунтующее село, будет предано сожжению, и все население подвергнуто строгой каре».
Но осуществить свои угрозы подхорунжему не пришлось, так как под напором партизан «удалые» казачьи белые части не выдержали и побежали.
…пришло сообщение о поголовном уничтожении политзаключенных в троицкосавских казармах. После разгрома белых под Окино-Ключами и Усть-Кираном, отступая в Монголию, они решили разделаться с политическими заключенными. Началась вакханалия. Заключенных рубили шашками, топтали лошадьми, расстреливали. Недорубленных доканчивал 40-градусный мороз. Вместе со взрослыми уничтожались н грудные дети, бывшие вместе с матерями. Пьяная ватага офицеров под командой поручика Саломахи, изрубив очередную партию, отправлялась в офицерское собрание, где развлекалась пьянством и танцами до очередного сообщения о прибытии следующей партии. В лазарете лежало 900 тифозных больных, которых решили ликвидировать ядом, но так как фельдшера подменили яд каким-то порошком, то и здесь офицерам пришлось действовать шашками. Таким образом было уничтожено около 1 500 человек...
К Верхнеудинску подходили отступавшие каппелевцы... Обходя стороной Иркутск, которого им не удалось взять, голодные, озверелые, они, грабя и сжигая села, как саранча, пожирали все на своем пути. Население находилось под постоянной угрозой порок, избиений, насилий.
...
Японцы старались выиграть время. Ночью в штаб прибыл их представитель с просьбой не занимать в эту ночь город. Наше командование категорически отказало им. Японцы просили отложить наступление до 16 часов, заверяя, что к этому времени они очистят город от семеновцев. Наступление было отменено до 16 часов 1 марта. Японцы вновь стали просить отсрочку часа на три. По прошествии этих трех часов, ровно в 7 часов вечера, наши части перешли в наступление...
Утром продолжались преследования и ловля семеновцев. Офицеры и белогвардейские добровольцы отстреливались до последнего патрона.
В один из моментов преследования японский батальон со знаменами и музыкой вклинился между бегущими семеновцами и нашими частями. Провокационный маневр японцев вызвать партизан на столкновение с ними не удался...
Несмотря на «нейтралитет», которого якобы придерживались японцы, около их караульных помещений, расположенных в местах, удобных для обстрела наступающих партизан, оказалось много стреляных гильз. Несколько японских пулеметов, очевидно в целях «учебной пристрелки», всю ночь стреляли по нашему левому флангу.
После занятия нами Верхнеудинска японцы спрятали белых офицеров в своих эшелонах.
М. Любин:
Белогвардейщина, захватившая в 1918 г. власть при непосредственной помощи иноземных войск, залила кровью города и села Сибири и Дальнего Востока. От лесистых гор Урала до побережья Тихого океана свирепствовал разнузданный террор колчаковских и семеновских палачей. Заподозренные «в сочувствии большевизму» рабочие, служащие, крестьяне и солдаты подвергались истязаниям, порке и расстрелам. Арестованных секли нагайками, арапниками, шомполами. Приговоренных к смерти сплошь и рядом заставляли рыть себе могилы, многих закапывали в ямы живыми, спускали в прорубь или сжигали в топках паровозов.
Одна за другой направлялись карательные экспедиции в села и деревни. Озверелые банды белогвардейцев и интервентов поджигали крестьянские избы.
Были ликвидированы все завоевания Великой Октябрьской Социалистической революции. Почти повсюду введено военное или осадное положение. Это было время обнаженной диктатуры помещиков и капиталистов...
Поражения колчаковской армии, усилившийся белый террор и развернувшаяся работа подпольных большевистских организаций обусловили подъем партизанского движения в Сибири. С середины 1919 г. оно начало принимать характер вооруженного восстания рабочих и широких крестьянских масс...
Еще 13 сентября 1919 г. 700 заключенных в пересыльной тюрьме Александровского централа (каторжной тюрьме царского времени), к которым присоединились 113 солдат из местной команды, захватили оружие и, выйдя за пределы тюрьмы, небольшими группами разошлись по тайге, пробираясь к партизанским отрядам...
В Александровском «централе» оставалось еще много заключенных... 8 декабря 1919 г. заключенные неожиданно напали на надзирателей, захватили оружие и патроны. Но у тюремной ограды их ждали местные белогвардейские части... Белогвардейцы встретили восставших ружейным и пулеметным огнем. Заключенным пришлось отступить. Озверелые банды ворвались в камеры; беззащитных заключенных расстреливали из пулеметов, рубили шашками, били прикладами...
Партизанские отряды пытались задержать каппелевские войска... Отступая от Красной Армии через улусы и селения Ангарского аймака, белогвардейцы грабили и совершали насилия над крестьянами, отбирая хлеб, фураж, скот, одежду, обувь, домашнюю утварь. Только в части Аларского и Унгинского хошунов (волостей) каппелевцами было ограблено около 600 семейств...
Последние дни пребывания интервентов на территории Иркутской губернии ознаменовались расправой над арестованными, которую произвели семеновские белобандиты.
За несколько дней до свержения колчаковского «правительства» иркутской контрразведкой были произведены аресты. 4 января 1920 г., накануне падения колчаковской власти в Иркутске, контрразведка вывезла в «качестве заложников» 31 арестованного на станцию Байкал. Она сдала их на руки начальнику семеновской контрразведки, известному по своим читинским «подвалам», Сипайло и коменданту станции Байкал Гедлевскому. Арестованных поместили на ледокол «Ангара» и отправили к пристани Лиственичной. 5 января арестованных вывели в одном нижнем белье на корму, где дежурный казак встречал каждого ударом колотушки по голове, и затем убитого или потерявшего сознание «заложника» сбрасывали за борт...
Расправа происходила на глазах находившегося на ледоколе японского военного отряда.
События на Байкале произвели впечатление даже на некоторых генералов интервентских войск. В чехословацкой газете «Чехословацкий дневник» от 10 января 1920 г. сообщалось:
«Расследованием союзной следственной комиссии устанавливаются все отвратительные по своему зверству подробности инквизиции, произведенной с беспримерной бесчеловечностью и жестокостью на озере Байкал...»
Интервенты, однако, не отметили, что кровавые расправы с беззащитными арестованными произошли по их «милости». Не будь вооруженных сил интервенции, белым не удалось бы и на время «воцариться» в Сибири, чтобы ознаменовать свое кратковременное господство беспрерывной цепью убийств, погромов, насилий, грабежей.