Михаил Любовин о казаках
Из книги Михаила Васильевича Любовина «Воспоминания донского казака».
Михаил Васильевич Любовин (1900-1995) - донской казак, служил фельдшером в Добровольческой армии. В 1920 году эвакуировался из Севастополя. В 1921-1924 годах проживал в Сербии, в 1924-1927 годах жил во Франции, где учился на медицинском факультете Сорбонны. Получив диплом фельдшера, в 1927-1934 годах он работал по специальности в Конго, в 1938-1960 годах владел кофейными плантациями. В 1961 году после получения Демократической Республикой Конго независимости переехал с семьёй в Бельгию. В 1960-е годы написал свои воспоминания с целью воспитания сына Святослава в традициях донского казачества. На мой взгляд, знакомство с казачьими мифами и образом мыслей помогает понять психологию этих людей, оценить их интеллектуальный уровень и относиться к ним более снисходительно.
[Ознакомиться]Вот что ещё мне рассказывала моя бабушка Анна Анисимовна. Был у неё двоюродный брат, который любил встать рано-рано утром, пойти на Дон и топором подрубить мёрзлые кизяки...
Так вот, этот твой дальний родственник решил рано утречком пойти на Дон и нарубить кизяков. С этой мыслью и завалился спать. Вдруг проснулся ночью, глянул в окно: Боже ж ты мой – светло, день-деньской... Ну, думает, проспал. Схватил поддёвку, запоясался поясом, засунул за пояс топор, схватил шапку в охапку, на дворе уже её нахлобучил и – к Дону...
Вот вышел на лёд, подошёл к вновь заледеневшей проруби, где вокруг столько распластанного бычьего помёта – кизяков застывших. Размахнулся топором, чтобы подрубить первый кизяк, вдруг под самым ухом как заорёт бык: «Бу-у-у-у!» Казак вздрогнул, выпрямился и увидел: месяц у него стоит над самой головой, то есть полночь. Он сразу понял, что это его нечистый дух пугает. Луна светит как днём. От такой страсти у него папаха с головы шлёп на лёд: волосы от ужаса поднялись, шапка и свалилась. Ну, думает, вот тебе и проспал, всё это дьявол набаламутил. Творит молитву «Господи Иисусе Христе, Боже мой», нагибается, хочет папаху взять, а тут ему сзади снова и под самое ухо как заревёт нечистый дух по-бычьи. Но он совладал с собой, взял себя в руки и вспомнил, что ведь завтра воскресенье и что работать нельзя. И сотворивши крестное знамение, во весь глас начал молиться испытанной молитвой: «Да воскреснет Бог и расточатся врази его». И вот так еле-еле добрался до своего куреня. И в это время зазвонили на колокольне станичной церкви, поплыл благовест православный...
Один из братьев твоей прабабушки Анны Анисимовны был священником. Приходит к нему казак-рыбалка и говорит: «Батюшка! У вас баркас, а у меня сетка, поехали под праздничек рыбки половить». А это было под Благовещение. На том и порешили...
Приехали, кинули якорь-камень в воду. Забросили сетку... Вдруг какая-то тёмная тень легла на нос баркаса, да так, что и казака-рыбака, и попа, сидящих на корме, подбросило вверх. И когда баркас успокоился, то его нос был наполовину погружён в Дон, а они вдвоём оказались на приподнятой корме.
Казак-рыбалка вопросительно посмотрел на попа и спросил: «Что это?» Тот ему в ответ: «Молчи». А сам тихонько поднялся, снял с себя крест с цепочкой – и как бросит его на эту тень, лежавшую на носу баркаса: «Теперь «он» от нас не уйдёт!». У казака-рыбака мурашки по спине пошли от страха. «Что же мы теперь будем делать?» - спрашивает он у попа. Тот ему в ответ: «Вот сейчас увидим». И тотчас же спросил: «А ну, скажи, к худу ты это сделал или к добру?» И вот где-то далеко-далеко как бы звук глухой по Дону прошёл: «К добру…» Тогда священник встал, говоря: «Ну раз к добру, тогда иди, но в другой раз не приходи и нас не беспокой». С этим снял и освободил крестом тень нечистого духа, который так шлёпнулся в воду, что обдал брызгами священника и рыбака, да и баркасу досталось. И так его образовавшейся местной волной качало, что было трудно усидеть в баркасе. После этого вытащили сетку, улов рыбы был богатый, но казак-рыбак закаялся ездить рыбу ловить под Благовещение.
А вот тебе и ещё, мой сын Святослав, её же рассказ, как женился твой дедушка Василий Михайлович Любовин, донской казак, на твоей бабушке, донской казачке Вере Ивановне Киевской. Повенчавшись, выходят из церкви. Идёт он под руки со своей новобрачной, вдруг поперёк дороги упала молодая девушка. Мой отец носком левой ноги её отбросил в сторону.
Когда они сели в свадебный фаэтон, то по дороге мчавшиеся во всю прыть лошади вдруг что-то почуяли, встали на дыбы и чуть не перебили молодожёнов; въезжая во двор, зацепились постромками, разодрав их. Это было подстроено: говорят, что когда посыпать толчёным сухим порошком мяса волка дорогу, то ни одна лошадь не пройдёт его, не ставши на дыбы...
Мой дедушка ходил под Бахусом, всё время подбадривая молодожёнов. Но вот подходит один казак и говорит ему: «Ну как, Михайло Александрович, держишься? А не пора ли сдаваться?» Вперились они один в одного глазами. И вдруг этот казак охнул и сказал: «Прости меня, Михайло Александрович, не делай мне зла; просчитался, не думал, что ты так силён». Мой дедушка ему в ответ: «Ты зачем сюда пришёл? Чтобы наделать зла молодожёнам? Не вышло! А теперь просишь прощения. Нет! Вот пойди немножко поборись с цепной собакой». Тот, нагнувши голову, ничего не говоря, пошёл во двор и давай возиться с цепной собакой. Прошло немного времени, как дедушка с балкона, величая его именем и по отчеству, сказал: «Ну, довольно, иди домой». Тот, подойдя к крыльцу, сказал: «Осрамил ты меня, Михайло Александрович. Заставил перед всем миром бороться с кобелём». Дедушка ему в ответ: «Не я к тебе со злом пришёл, а ты ко мне». Весь злоумышленник был изгрызен и порван, и пошёл он восвояси пристыжённым и униженным.
…
У казаков никакой знати (князей и так далее) не было, все были равны. Цари навязывали казакам дворянство за храбрость или 3-е поколение офицерства...
Селиться в станицах и хуторах не казакам (даже русским) разрешалось только с согласия хуторского или станичного схода...
Эти наши исконные права донских казаков… царю и его приспешникам очень не нравились, и царская власть старалась ущемить, урезать эту донскую вольницу, откуда и вытекали бунты – казачьи бунты Степана Разина, Пугачёва и других дончаков.
Вот почему казаки дрались так жестоко за наши казачьи права, за нашу вольницу, за наше племя, верно – сильно русифицированное, так как к нам бежали самые сильные, самые вольные люди из России, Украины, Польши и Турции. Когда были войны, конечно, их брали-вливали в казачество легче, чем в мирное время, но исключительно православных! – и крайне редко. В мою пору жизни в станице уже никого не принимали из-за того, что в это время нас – донских казаков, казачек и детей – было уже три миллиона. А принять даже и заслуженного храбреца, третье поколение проживавшего на Дону, было невозможно, учитывая нарез пая в 40 десятин, что было сопряжено с ростом населения донского казачества.
Кто такие донские казаки? Когда я учился в Военно-фельдшерской школе в Новочеркасске, наш преподаватель… рассказывал нам втайне от начальства, что донские казаки – это древнее племя славян, в которое влилось много русских, бежавших от крепостного права в России, турок, живущих рядом, и других народов, приходивших к казакам на Дон. Таким образом, донское казачество обрусело. О том, что оно имело самостоятельное государство, говорят исторические события:
• донские казаки пришли на помощь Иоанну Грозному, русскому царю, в 1552 году под Казанью, вымазанные в мёд и осыпанные перьями, с шашками на конях, наводя страх на татар;
• Азовское сидение - героическая оборона Азова донскими и запорожскими казаками от турецкой армии в 1641—1642 годах;
• грамоты царей России донским казакам.
Донские казаки были почти разбиты под крепостью Азов, что заставило Донской казачий круг… подписать с московским царём договор, в котором говорилось, что казаки-дончаки без царского разрешения не могут объявлять кому-либо войны и всегда должны идти войной на того, кто объявит России войну.
В то историческое время (Азовское сидение) небольшая часть казаков была магометанской веры. И когда договор был подписан, то они во главе с их донским атаманом Некрасовым перешли к Турции...
Когда Ермак потонул в Иртыше, где и как его тело с панцирем нашли, а также место захоронения его? Предание говорит, что спустя много времени казаки-рыбаки вечерком расположились на ночь у берега Иртыша возле небольшого бугорка... И ночью проснулись от голоса, идущего из могилы, который говорил им: «Здесь почивает донской казак по прозванию Ермак. О покое моём помолитеся». Вот так и узнали могилу захоронения атамана Ермака, донского казака. Гордись, сыночек Святослав, быть донским казаком, ведь наши предки строили и защищали великую Россию. Когда казаки под давлением Красной армии покидали Дон, то говорили: «Дон кровью брался, кровью и сдался».
Всё это я тебе пишу не для того, чтобы ты был отчуждённым от русских. НЕТ! Мы донские казаки России, теперь СССР, но это ничего не значит. Надо знать, хотя бы и вкратце, о древних днях начала донских казаков. В старое время царское правительство старалось умалить, распылить историю донских казаков, но наш уклад жизни до 1920 года мало чем изменился. А вот такие наши выборные атаманы, как Некрасов, Стенька Разин, Пугачёв и все другие, говорили о нашей вольнице, о самостоятельности донского казачества. Но почему история России умалчивает про глубокие корни выходцев из донского казачьего племени? Да потому, что дать описание происхождения донского казачества было не в интересах русских царей. И так это тянулось вплоть и до моих дней. Вот почему мой преподаватель просил не говорить кому и где не надо, что он нам, воспитанникам, рассказывал про донских казаков до сих дней.
…
Неприязнь казаков к русским была очень большая; всех русских считали «инородными», а рассердившись, обзывали «хамами» тех русских, которые приходили на летние полевые работы и говорили с «длинным» акцентом: «Ванько-о-о!.. сгони-то-о-о воробья-я-я, баржа-то-о потопает…». И потом, казак букву «г» выговаривает по-особенному, а русский - как здесь, за границей, то есть мягко. И посему казаки смеялись на них... Всех же украинцев называли хохлами...
Русские нигде по Донской области селиться не имели права, если им казачий хуторской или станичный сход не давал на то разрешения, что решалось выборными казаками-стариками. Такое разрешение должны были иметь и все другие национальности Российской империи, но ни в коем случае не жиды: еврею вход в Донскую область был полностью запрещён. Но какой же это был бы жид, если бы он не пролез на Дон, а посему их жило в Ростове видимо-невидимо...
В казачьих училищах было немало русских преподавателей. И стычки с ними казаков-учеников случались не раз. Вот один из случаев. В последнем классе нашей Новочеркасской военно-фельдшерской школы произошла словесная перепалка между учеником и преподавателем на почве плохого ответа по русской истории. Упоминались донские казаки. Казак-ученик, объясняя, говорил по преданиям донских казаков. Преподаватель из русских, расстроенный этим, по его понятиям, неправильным и упрямым ответом, выставил вон из класса ученика. Но тот, уходя, настаивал на своём и упрекнул преподавателя, что тот умышленно ущемляет своей историей-объяснением донские казачьи права. Это ещё больше разъярило преподавателя, который начал толкать ученика не только из класса, но выгнал даже его вон из двора. Но когда ученик оказался за калиткой двора училища, тут он ощетинился и самым строгим голосом, не допускающим никакой оговорки, заявил преподавателю: «Стой! Дальше – это наша казачья земля». Вот тебе, сыночек, пример, как казаки любят свой Тихий Дон.
…
Мама нас с братом двоих клала на одну кушетку, что я очень не любил. Или мы с братом Шурой, твоим родным дядей, толкались локтями и дрались ногами, но всегда втихомолку (конечно, это нам так казалось). Тогда мамаша приходила и нам «лещей», то есть пощёчин, настреливала, и после такого умиротворяющего «рукоприкладства» мы засыпали нашим детским невинным сном. Но если же мама укладывала рядом одну из сестрёнок, тут, брат, другое творилось: сразу её задом вышибал на пол: дескать, само собой это во сне произошло. Если же не помогало, заваливался на её косы. В общем, приходилось маме класть сестёр на свою кушетку, а ты заваливался один атаманом на своей кушетке.
…
Прогремела весть, что большевики взяли власть в Москве и Петрограде. Донская область во главе с атаманом Калединым отделилась от России, объявив, что она сделалась Всевеликим Войском Донским. Свои донские казачьи деньги, своя армия, даже игральные карты – и те в донском казачьем духе...
Митинг казаков: за и против новой власти. Бросается в глаза один казак, который усиленно уговаривает казаков не поднимать руку на братоубийственную войну. Одни говорят, что мы идём убивать своих родных русских братьев и донских казаков. Другие говорят, мол, это мы защищаем донское казачество от засилья «хамов»-русских и жидов, которые хотят жидовскую власть против нашей родной православной веры. Говорилось много и скучно. Наконец мне надоело, ушёл. Часть казаков покинули вагоны, а остальные поехали на подавление.
…
Ведут сдавшихся большевиков; есть между ними и раненые. Казаки их раздевают, бьют. Одного сдавшегося батареец-казак зарядным пулемётным ящиком ударил сверху вниз; стесал всю левую щёку человеку. Я привык видеть кровь во время учения – вскрытия трупов. Но подобное, когда – человеку, хотя бы и не казаку, было остро жалостно видеть: я понял, что бедный человек обречён на смерть. У других снимают сапоги, но я никак не могу понять, почему их снимают, ведь они растоптаны...
Вот вдали веется белый флажок на извозчике. Он подъезжает. В фаэтоне три пьяных моряка с «Колхиды»...
Когда они начали говорить с Калединым, подходит один казак и винтовкой их отводит от разговаривающего с ними атамана с явной целью перебить их на месте. Но Каледин сказал казаку: «Оставь их в покое. Когда наши делегаты ездили к ним для переговоров, то они их не трогали».
Сдача города Ростова-на-Дону была полная, а руководитель – красный прапорщик Вишневецкий – был выдан. Его поставили у стены и сказали, что кто желает – может ему морду бить. Ему плевали в морду, но бить не били, говоря, что не хотят руки пачкать об жида: он был еврей. Потом прошёл слух, что многие из красных взятых главковерхов были уничтожены на башенном мосту Ростова...
Нам была хорошо видна схватка: наступающие, побросав винтовки, бросились наутёк, а 2-3 человека уселись на земле; вот их-то наши захватили и привели. Не знаю, какой им там был дан допрос есаулом, но знаю: они сказали, что пробирались к себе домой, будучи студентами-казаками, и что красные их захватили и повели для численности с собой в цепи. Но есаулу, видимо, хотелось показать, что он имеет право ни за что ни про что расстреливать людей.
Меня поставили над ними часовым. Вот на меня пристально смотрит один из студентов и спрашивает: «Ведь вы Любовин?» Отвечаю: «Да». - «Из станицы Константиновской?» Отвечаю: «Да». В общем, оказался дальней нашей роднёй, студент юридического факультета последнего курса. Конечно, узнать мне в этот момент было трудно его, с белым лицом и побелевшими губами, искажённого страхом, что вот-вот его расстреляют ни за что. Но когда я опознал в нём не только родню, но и узнал об их непричастности, тогда я пошёл и рассказал всё это есаулу. Тот меня послал к чёрту и сказал: «Всё равно расстреляю этих красных». Тогда я ему, есаулу, сказал, что расскажу про всё это моей бабушке (а у бабушки два шурина и её муж – полковники в отставке)...
К моим доводам ещё человек пять учащихся присоединилось. Тогда есаул сдался и приказал, чтобы я их привёл. Я их оставил одних на перроне станции, а весь наш штаб находился в ресторане станции; там же был и есаул. Открыв дверь ресторана, я позвал их. Есаул, мерзавец, их там принял: «Так что же вы, господа, раньше-то мне не заявили и не объяснили толком. А ошибочка могла произойти каверзная. Ну вот, всё хорошо, когда всё хорошо кончается. А поэтому поводу и с вашего разрешения разрешите раздавить графинчик. Человек! Водки!»
Год спустя я видел этого родню-студента в чине сотника прокурором в нашей станице Константиновской, где он приговаривал людей к разным наказаниям, а может быть, и к смертной казни. Думал ли он в это время про себя, когда приговаривал к смерти других?
…
Вот мы сели в пассажирский поезд, народу там битком набито. В момент, когда поезд тронулся, вдруг сбоку на свободном пути появился и остановился поезд, и из вагонов мгновенно вывалился народ в военном, штатском, с перевязками на голове, на руках, откуда просачивалась кровь; все вооружены до зубов. Это были анархисты. Они заполонили всю станцию и пошли проверять документы: искали коммунистов и офицеров. Офицеров, конечно, не нашли, а вот коммунистов – да! Последних тут же на перроне вокзала и убивали-расстреливали.
…
…приехал в отряд офицер из Новочеркасска и сообщил горькую новость, что наш донской атаман Каледин застрелился...
А застрелился он потому, что донское казачество не откликнулось на его призыв собраться для борьбы с красными, которых было легко разбить вначале, но казаки после четырёхлетней Германской войны… были уставшими и воевать им не хотелось. А посему, придя на Дон, все они разъезжались по хуторам и станицам к своим родным. И в то же время говорили: зачем им драться и убивать своих русских братьев?
…
Окончивши в 1919 году Новочеркасскую военно-фельдшерскую школу в чине коллежского регистратора, я со званием лекарского помощника, то есть классного фельдшера, был прикомандирован в Английский генеральный госпиталь, который находился в Новочеркасске...
…
На дороге к станции, спускаясь по Крещенскому спуску посередине аллеи, какой-то офицер верхом на коне кроет всех идущих к станции: «Что же вы, казаки, аль вам Дона не жалко, аль казачество потеряли, куда же вы идёте?..»
Прибыли мы на небольшую просёлочную станцию, где накопилось немало беженцев...
Проснулся, когда все почти что спрыгнули и ушли с платформ. Я тоже встал, взял за ручку чемодан и – о, ужас! – сзади из чемоданчика вывалились две из моих ученических книг. Даже в такое тяжёлое время вор остаётся вором: разрезал мне сзади чемоданчик и выбрал всё из него...
Приходили поезда из-под Ростова по 20-25 вагонов. Какой вагон ни откроешь – находишь лишь мертвецов: замороженных, закоченевших раненых и больных, как казаков всех областей (донских, кубанских и терских), так и солдат деникинской армии. Таких замороженных воинов Добровольческой армии было в каждом вагоне по 20-25 человек. Первое время по телеграфному телефону передавали, чтобы приняли такой состав замёрзших мертвецов на будущей станции, а потом приехали 50 человек красно-пленных, которые долбили лопатами землю. Земля промёрзла, сделалась, как камень, и никакая её ни кирка, ни железная лопата не брала, и умерших набиралось каждый день всё больше и больше.
Отвели магазин станции для раненых и больных. Насыпали соломы. Хотя редко, но топили. Вшей полным-полно – как на раненых, так и на больных; в соломе, на полу – как песком насыпано. Раненые и больные отказываются ехать в теплушках, где печки нет: не дай Бог, поезд остановится в степи – это верная смерть. Красные пленные наложили мертвецов сзади здания, снег их запорашивает. Больных человек сорок, мрут ежедневно, медикаментов не хватает. А тут ещё приходят повозки с ранеными и убитыми... Как правило, в таких санитарных повозках всегда один-два умерших-замёрзших...
В Екатеринодаре меня прикомандировали снова фельдшером в военно-санитарный поезд... И вот в одно прекрасное время вспыхнул пожар в каким-то образом прицепленном вагоне в середине нашего поезда. Это по тем временам непонятно и недопустимо: в вагоне товарном оказалось четыре скаковых лошади. Безобразие! Когда люди гибнут от недостатка вагонов, когда идёт полное отступление, ловкачи-купцы устраивают свои делишки, спасают рысаков вместо жизни неизвестных военных белой армии.
Генерал-доктор и я… отцепили этот горящий вагон с четырьмя рысаками, где трещали горевшие патроны. Освободивши его от состава с двух сторон, отцепили паровоз, так как раненые казаки, солдаты и офицеры грозили револьверами перебить нас за такое попустительство.
Прибывши в Екатеринодар… вернулись снова к составу, где вагон с лошадьми полностью сгорел. Виноват в этом был конный, который заснул и папироской поджёг сено. При виде комендантского взвода возбуждение сразу утихло, иначе расправа была бы жестокая: расстрел за малейшее возражение в подобных случаях.
Будь я на месте раненых или больных, я точно так же возмущался бы, как и они, и есть за что: заказывая человек на 200 раненых и больных военных на станции обед из супа с мясом или просто чай, приезжаешь, идёшь на станцию – и вместо заказанного какой-нибудь полковник или капитан тебе учтиво предлагает принять корзиночку, где тебе и окорочок, и икра, и коровье масло, и разного сорта консервы. А когда согласишься, - и небольшой пакетик с суммой.
Вначале ловкачи, пользуясь моей молодостью, отделывались от меня «разводом рук», неимением вовремя приготовленных продуктов и тому подобное. Всё это я рассказывал генералу-доктору, начальнику военно-санитарного поезда. Генерал мне хорошо объяснил и приказал быть бессердечным с такими лицами. Но что может сделать старший фельдшер в подобных случаях, когда у генерала - и шампанское, и весёлое общество, в числе которого были и ответственные лица, уже описанные полковники и капитаны? Несмотря на молодое и честное желание быть таким как надо, ничего не выходило, а изголодавшиеся и изнемогшие от жажды военные выли и в своей злобе в один прекрасный день чуть не убили меня. Один капитан, очень слабый, выстрелил в меня; пуля прошла далеко влево, но это ничего не значило: следующая такая пуля могла быть для меня последней, о чём я рапортом доложил генералу-доктору.
…больные этой войны – раненые, раздражённые, недовольные, оставленные в иных случаях на произвол судьбы и во многих случаях столкнувшиеся с бессердечным грабежом наших военачальников. Как ни прискорбно писать, но это был просто срам: приходилось мне бегать по станциям, просить, уговаривать, грозить, а они, в свою очередь, запугивали меня…
Борьба за захоронение мертвецов была большая. Никто не хотел их принимать и заниматься ими. И потихоньку один раз их набралось вагонов семь, да к тому же битком набитых. Когда морозно, это ещё ничего, а вот когда потеплеет, то слащаво-приторный «аромат» трупов разносился по всей станции, так что коменданту Армавира волей-неволей приходилось давать распоряжение на их захоронение...
Однажды на наш поезд погрузили откуда-то прибывшую группу престарелых архиереев, генералов и сенаторов. Привезли мы их с ранеными в Новороссийск для погрузки на пароход в Англию. Меня назначили их сопровождать фельдшером на этот английский пароход. Я постарался туда же устроить брата санитаром. Когда брат узнал, что я его устроил санитаром на пароход, то он категорически отказался поступать на такую унизительную работу.
Михаил Васильевич Любовин (1900-1995) - донской казак, служил фельдшером в Добровольческой армии. В 1920 году эвакуировался из Севастополя. В 1921-1924 годах проживал в Сербии, в 1924-1927 годах жил во Франции, где учился на медицинском факультете Сорбонны. Получив диплом фельдшера, в 1927-1934 годах он работал по специальности в Конго, в 1938-1960 годах владел кофейными плантациями. В 1961 году после получения Демократической Республикой Конго независимости переехал с семьёй в Бельгию. В 1960-е годы написал свои воспоминания с целью воспитания сына Святослава в традициях донского казачества. На мой взгляд, знакомство с казачьими мифами и образом мыслей помогает понять психологию этих людей, оценить их интеллектуальный уровень и относиться к ним более снисходительно.
[Ознакомиться]Вот что ещё мне рассказывала моя бабушка Анна Анисимовна. Был у неё двоюродный брат, который любил встать рано-рано утром, пойти на Дон и топором подрубить мёрзлые кизяки...
Так вот, этот твой дальний родственник решил рано утречком пойти на Дон и нарубить кизяков. С этой мыслью и завалился спать. Вдруг проснулся ночью, глянул в окно: Боже ж ты мой – светло, день-деньской... Ну, думает, проспал. Схватил поддёвку, запоясался поясом, засунул за пояс топор, схватил шапку в охапку, на дворе уже её нахлобучил и – к Дону...
Вот вышел на лёд, подошёл к вновь заледеневшей проруби, где вокруг столько распластанного бычьего помёта – кизяков застывших. Размахнулся топором, чтобы подрубить первый кизяк, вдруг под самым ухом как заорёт бык: «Бу-у-у-у!» Казак вздрогнул, выпрямился и увидел: месяц у него стоит над самой головой, то есть полночь. Он сразу понял, что это его нечистый дух пугает. Луна светит как днём. От такой страсти у него папаха с головы шлёп на лёд: волосы от ужаса поднялись, шапка и свалилась. Ну, думает, вот тебе и проспал, всё это дьявол набаламутил. Творит молитву «Господи Иисусе Христе, Боже мой», нагибается, хочет папаху взять, а тут ему сзади снова и под самое ухо как заревёт нечистый дух по-бычьи. Но он совладал с собой, взял себя в руки и вспомнил, что ведь завтра воскресенье и что работать нельзя. И сотворивши крестное знамение, во весь глас начал молиться испытанной молитвой: «Да воскреснет Бог и расточатся врази его». И вот так еле-еле добрался до своего куреня. И в это время зазвонили на колокольне станичной церкви, поплыл благовест православный...
Один из братьев твоей прабабушки Анны Анисимовны был священником. Приходит к нему казак-рыбалка и говорит: «Батюшка! У вас баркас, а у меня сетка, поехали под праздничек рыбки половить». А это было под Благовещение. На том и порешили...
Приехали, кинули якорь-камень в воду. Забросили сетку... Вдруг какая-то тёмная тень легла на нос баркаса, да так, что и казака-рыбака, и попа, сидящих на корме, подбросило вверх. И когда баркас успокоился, то его нос был наполовину погружён в Дон, а они вдвоём оказались на приподнятой корме.
Казак-рыбалка вопросительно посмотрел на попа и спросил: «Что это?» Тот ему в ответ: «Молчи». А сам тихонько поднялся, снял с себя крест с цепочкой – и как бросит его на эту тень, лежавшую на носу баркаса: «Теперь «он» от нас не уйдёт!». У казака-рыбака мурашки по спине пошли от страха. «Что же мы теперь будем делать?» - спрашивает он у попа. Тот ему в ответ: «Вот сейчас увидим». И тотчас же спросил: «А ну, скажи, к худу ты это сделал или к добру?» И вот где-то далеко-далеко как бы звук глухой по Дону прошёл: «К добру…» Тогда священник встал, говоря: «Ну раз к добру, тогда иди, но в другой раз не приходи и нас не беспокой». С этим снял и освободил крестом тень нечистого духа, который так шлёпнулся в воду, что обдал брызгами священника и рыбака, да и баркасу досталось. И так его образовавшейся местной волной качало, что было трудно усидеть в баркасе. После этого вытащили сетку, улов рыбы был богатый, но казак-рыбак закаялся ездить рыбу ловить под Благовещение.
А вот тебе и ещё, мой сын Святослав, её же рассказ, как женился твой дедушка Василий Михайлович Любовин, донской казак, на твоей бабушке, донской казачке Вере Ивановне Киевской. Повенчавшись, выходят из церкви. Идёт он под руки со своей новобрачной, вдруг поперёк дороги упала молодая девушка. Мой отец носком левой ноги её отбросил в сторону.
Когда они сели в свадебный фаэтон, то по дороге мчавшиеся во всю прыть лошади вдруг что-то почуяли, встали на дыбы и чуть не перебили молодожёнов; въезжая во двор, зацепились постромками, разодрав их. Это было подстроено: говорят, что когда посыпать толчёным сухим порошком мяса волка дорогу, то ни одна лошадь не пройдёт его, не ставши на дыбы...
Мой дедушка ходил под Бахусом, всё время подбадривая молодожёнов. Но вот подходит один казак и говорит ему: «Ну как, Михайло Александрович, держишься? А не пора ли сдаваться?» Вперились они один в одного глазами. И вдруг этот казак охнул и сказал: «Прости меня, Михайло Александрович, не делай мне зла; просчитался, не думал, что ты так силён». Мой дедушка ему в ответ: «Ты зачем сюда пришёл? Чтобы наделать зла молодожёнам? Не вышло! А теперь просишь прощения. Нет! Вот пойди немножко поборись с цепной собакой». Тот, нагнувши голову, ничего не говоря, пошёл во двор и давай возиться с цепной собакой. Прошло немного времени, как дедушка с балкона, величая его именем и по отчеству, сказал: «Ну, довольно, иди домой». Тот, подойдя к крыльцу, сказал: «Осрамил ты меня, Михайло Александрович. Заставил перед всем миром бороться с кобелём». Дедушка ему в ответ: «Не я к тебе со злом пришёл, а ты ко мне». Весь злоумышленник был изгрызен и порван, и пошёл он восвояси пристыжённым и униженным.
…
У казаков никакой знати (князей и так далее) не было, все были равны. Цари навязывали казакам дворянство за храбрость или 3-е поколение офицерства...
Селиться в станицах и хуторах не казакам (даже русским) разрешалось только с согласия хуторского или станичного схода...
Эти наши исконные права донских казаков… царю и его приспешникам очень не нравились, и царская власть старалась ущемить, урезать эту донскую вольницу, откуда и вытекали бунты – казачьи бунты Степана Разина, Пугачёва и других дончаков.
Вот почему казаки дрались так жестоко за наши казачьи права, за нашу вольницу, за наше племя, верно – сильно русифицированное, так как к нам бежали самые сильные, самые вольные люди из России, Украины, Польши и Турции. Когда были войны, конечно, их брали-вливали в казачество легче, чем в мирное время, но исключительно православных! – и крайне редко. В мою пору жизни в станице уже никого не принимали из-за того, что в это время нас – донских казаков, казачек и детей – было уже три миллиона. А принять даже и заслуженного храбреца, третье поколение проживавшего на Дону, было невозможно, учитывая нарез пая в 40 десятин, что было сопряжено с ростом населения донского казачества.
Кто такие донские казаки? Когда я учился в Военно-фельдшерской школе в Новочеркасске, наш преподаватель… рассказывал нам втайне от начальства, что донские казаки – это древнее племя славян, в которое влилось много русских, бежавших от крепостного права в России, турок, живущих рядом, и других народов, приходивших к казакам на Дон. Таким образом, донское казачество обрусело. О том, что оно имело самостоятельное государство, говорят исторические события:
• донские казаки пришли на помощь Иоанну Грозному, русскому царю, в 1552 году под Казанью, вымазанные в мёд и осыпанные перьями, с шашками на конях, наводя страх на татар;
• Азовское сидение - героическая оборона Азова донскими и запорожскими казаками от турецкой армии в 1641—1642 годах;
• грамоты царей России донским казакам.
Донские казаки были почти разбиты под крепостью Азов, что заставило Донской казачий круг… подписать с московским царём договор, в котором говорилось, что казаки-дончаки без царского разрешения не могут объявлять кому-либо войны и всегда должны идти войной на того, кто объявит России войну.
В то историческое время (Азовское сидение) небольшая часть казаков была магометанской веры. И когда договор был подписан, то они во главе с их донским атаманом Некрасовым перешли к Турции...
Когда Ермак потонул в Иртыше, где и как его тело с панцирем нашли, а также место захоронения его? Предание говорит, что спустя много времени казаки-рыбаки вечерком расположились на ночь у берега Иртыша возле небольшого бугорка... И ночью проснулись от голоса, идущего из могилы, который говорил им: «Здесь почивает донской казак по прозванию Ермак. О покое моём помолитеся». Вот так и узнали могилу захоронения атамана Ермака, донского казака. Гордись, сыночек Святослав, быть донским казаком, ведь наши предки строили и защищали великую Россию. Когда казаки под давлением Красной армии покидали Дон, то говорили: «Дон кровью брался, кровью и сдался».
Всё это я тебе пишу не для того, чтобы ты был отчуждённым от русских. НЕТ! Мы донские казаки России, теперь СССР, но это ничего не значит. Надо знать, хотя бы и вкратце, о древних днях начала донских казаков. В старое время царское правительство старалось умалить, распылить историю донских казаков, но наш уклад жизни до 1920 года мало чем изменился. А вот такие наши выборные атаманы, как Некрасов, Стенька Разин, Пугачёв и все другие, говорили о нашей вольнице, о самостоятельности донского казачества. Но почему история России умалчивает про глубокие корни выходцев из донского казачьего племени? Да потому, что дать описание происхождения донского казачества было не в интересах русских царей. И так это тянулось вплоть и до моих дней. Вот почему мой преподаватель просил не говорить кому и где не надо, что он нам, воспитанникам, рассказывал про донских казаков до сих дней.
…
Неприязнь казаков к русским была очень большая; всех русских считали «инородными», а рассердившись, обзывали «хамами» тех русских, которые приходили на летние полевые работы и говорили с «длинным» акцентом: «Ванько-о-о!.. сгони-то-о-о воробья-я-я, баржа-то-о потопает…». И потом, казак букву «г» выговаривает по-особенному, а русский - как здесь, за границей, то есть мягко. И посему казаки смеялись на них... Всех же украинцев называли хохлами...
Русские нигде по Донской области селиться не имели права, если им казачий хуторской или станичный сход не давал на то разрешения, что решалось выборными казаками-стариками. Такое разрешение должны были иметь и все другие национальности Российской империи, но ни в коем случае не жиды: еврею вход в Донскую область был полностью запрещён. Но какой же это был бы жид, если бы он не пролез на Дон, а посему их жило в Ростове видимо-невидимо...
В казачьих училищах было немало русских преподавателей. И стычки с ними казаков-учеников случались не раз. Вот один из случаев. В последнем классе нашей Новочеркасской военно-фельдшерской школы произошла словесная перепалка между учеником и преподавателем на почве плохого ответа по русской истории. Упоминались донские казаки. Казак-ученик, объясняя, говорил по преданиям донских казаков. Преподаватель из русских, расстроенный этим, по его понятиям, неправильным и упрямым ответом, выставил вон из класса ученика. Но тот, уходя, настаивал на своём и упрекнул преподавателя, что тот умышленно ущемляет своей историей-объяснением донские казачьи права. Это ещё больше разъярило преподавателя, который начал толкать ученика не только из класса, но выгнал даже его вон из двора. Но когда ученик оказался за калиткой двора училища, тут он ощетинился и самым строгим голосом, не допускающим никакой оговорки, заявил преподавателю: «Стой! Дальше – это наша казачья земля». Вот тебе, сыночек, пример, как казаки любят свой Тихий Дон.
…
Мама нас с братом двоих клала на одну кушетку, что я очень не любил. Или мы с братом Шурой, твоим родным дядей, толкались локтями и дрались ногами, но всегда втихомолку (конечно, это нам так казалось). Тогда мамаша приходила и нам «лещей», то есть пощёчин, настреливала, и после такого умиротворяющего «рукоприкладства» мы засыпали нашим детским невинным сном. Но если же мама укладывала рядом одну из сестрёнок, тут, брат, другое творилось: сразу её задом вышибал на пол: дескать, само собой это во сне произошло. Если же не помогало, заваливался на её косы. В общем, приходилось маме класть сестёр на свою кушетку, а ты заваливался один атаманом на своей кушетке.
…
Прогремела весть, что большевики взяли власть в Москве и Петрограде. Донская область во главе с атаманом Калединым отделилась от России, объявив, что она сделалась Всевеликим Войском Донским. Свои донские казачьи деньги, своя армия, даже игральные карты – и те в донском казачьем духе...
Митинг казаков: за и против новой власти. Бросается в глаза один казак, который усиленно уговаривает казаков не поднимать руку на братоубийственную войну. Одни говорят, что мы идём убивать своих родных русских братьев и донских казаков. Другие говорят, мол, это мы защищаем донское казачество от засилья «хамов»-русских и жидов, которые хотят жидовскую власть против нашей родной православной веры. Говорилось много и скучно. Наконец мне надоело, ушёл. Часть казаков покинули вагоны, а остальные поехали на подавление.
…
Ведут сдавшихся большевиков; есть между ними и раненые. Казаки их раздевают, бьют. Одного сдавшегося батареец-казак зарядным пулемётным ящиком ударил сверху вниз; стесал всю левую щёку человеку. Я привык видеть кровь во время учения – вскрытия трупов. Но подобное, когда – человеку, хотя бы и не казаку, было остро жалостно видеть: я понял, что бедный человек обречён на смерть. У других снимают сапоги, но я никак не могу понять, почему их снимают, ведь они растоптаны...
Вот вдали веется белый флажок на извозчике. Он подъезжает. В фаэтоне три пьяных моряка с «Колхиды»...
Когда они начали говорить с Калединым, подходит один казак и винтовкой их отводит от разговаривающего с ними атамана с явной целью перебить их на месте. Но Каледин сказал казаку: «Оставь их в покое. Когда наши делегаты ездили к ним для переговоров, то они их не трогали».
Сдача города Ростова-на-Дону была полная, а руководитель – красный прапорщик Вишневецкий – был выдан. Его поставили у стены и сказали, что кто желает – может ему морду бить. Ему плевали в морду, но бить не били, говоря, что не хотят руки пачкать об жида: он был еврей. Потом прошёл слух, что многие из красных взятых главковерхов были уничтожены на башенном мосту Ростова...
Нам была хорошо видна схватка: наступающие, побросав винтовки, бросились наутёк, а 2-3 человека уселись на земле; вот их-то наши захватили и привели. Не знаю, какой им там был дан допрос есаулом, но знаю: они сказали, что пробирались к себе домой, будучи студентами-казаками, и что красные их захватили и повели для численности с собой в цепи. Но есаулу, видимо, хотелось показать, что он имеет право ни за что ни про что расстреливать людей.
Меня поставили над ними часовым. Вот на меня пристально смотрит один из студентов и спрашивает: «Ведь вы Любовин?» Отвечаю: «Да». - «Из станицы Константиновской?» Отвечаю: «Да». В общем, оказался дальней нашей роднёй, студент юридического факультета последнего курса. Конечно, узнать мне в этот момент было трудно его, с белым лицом и побелевшими губами, искажённого страхом, что вот-вот его расстреляют ни за что. Но когда я опознал в нём не только родню, но и узнал об их непричастности, тогда я пошёл и рассказал всё это есаулу. Тот меня послал к чёрту и сказал: «Всё равно расстреляю этих красных». Тогда я ему, есаулу, сказал, что расскажу про всё это моей бабушке (а у бабушки два шурина и её муж – полковники в отставке)...
К моим доводам ещё человек пять учащихся присоединилось. Тогда есаул сдался и приказал, чтобы я их привёл. Я их оставил одних на перроне станции, а весь наш штаб находился в ресторане станции; там же был и есаул. Открыв дверь ресторана, я позвал их. Есаул, мерзавец, их там принял: «Так что же вы, господа, раньше-то мне не заявили и не объяснили толком. А ошибочка могла произойти каверзная. Ну вот, всё хорошо, когда всё хорошо кончается. А поэтому поводу и с вашего разрешения разрешите раздавить графинчик. Человек! Водки!»
Год спустя я видел этого родню-студента в чине сотника прокурором в нашей станице Константиновской, где он приговаривал людей к разным наказаниям, а может быть, и к смертной казни. Думал ли он в это время про себя, когда приговаривал к смерти других?
…
Вот мы сели в пассажирский поезд, народу там битком набито. В момент, когда поезд тронулся, вдруг сбоку на свободном пути появился и остановился поезд, и из вагонов мгновенно вывалился народ в военном, штатском, с перевязками на голове, на руках, откуда просачивалась кровь; все вооружены до зубов. Это были анархисты. Они заполонили всю станцию и пошли проверять документы: искали коммунистов и офицеров. Офицеров, конечно, не нашли, а вот коммунистов – да! Последних тут же на перроне вокзала и убивали-расстреливали.
…
…приехал в отряд офицер из Новочеркасска и сообщил горькую новость, что наш донской атаман Каледин застрелился...
А застрелился он потому, что донское казачество не откликнулось на его призыв собраться для борьбы с красными, которых было легко разбить вначале, но казаки после четырёхлетней Германской войны… были уставшими и воевать им не хотелось. А посему, придя на Дон, все они разъезжались по хуторам и станицам к своим родным. И в то же время говорили: зачем им драться и убивать своих русских братьев?
…
Окончивши в 1919 году Новочеркасскую военно-фельдшерскую школу в чине коллежского регистратора, я со званием лекарского помощника, то есть классного фельдшера, был прикомандирован в Английский генеральный госпиталь, который находился в Новочеркасске...
…
На дороге к станции, спускаясь по Крещенскому спуску посередине аллеи, какой-то офицер верхом на коне кроет всех идущих к станции: «Что же вы, казаки, аль вам Дона не жалко, аль казачество потеряли, куда же вы идёте?..»
Прибыли мы на небольшую просёлочную станцию, где накопилось немало беженцев...
Проснулся, когда все почти что спрыгнули и ушли с платформ. Я тоже встал, взял за ручку чемодан и – о, ужас! – сзади из чемоданчика вывалились две из моих ученических книг. Даже в такое тяжёлое время вор остаётся вором: разрезал мне сзади чемоданчик и выбрал всё из него...
Приходили поезда из-под Ростова по 20-25 вагонов. Какой вагон ни откроешь – находишь лишь мертвецов: замороженных, закоченевших раненых и больных, как казаков всех областей (донских, кубанских и терских), так и солдат деникинской армии. Таких замороженных воинов Добровольческой армии было в каждом вагоне по 20-25 человек. Первое время по телеграфному телефону передавали, чтобы приняли такой состав замёрзших мертвецов на будущей станции, а потом приехали 50 человек красно-пленных, которые долбили лопатами землю. Земля промёрзла, сделалась, как камень, и никакая её ни кирка, ни железная лопата не брала, и умерших набиралось каждый день всё больше и больше.
Отвели магазин станции для раненых и больных. Насыпали соломы. Хотя редко, но топили. Вшей полным-полно – как на раненых, так и на больных; в соломе, на полу – как песком насыпано. Раненые и больные отказываются ехать в теплушках, где печки нет: не дай Бог, поезд остановится в степи – это верная смерть. Красные пленные наложили мертвецов сзади здания, снег их запорашивает. Больных человек сорок, мрут ежедневно, медикаментов не хватает. А тут ещё приходят повозки с ранеными и убитыми... Как правило, в таких санитарных повозках всегда один-два умерших-замёрзших...
В Екатеринодаре меня прикомандировали снова фельдшером в военно-санитарный поезд... И вот в одно прекрасное время вспыхнул пожар в каким-то образом прицепленном вагоне в середине нашего поезда. Это по тем временам непонятно и недопустимо: в вагоне товарном оказалось четыре скаковых лошади. Безобразие! Когда люди гибнут от недостатка вагонов, когда идёт полное отступление, ловкачи-купцы устраивают свои делишки, спасают рысаков вместо жизни неизвестных военных белой армии.
Генерал-доктор и я… отцепили этот горящий вагон с четырьмя рысаками, где трещали горевшие патроны. Освободивши его от состава с двух сторон, отцепили паровоз, так как раненые казаки, солдаты и офицеры грозили револьверами перебить нас за такое попустительство.
Прибывши в Екатеринодар… вернулись снова к составу, где вагон с лошадьми полностью сгорел. Виноват в этом был конный, который заснул и папироской поджёг сено. При виде комендантского взвода возбуждение сразу утихло, иначе расправа была бы жестокая: расстрел за малейшее возражение в подобных случаях.
Будь я на месте раненых или больных, я точно так же возмущался бы, как и они, и есть за что: заказывая человек на 200 раненых и больных военных на станции обед из супа с мясом или просто чай, приезжаешь, идёшь на станцию – и вместо заказанного какой-нибудь полковник или капитан тебе учтиво предлагает принять корзиночку, где тебе и окорочок, и икра, и коровье масло, и разного сорта консервы. А когда согласишься, - и небольшой пакетик с суммой.
Вначале ловкачи, пользуясь моей молодостью, отделывались от меня «разводом рук», неимением вовремя приготовленных продуктов и тому подобное. Всё это я рассказывал генералу-доктору, начальнику военно-санитарного поезда. Генерал мне хорошо объяснил и приказал быть бессердечным с такими лицами. Но что может сделать старший фельдшер в подобных случаях, когда у генерала - и шампанское, и весёлое общество, в числе которого были и ответственные лица, уже описанные полковники и капитаны? Несмотря на молодое и честное желание быть таким как надо, ничего не выходило, а изголодавшиеся и изнемогшие от жажды военные выли и в своей злобе в один прекрасный день чуть не убили меня. Один капитан, очень слабый, выстрелил в меня; пуля прошла далеко влево, но это ничего не значило: следующая такая пуля могла быть для меня последней, о чём я рапортом доложил генералу-доктору.
…больные этой войны – раненые, раздражённые, недовольные, оставленные в иных случаях на произвол судьбы и во многих случаях столкнувшиеся с бессердечным грабежом наших военачальников. Как ни прискорбно писать, но это был просто срам: приходилось мне бегать по станциям, просить, уговаривать, грозить, а они, в свою очередь, запугивали меня…
Борьба за захоронение мертвецов была большая. Никто не хотел их принимать и заниматься ими. И потихоньку один раз их набралось вагонов семь, да к тому же битком набитых. Когда морозно, это ещё ничего, а вот когда потеплеет, то слащаво-приторный «аромат» трупов разносился по всей станции, так что коменданту Армавира волей-неволей приходилось давать распоряжение на их захоронение...
Однажды на наш поезд погрузили откуда-то прибывшую группу престарелых архиереев, генералов и сенаторов. Привезли мы их с ранеными в Новороссийск для погрузки на пароход в Англию. Меня назначили их сопровождать фельдшером на этот английский пароход. Я постарался туда же устроить брата санитаром. Когда брат узнал, что я его устроил санитаром на пароход, то он категорически отказался поступать на такую унизительную работу.