Михаил Любовин о белых. Часть II
Из книги Михаила Васильевича Любовина «Воспоминания донского казака».
Как ты знаешь, я там, в Севастополе, уже был...
Зная погрузку в Новороссийске, ожидал и здесь того же самого и приготовился к этому. Иду. Ночь тёмная, кое-где покачиваются повешенные генералом Слащёвым. На другой улице, спускающейся к набережной, кое-где валяются трупы – одни посредине улицы, другие у тротуаров.
[Читать далее]…вот первая улица, запружённая беженцами. Мы с силой упорно протискиваемся. И так с пол-улицы, затем интервал 15-20 метров. Снова гуща людей, но тут стоит офицерский дозор из шести человек. Говорят, что никого к себе в группу не принимают и что мы должны вернуться в свою группу, из которой мы только что пришли. Тогда раненый офицер грозит стрелять, обзывает их «тыловыми крысами» и так далее. И, наконец, они сдаются, разрешают нам остаться в их группе, но чтобы мы были в ней последними. Конечно, мы согласились. Тогда он мне говорит: «Наматывайте носовой платок на руку». Что я и сделал, то есть теперь мы как бы оба ранены. И верно: у него кровь выступила на локте, что нам дало возможность пробиться сторонкой между куч узлов, чемоданов, спящих детей, женщин, пожилых мужчин. Когда мы вошли в голову группы, то, что мы увидели, нам дало маленькую – почти ничтожную – надежду быть погружёнными на пароход за границу...
Подошёл к людям, стоявшим самыми последними на набережной у парохода. Хотел было сунуться вперёд, но меня сразу осадили локтями. Ничего не осталось делать, как смертно долго ждать, когда подойду к заокеанскому кораблю. Вот так стою и с жалостью в сердце любуюсь с надеждой на пароход. Вдруг через гущу людей пролазят четыре французских матроса. Не доходя до меня, стараются поднять что-то большое, круглое, крепко затянутое; и не могут поднять. Тогда они просят как жестами, так и французской речью помочь им. Но, суди сам: кругом гордый, высокомерный офицерский состав, да к тому же, кому помогать? Матросу, то есть ничего не значащему солдату, да вдобавок быть каким-то носильщиком! Такая служба уму царского офицера непостижима.
Но я по-казачьи сразу смикетил, что таким образом, возможно, доберусь до самого парохода, и сразу подбежал помогать тащить им этот зашитый кожей узел. Вначале крепко силился помогать, а потом крепко силился, чтобы меня не оторвали догадавшиеся мужи, каким быстрым и верным способом можно добраться до борта парохода. Этот кожаный узел уже шёл на руках над головами, а я, уцепившись двумя руками за верёвочную ручку этого кожаного узла, плыл по головам толпы и опустился у самой сходни заокеанского корабля.
По новороссийскому опыту зная, как опасно быть у борта парохода, я старался зайти за деревянную сходню. В случае чего при давке можно подпрыгнуть или просто ухватиться за неё, если волнующимся морем ударит, когда отчалит пароход. А вот если стоишь у самого борта, то когда пароход отчалит, от удара или волной, или давящей толпой, то крайняя публика валится в море между бортом парохода и набережной. И потом, когда пароход по инерции или канатами снова причаливает к набережной, то упавшую публику давит, как червей.
Так вот, теперь я буду одним из первых при начале погрузки. После того, как я дошёл благополучно с этим кожаным узлом до борта-лестницы парохода, погрузка началась очень скоро, и хотя я стоял одним из первых, нашлись всё-таки такие ловкачи, что погрузились раньше меня...
И вот я на заокеанском корабле на палубе. Здесь и рассмотрел себя. Руки избиты, поцарапаны, все в крови. За ухом ссадина, другое ухо оцарапано. Под разбитым носом и, видимо, на носу - кровь. А обвязанная правая кисть руки целёхонька, только вот носовой платок грязный...
Когда вышли в открытое море и немножко успокоились и приутихли, меня спросили окружающие пассажиры, кто меня так избил, исцарапал и вывалял. Пришлось объяснить. Никто, конечно, этому не удивился, так как каждый перенёс животный страх быть оставленным на берегу и беспощадно расстрелянным...
Уборной из парусов с четырьмя отверстиями в море для всех желающих опорожниться было недостаточно, очередь тут большая и нужно было ждать не меньше часа. Дамской уборной не было, так что дамам пришлось сидеть рядом с мужчинами. Скандал. Конечно, старались заходить по паре женатые, а потом по выходе холостяки или же партии дам, но это нисколько не уменьшало числа желающих. Так что ночью, спустивши штаны и перелезши через предохранительную металлическую решётку, опорожнялись в море. Экскременты, прибиваемые воздухом идущего корабля, разбивались о борт корабля, залетали в люки, что делало невозможно нестерпимым воздух. Комендант парохода… издал приказ, чтобы всех таким образом облегчающихся сбивать прикладами в море.
Окружающие меня были все военные с жёнами, детьми, из наградного отделения, то есть оттуда, где проверяли наградные листы на Георгиевские кресты и медали и тому подобное. Да вообще кругом была почти вся важная и богатая севастопольская или тыловая публика, которая в сущности-то и революции не видела и не знала, а всё в бегах была. Выдали всем по одному стакану тёплой, мутной, затхлой воды, а так хочется пить! Привязали котелок, достали морской воды и, зажмурившись, выпили по полстакана, чтобы хотя охладить горящую от жажды глотку и утолить желудок. Матушки мои! Через некоторое время появилась морская буря в желудке с прибоями и отбоями нестерпимой боли и желания опорожниться - хоть пускай в штаны. А очередь до сортира большая, хотя французские матросы и увеличили сортир на два места больше для дам с перегородкой от мужчин. Хорошо, был вечер, вернее, крепко потемнело. Я штаны долой, перемахнул через решётку; держась руками за неё и упёршись ногами в борт парохода, выпустил в море, что из живота рвалось.
Подсвечиваемый редкими электрическими лампочками и поэтому почти погружённый во мрак, пароход давал возможность так сходить в сортир, но это же давало возможность и военным, строго наблюдавшим за чистотой и порядком-гигиеной, быть беспощадными к нарушителям. И я увидел, вернее, почувствовал что-то, сразу перемахнул назад через решётку, и, застёгивая штаны, увидел у себя перед носом солдата и юнкера с винтовкой. Но привязаться они ко мне не смогли, ведь я мог приводить мои штаны в порядок. Подойдя вплотную, <они> посмотрели на меня, засмеялись. В это время подходят ещё двое – кадет и солдат. Кадет говорит им: «Вот сволочь, еле сбили - так крепко уцепился!»...
Через два дня ходи в сортир столько хочешь, очереди никакой, так как эти два ни кусочка хлеба не дали, кроме как по одному стакану той же затхлой воды, так что весь народ корабля, освободив свои желудки-животы от вывезенной русской пищи, голодает, сортиры пустуют. Выдали по полпачки папирос. Я не курю. Выменял у одного полковника с женой на табак кусок хлеба. Все эти тыловые крысы жрали тихонько украдкой ночью, а нам, фронтовикам, оставалось полоскать этой прогорклой водой желудки.
Приехали в Константинополь...
Есть хочется, ой как хочется. Вот подходит квартирмейстерский большой пароходик, приглашают разгрузить с чем-то ящики, а в вознаграждение выдадут по четыре буханки хлеба. Все кругом важные и гордые офицеры, а где уж там штатские – все адвокаты, купцы и коммерсанты, то есть народ буржуазный, едет с деньгами и заготовленной провизией или на доллары покупает каким-то образом пищу в Константинополе. Я решаюсь, голод не брат, а за мной ещё четверо молодых холостяков-офицеров. Нас провожают неодобрительные возгласы большого числа военных и их дам: дескать, пачкаете достоинство русского мундира. А мне вдобавок как донскому казаку кричат «Чига!» (это прозвище донским казакам), «демократская дрянь» и всё в этом духе.
Ну мы спустились на этот пароходик и по трапу должны снести небольшие ящики к нам же на пароход... У третьего впереди идущего меня офицера вдруг ящик вылетел в море (а нести их было от непривычки крайне неудобно: одной рукой держи на плече ящик, а другой, поднимаясь, держись за перила шатающегося трапа). Трап у меня загулял под ногами, теряю равновесие, ящик валится назад сзади меня, разбивается об приступки, и оттуда показываются запасные дула для пулемёта «Луис», которые тоже валятся в море.
Как впереди офицер, не удержавший свой ящик, так и я крайне смущены, а тут ещё выкрики и насмешки как военных, так и дам, нагнувшихся через палубу и развлекающихся спектаклем нашего горя...
Заработанный в первый раз в моей жизни хлеб, да ещё физическим трудом, для офицера, то есть военного чиновника Русской армии, был, откровенно говоря, стыдом. Но голод не брат. Взяли мы по пять приготовленных буханок хлеба, а тут нам турки ещё предложили в открытом большом деревянном ящике и галет. Так, Господи, кто же отказывается от такого добра! Вначале я нагрузил галетами полностью все мои карманы. Турки ничего не говорят, смеются, подбадривают: бери, мол, сколько хочешь. Я расхрабрился и начал набивать их за пазухи. А когда мы набили пазухи, то я раскрыл ширинку и начал и туда опускать галеты. Нагрузились так, что еле лезли по трапу. Из перегружённых карманов и пазухи, к моему глубокому сожалению, несколько галет выскочили и безвозвратно утонули в море.
Но не успели мы подняться на палубу, как сотни рук протянулись, прося хотя бы галету. В этот момент разве сможешь упрекнуть их, что они смеялись, издевались над нами, когда мы согласились на эту работу грузчиков? Конечно, нет!
Давал я вначале дамам, ребятишкам, пожилым военным и тощим молодым офицерам. И так всё раздал, что только остались галеты в мотне и две буханки хлеба, а куда девались другие три буханки хлеба – и ума не приложу: когда же могла эта благородная публика у меня их спереть? Ну, в общем, спёрли...
На следующий день меня снова подзывают к борту парохода; говорят, что хотят поговорить с донскими казаками. Ввиду того, что я один на палубе носа корабля, то ясно, что меня первого и тащат на разговоры-свидания. Подхожу, вижу катер, в нём мужчина и дама, у руля турок в феске. Дама меня спрашивает: «Вы будете донской казак?» Отвечаю: «Да!» - «Вот Вам, пожалуйста, буханка хлеба». Беру, то есть мне подбрасывают вверх, так как трап поднят; благодарю, а дама мне кричит с катера: «Вот видите, мы вас кормим, а вы нас били, евреев». Молчу: что я могу говорить в подобных случаях.
До самого приезда в Югославию… никаких особенных приключений не было, разве только то, что одна русская барышня, хорошо говорившая по-французски, дочь генерала, как-то спуталась с французской матроснёй. Вначале втихомолку, осторожно ночью пробиралась к ним, а потом расхрабрилась и непристойно раненько утром выскочила оттуда, что оскорбило благородное достоинство русской военной молодёжи. Её подкараулили… при выходе из камбуза и настреляли ей таких лещей, что она, думаю, и теперь их помнит, хотя, несомненно, теперь стала почтенной дамой. Её папаша, дрянной генералишка, который искал беспечной жизни, торгуя дочкой с матроснёй, было захорохорился немножко, но все – положительно все – группы, зная скандальное поведение его дочки, так цыкнули на него, что сразу же осадили. На другой день ни его не было уже у нашей группы, ни дочки его, ни его самовара, который он время от времени разводил угольками, в то время как мы сидели на голодном пайке. Перешёл он в другую группу; на этом эта грязная история и кончилась.
Когда проезжали возле Галлиполи, то спросили, есть ли желающие выходить на этом острове. Пароход шёл полным ходом. Да если бы и высказались желающие, не думаю, чтобы пароход свернул туда, к острову Галлиполи, куда поселили вывезенные остатки Белой армии, и там командовал свирепый полковник марковцев Кутепов...
Вот, наконец, Сербия, то есть Югославия. Простояли в порту Котарро целый день... В два часа дня сообщили, что наша группа разгрузится завтра (ведь 5000 людей на пароходе!), чтобы сложили свои вещи так, чтобы их можно было дезинфицировать. На другой день свезли нас шлюпками на берег и всю нашу группу повели купаться и дезинфицировать наши вещи. Раздевшись, завязали вещи в узелки. Я лично запихал всё в две рубашки и связал рукавами, причём туго завязывать не разрешалось, за этим смотрели. Бумаги-документы брали с собой. И голыми повели нас через коридор в бани, пошла тёпленькая вода дождём. Не успели смыть мыла, как вода похолодела и рванула холодными брызгами дождя. Но вот открылась другая дверь, куда нас попросили пройти. Это было вроде длинного коридора. Пока мы шли по нему гуськом, нас обрызгивали карболовым паром со всех сторон. Глаза заволокло; иду вслепую, пробираясь руками по стенам. Наконец, светлая комната... Воздух насыщен запахом карболки. Потихоньку руками обтираем текущую по телу воду, садимся на скамейки и ждём наши вещи из дезинфекции.
Стали передавать из открывшегося окошечка наши продезинфицированные вещи; ошибиться невозможно, так как это вещи только нашей группы. О ужас! После дезинфекции все кожаные вещи сгорели, как-то: сапоги, папаха, пояс и небольшая сумка...
На другой день выяснилось: несмотря на дезинфекцию, кое-кто сохранил вшей. Будем сидеть в этой крепости 40 дней карантина. Получаем пищу – горячую из котла – два раза в день. Люди начинают снова чесаться, а в особенности один морской полковник с женой, лежащие в углу. А плюс к этому лежим мы все на бетонном полу, на одеяле: одним крылом одеяла прикрываемся, а на другом спим. А тут ещё несёт металлическим холодом от лежащих снарядов. Прибавьте к тому, что мы в подвале, на втором этаже под землёю.
…
Ехали 24 часа, приехали часов в семь вечера... Но уже заранее знали, как идёт размещение беженцев, по предыдущим остановкам. Так сделали и с нами, как только остановился поезд. Это была маленькая станция, расположенная в небольшой деревне Бачко Градиште... Пришёл встречный представитель деревни, нашёл наш номер вагона, сверил наши имена с листом наших имён у начальника группы, рассадил нас по три и начал расквартировывать по ранее намеченным хозяевам. Мне дали квартиру у одного зажиточного серба. Войдя в дом, я увидел двух его молодых сыновей моих лет. Но вот меня проводят через дом, а потом через двор и вводят в закрытую конюшню, где стоят 4-6 лошадей, у стены – кровать, на которую наброшено сено, и рукой указывают, чтобы я на ней расположился. Я удивлён такому приёму, решительно отказываюсь, протестую, ухожу.
…
…было и немало несправедливости в среде эмиграции в Сербии. Вот пример. Один раз приходит полковник, который служит сторожем в парке...
«Слушай, - говорит, - Миша. Сегодня жена продала бриллиантовую брошку… за 45000 динаров. Конечно, сумма большая. Пойдём, обмоем эту продажу, но жене – ни гу-гу». Эти люди были очень богатые и вывезли они из России как золотом, так и золотыми деньгами и вещами немало, но обидно, что им ещё и помогали ссудой - денежной помощью от Врангелевского правительства, а таким как я - шиш. И такое место лодыря ему дали (ходить и смотреть, чтобы люди не рвали цветы, не ломали ветки и так далее), чтобы его туберкулёзная жена могла дышать хорошим лесным воздухом, как и дети. А домик их – «сторожа» - находился посредине этого парка.
Как сказано, так и сделано. Отслуживши мою службу, поехал я с ним... Всю ночь он кутил. Были в трёх-четырёх ночных ресторанах, которые ещё хлеще тех, что я видел потом в Париже. И наутро в извозчике с четырьмя скрипачами-цыганами приехали к ним, цыганам, в дом. О кошмар! Как и у всех цыган – ни кроватей, ни стульев; всё валяется на полу. Это отрезвило полковника. И мы вернулись тем же извозчиком...
Второй пример. На заседании Красного Креста, в котором я участвовал, был поставлен вопрос, дать ли швейную машину жене одного офицера с двумя детьми. Тут же одна дама из сидящих заявила, что она бы охотно взяла эту машину. В её пользу сразу же и решили, то есть дали ей швейную машину, она её продала и на полученные деньги устроила этой группе людей гулянку, на которой были все виды русской икры, голландских сыров, горы пирожных, орехи и тому подобное. Та же жена офицера с двумя детьми не смогла зарабатывать шитьём и кормить детей и безработного мужа. Скандал!
Ещё пример. Крестник короля Александра князь Волконский (если не ошибаюсь) устраивал в маленьких чайных вечеринки, приглашал туда всех более или менее знакомых офицеров и, подвыпивши, сажал собаку на стол и громогласно заявлял, что предпочитает свою собаку, чем это мерзкое общество. Вот вам пример того, кто нами командовал и кого защищали, в частности, и мы – донские казаки. Однажды этот «субчик князь» устроил где-то дебош. Сербский полицейский его за дебоширство хотел арестовать, а князь его - в ухо. И всё-таки с подмогой притащили его в Царешку кугу, то есть в Окружное управление. Он кричит: «Я князь, родня царя! Крестник короля Александра!» То, что Волконский выкрикивал, была сущая правда. А то, что он был не в царской России, он полностью забыл. И истинная правда, что его разъярённого арестовали и притащили в участок, что с Их Сиятельством никогда в жизни не происходило и привело его в бешенство, он бросился на сербских полицейских, желая их избить, но был сразу же сбит с ног и пристрелен, как бешеная собака, полицейским, которого он бил первым. Полицейского арестовали, но он сбежал из-под стражи этой же ночью… От себя прибавлю: собаке собачья честь.
Как ты знаешь, я там, в Севастополе, уже был...
Зная погрузку в Новороссийске, ожидал и здесь того же самого и приготовился к этому. Иду. Ночь тёмная, кое-где покачиваются повешенные генералом Слащёвым. На другой улице, спускающейся к набережной, кое-где валяются трупы – одни посредине улицы, другие у тротуаров.
[Читать далее]…вот первая улица, запружённая беженцами. Мы с силой упорно протискиваемся. И так с пол-улицы, затем интервал 15-20 метров. Снова гуща людей, но тут стоит офицерский дозор из шести человек. Говорят, что никого к себе в группу не принимают и что мы должны вернуться в свою группу, из которой мы только что пришли. Тогда раненый офицер грозит стрелять, обзывает их «тыловыми крысами» и так далее. И, наконец, они сдаются, разрешают нам остаться в их группе, но чтобы мы были в ней последними. Конечно, мы согласились. Тогда он мне говорит: «Наматывайте носовой платок на руку». Что я и сделал, то есть теперь мы как бы оба ранены. И верно: у него кровь выступила на локте, что нам дало возможность пробиться сторонкой между куч узлов, чемоданов, спящих детей, женщин, пожилых мужчин. Когда мы вошли в голову группы, то, что мы увидели, нам дало маленькую – почти ничтожную – надежду быть погружёнными на пароход за границу...
Подошёл к людям, стоявшим самыми последними на набережной у парохода. Хотел было сунуться вперёд, но меня сразу осадили локтями. Ничего не осталось делать, как смертно долго ждать, когда подойду к заокеанскому кораблю. Вот так стою и с жалостью в сердце любуюсь с надеждой на пароход. Вдруг через гущу людей пролазят четыре французских матроса. Не доходя до меня, стараются поднять что-то большое, круглое, крепко затянутое; и не могут поднять. Тогда они просят как жестами, так и французской речью помочь им. Но, суди сам: кругом гордый, высокомерный офицерский состав, да к тому же, кому помогать? Матросу, то есть ничего не значащему солдату, да вдобавок быть каким-то носильщиком! Такая служба уму царского офицера непостижима.
Но я по-казачьи сразу смикетил, что таким образом, возможно, доберусь до самого парохода, и сразу подбежал помогать тащить им этот зашитый кожей узел. Вначале крепко силился помогать, а потом крепко силился, чтобы меня не оторвали догадавшиеся мужи, каким быстрым и верным способом можно добраться до борта парохода. Этот кожаный узел уже шёл на руках над головами, а я, уцепившись двумя руками за верёвочную ручку этого кожаного узла, плыл по головам толпы и опустился у самой сходни заокеанского корабля.
По новороссийскому опыту зная, как опасно быть у борта парохода, я старался зайти за деревянную сходню. В случае чего при давке можно подпрыгнуть или просто ухватиться за неё, если волнующимся морем ударит, когда отчалит пароход. А вот если стоишь у самого борта, то когда пароход отчалит, от удара или волной, или давящей толпой, то крайняя публика валится в море между бортом парохода и набережной. И потом, когда пароход по инерции или канатами снова причаливает к набережной, то упавшую публику давит, как червей.
Так вот, теперь я буду одним из первых при начале погрузки. После того, как я дошёл благополучно с этим кожаным узлом до борта-лестницы парохода, погрузка началась очень скоро, и хотя я стоял одним из первых, нашлись всё-таки такие ловкачи, что погрузились раньше меня...
И вот я на заокеанском корабле на палубе. Здесь и рассмотрел себя. Руки избиты, поцарапаны, все в крови. За ухом ссадина, другое ухо оцарапано. Под разбитым носом и, видимо, на носу - кровь. А обвязанная правая кисть руки целёхонька, только вот носовой платок грязный...
Когда вышли в открытое море и немножко успокоились и приутихли, меня спросили окружающие пассажиры, кто меня так избил, исцарапал и вывалял. Пришлось объяснить. Никто, конечно, этому не удивился, так как каждый перенёс животный страх быть оставленным на берегу и беспощадно расстрелянным...
Уборной из парусов с четырьмя отверстиями в море для всех желающих опорожниться было недостаточно, очередь тут большая и нужно было ждать не меньше часа. Дамской уборной не было, так что дамам пришлось сидеть рядом с мужчинами. Скандал. Конечно, старались заходить по паре женатые, а потом по выходе холостяки или же партии дам, но это нисколько не уменьшало числа желающих. Так что ночью, спустивши штаны и перелезши через предохранительную металлическую решётку, опорожнялись в море. Экскременты, прибиваемые воздухом идущего корабля, разбивались о борт корабля, залетали в люки, что делало невозможно нестерпимым воздух. Комендант парохода… издал приказ, чтобы всех таким образом облегчающихся сбивать прикладами в море.
Окружающие меня были все военные с жёнами, детьми, из наградного отделения, то есть оттуда, где проверяли наградные листы на Георгиевские кресты и медали и тому подобное. Да вообще кругом была почти вся важная и богатая севастопольская или тыловая публика, которая в сущности-то и революции не видела и не знала, а всё в бегах была. Выдали всем по одному стакану тёплой, мутной, затхлой воды, а так хочется пить! Привязали котелок, достали морской воды и, зажмурившись, выпили по полстакана, чтобы хотя охладить горящую от жажды глотку и утолить желудок. Матушки мои! Через некоторое время появилась морская буря в желудке с прибоями и отбоями нестерпимой боли и желания опорожниться - хоть пускай в штаны. А очередь до сортира большая, хотя французские матросы и увеличили сортир на два места больше для дам с перегородкой от мужчин. Хорошо, был вечер, вернее, крепко потемнело. Я штаны долой, перемахнул через решётку; держась руками за неё и упёршись ногами в борт парохода, выпустил в море, что из живота рвалось.
Подсвечиваемый редкими электрическими лампочками и поэтому почти погружённый во мрак, пароход давал возможность так сходить в сортир, но это же давало возможность и военным, строго наблюдавшим за чистотой и порядком-гигиеной, быть беспощадными к нарушителям. И я увидел, вернее, почувствовал что-то, сразу перемахнул назад через решётку, и, застёгивая штаны, увидел у себя перед носом солдата и юнкера с винтовкой. Но привязаться они ко мне не смогли, ведь я мог приводить мои штаны в порядок. Подойдя вплотную, <они> посмотрели на меня, засмеялись. В это время подходят ещё двое – кадет и солдат. Кадет говорит им: «Вот сволочь, еле сбили - так крепко уцепился!»...
Через два дня ходи в сортир столько хочешь, очереди никакой, так как эти два ни кусочка хлеба не дали, кроме как по одному стакану той же затхлой воды, так что весь народ корабля, освободив свои желудки-животы от вывезенной русской пищи, голодает, сортиры пустуют. Выдали по полпачки папирос. Я не курю. Выменял у одного полковника с женой на табак кусок хлеба. Все эти тыловые крысы жрали тихонько украдкой ночью, а нам, фронтовикам, оставалось полоскать этой прогорклой водой желудки.
Приехали в Константинополь...
Есть хочется, ой как хочется. Вот подходит квартирмейстерский большой пароходик, приглашают разгрузить с чем-то ящики, а в вознаграждение выдадут по четыре буханки хлеба. Все кругом важные и гордые офицеры, а где уж там штатские – все адвокаты, купцы и коммерсанты, то есть народ буржуазный, едет с деньгами и заготовленной провизией или на доллары покупает каким-то образом пищу в Константинополе. Я решаюсь, голод не брат, а за мной ещё четверо молодых холостяков-офицеров. Нас провожают неодобрительные возгласы большого числа военных и их дам: дескать, пачкаете достоинство русского мундира. А мне вдобавок как донскому казаку кричат «Чига!» (это прозвище донским казакам), «демократская дрянь» и всё в этом духе.
Ну мы спустились на этот пароходик и по трапу должны снести небольшие ящики к нам же на пароход... У третьего впереди идущего меня офицера вдруг ящик вылетел в море (а нести их было от непривычки крайне неудобно: одной рукой держи на плече ящик, а другой, поднимаясь, держись за перила шатающегося трапа). Трап у меня загулял под ногами, теряю равновесие, ящик валится назад сзади меня, разбивается об приступки, и оттуда показываются запасные дула для пулемёта «Луис», которые тоже валятся в море.
Как впереди офицер, не удержавший свой ящик, так и я крайне смущены, а тут ещё выкрики и насмешки как военных, так и дам, нагнувшихся через палубу и развлекающихся спектаклем нашего горя...
Заработанный в первый раз в моей жизни хлеб, да ещё физическим трудом, для офицера, то есть военного чиновника Русской армии, был, откровенно говоря, стыдом. Но голод не брат. Взяли мы по пять приготовленных буханок хлеба, а тут нам турки ещё предложили в открытом большом деревянном ящике и галет. Так, Господи, кто же отказывается от такого добра! Вначале я нагрузил галетами полностью все мои карманы. Турки ничего не говорят, смеются, подбадривают: бери, мол, сколько хочешь. Я расхрабрился и начал набивать их за пазухи. А когда мы набили пазухи, то я раскрыл ширинку и начал и туда опускать галеты. Нагрузились так, что еле лезли по трапу. Из перегружённых карманов и пазухи, к моему глубокому сожалению, несколько галет выскочили и безвозвратно утонули в море.
Но не успели мы подняться на палубу, как сотни рук протянулись, прося хотя бы галету. В этот момент разве сможешь упрекнуть их, что они смеялись, издевались над нами, когда мы согласились на эту работу грузчиков? Конечно, нет!
Давал я вначале дамам, ребятишкам, пожилым военным и тощим молодым офицерам. И так всё раздал, что только остались галеты в мотне и две буханки хлеба, а куда девались другие три буханки хлеба – и ума не приложу: когда же могла эта благородная публика у меня их спереть? Ну, в общем, спёрли...
На следующий день меня снова подзывают к борту парохода; говорят, что хотят поговорить с донскими казаками. Ввиду того, что я один на палубе носа корабля, то ясно, что меня первого и тащат на разговоры-свидания. Подхожу, вижу катер, в нём мужчина и дама, у руля турок в феске. Дама меня спрашивает: «Вы будете донской казак?» Отвечаю: «Да!» - «Вот Вам, пожалуйста, буханка хлеба». Беру, то есть мне подбрасывают вверх, так как трап поднят; благодарю, а дама мне кричит с катера: «Вот видите, мы вас кормим, а вы нас били, евреев». Молчу: что я могу говорить в подобных случаях.
До самого приезда в Югославию… никаких особенных приключений не было, разве только то, что одна русская барышня, хорошо говорившая по-французски, дочь генерала, как-то спуталась с французской матроснёй. Вначале втихомолку, осторожно ночью пробиралась к ним, а потом расхрабрилась и непристойно раненько утром выскочила оттуда, что оскорбило благородное достоинство русской военной молодёжи. Её подкараулили… при выходе из камбуза и настреляли ей таких лещей, что она, думаю, и теперь их помнит, хотя, несомненно, теперь стала почтенной дамой. Её папаша, дрянной генералишка, который искал беспечной жизни, торгуя дочкой с матроснёй, было захорохорился немножко, но все – положительно все – группы, зная скандальное поведение его дочки, так цыкнули на него, что сразу же осадили. На другой день ни его не было уже у нашей группы, ни дочки его, ни его самовара, который он время от времени разводил угольками, в то время как мы сидели на голодном пайке. Перешёл он в другую группу; на этом эта грязная история и кончилась.
Когда проезжали возле Галлиполи, то спросили, есть ли желающие выходить на этом острове. Пароход шёл полным ходом. Да если бы и высказались желающие, не думаю, чтобы пароход свернул туда, к острову Галлиполи, куда поселили вывезенные остатки Белой армии, и там командовал свирепый полковник марковцев Кутепов...
Вот, наконец, Сербия, то есть Югославия. Простояли в порту Котарро целый день... В два часа дня сообщили, что наша группа разгрузится завтра (ведь 5000 людей на пароходе!), чтобы сложили свои вещи так, чтобы их можно было дезинфицировать. На другой день свезли нас шлюпками на берег и всю нашу группу повели купаться и дезинфицировать наши вещи. Раздевшись, завязали вещи в узелки. Я лично запихал всё в две рубашки и связал рукавами, причём туго завязывать не разрешалось, за этим смотрели. Бумаги-документы брали с собой. И голыми повели нас через коридор в бани, пошла тёпленькая вода дождём. Не успели смыть мыла, как вода похолодела и рванула холодными брызгами дождя. Но вот открылась другая дверь, куда нас попросили пройти. Это было вроде длинного коридора. Пока мы шли по нему гуськом, нас обрызгивали карболовым паром со всех сторон. Глаза заволокло; иду вслепую, пробираясь руками по стенам. Наконец, светлая комната... Воздух насыщен запахом карболки. Потихоньку руками обтираем текущую по телу воду, садимся на скамейки и ждём наши вещи из дезинфекции.
Стали передавать из открывшегося окошечка наши продезинфицированные вещи; ошибиться невозможно, так как это вещи только нашей группы. О ужас! После дезинфекции все кожаные вещи сгорели, как-то: сапоги, папаха, пояс и небольшая сумка...
На другой день выяснилось: несмотря на дезинфекцию, кое-кто сохранил вшей. Будем сидеть в этой крепости 40 дней карантина. Получаем пищу – горячую из котла – два раза в день. Люди начинают снова чесаться, а в особенности один морской полковник с женой, лежащие в углу. А плюс к этому лежим мы все на бетонном полу, на одеяле: одним крылом одеяла прикрываемся, а на другом спим. А тут ещё несёт металлическим холодом от лежащих снарядов. Прибавьте к тому, что мы в подвале, на втором этаже под землёю.
…
Ехали 24 часа, приехали часов в семь вечера... Но уже заранее знали, как идёт размещение беженцев, по предыдущим остановкам. Так сделали и с нами, как только остановился поезд. Это была маленькая станция, расположенная в небольшой деревне Бачко Градиште... Пришёл встречный представитель деревни, нашёл наш номер вагона, сверил наши имена с листом наших имён у начальника группы, рассадил нас по три и начал расквартировывать по ранее намеченным хозяевам. Мне дали квартиру у одного зажиточного серба. Войдя в дом, я увидел двух его молодых сыновей моих лет. Но вот меня проводят через дом, а потом через двор и вводят в закрытую конюшню, где стоят 4-6 лошадей, у стены – кровать, на которую наброшено сено, и рукой указывают, чтобы я на ней расположился. Я удивлён такому приёму, решительно отказываюсь, протестую, ухожу.
…
…было и немало несправедливости в среде эмиграции в Сербии. Вот пример. Один раз приходит полковник, который служит сторожем в парке...
«Слушай, - говорит, - Миша. Сегодня жена продала бриллиантовую брошку… за 45000 динаров. Конечно, сумма большая. Пойдём, обмоем эту продажу, но жене – ни гу-гу». Эти люди были очень богатые и вывезли они из России как золотом, так и золотыми деньгами и вещами немало, но обидно, что им ещё и помогали ссудой - денежной помощью от Врангелевского правительства, а таким как я - шиш. И такое место лодыря ему дали (ходить и смотреть, чтобы люди не рвали цветы, не ломали ветки и так далее), чтобы его туберкулёзная жена могла дышать хорошим лесным воздухом, как и дети. А домик их – «сторожа» - находился посредине этого парка.
Как сказано, так и сделано. Отслуживши мою службу, поехал я с ним... Всю ночь он кутил. Были в трёх-четырёх ночных ресторанах, которые ещё хлеще тех, что я видел потом в Париже. И наутро в извозчике с четырьмя скрипачами-цыганами приехали к ним, цыганам, в дом. О кошмар! Как и у всех цыган – ни кроватей, ни стульев; всё валяется на полу. Это отрезвило полковника. И мы вернулись тем же извозчиком...
Второй пример. На заседании Красного Креста, в котором я участвовал, был поставлен вопрос, дать ли швейную машину жене одного офицера с двумя детьми. Тут же одна дама из сидящих заявила, что она бы охотно взяла эту машину. В её пользу сразу же и решили, то есть дали ей швейную машину, она её продала и на полученные деньги устроила этой группе людей гулянку, на которой были все виды русской икры, голландских сыров, горы пирожных, орехи и тому подобное. Та же жена офицера с двумя детьми не смогла зарабатывать шитьём и кормить детей и безработного мужа. Скандал!
Ещё пример. Крестник короля Александра князь Волконский (если не ошибаюсь) устраивал в маленьких чайных вечеринки, приглашал туда всех более или менее знакомых офицеров и, подвыпивши, сажал собаку на стол и громогласно заявлял, что предпочитает свою собаку, чем это мерзкое общество. Вот вам пример того, кто нами командовал и кого защищали, в частности, и мы – донские казаки. Однажды этот «субчик князь» устроил где-то дебош. Сербский полицейский его за дебоширство хотел арестовать, а князь его - в ухо. И всё-таки с подмогой притащили его в Царешку кугу, то есть в Окружное управление. Он кричит: «Я князь, родня царя! Крестник короля Александра!» То, что Волконский выкрикивал, была сущая правда. А то, что он был не в царской России, он полностью забыл. И истинная правда, что его разъярённого арестовали и притащили в участок, что с Их Сиятельством никогда в жизни не происходило и привело его в бешенство, он бросился на сербских полицейских, желая их избить, но был сразу же сбит с ног и пристрелен, как бешеная собака, полицейским, которого он бил первым. Полицейского арестовали, но он сбежал из-под стражи этой же ночью… От себя прибавлю: собаке собачья честь.