А. Таняев о колчаковщине. Часть I
Из книги «Колчаковщина на Урале».
Как и всюду, по занятии Екатеринбурга чехами и сибирской народной армией на политической поверхности появляются самые разнообразные контрреволюционные организации и объединения, начиная от эсеровских и меньшевистских организаций до черносотенских, монархических союзов включительно.
Загнанные в подполье в период Советской власти, они теперь, повылезав из всех щелей, под защитой чехословацких и белогвардейских штыков необычайно быстро развертывают свою деятельность.
Наибольшую инициативу проявляют эсеры и меньшевики. На другой же день после занятия Екатеринбурга по их почину был образован комитет Народной власти. Но этому контрреволюционному образованию не пришлось долго просуществовать. Дело в том, что эсеры и меньшевики решили играть во власть без хозяина — «союзников».
[Читать далее]В простоте душевной они думали, что действительными хозяевами положения являются чехи, первые занявшие Екатеринбург. Какой же должна быть власть, рассуждали они, где фактическими хозяевами являются «братья славяне», выступившие так «бескорыстно» за восстановление законных прав Учредительного Собрания. Ясно, что власть должна быть демократической, а кому же, как не меньшевикам и эсерам подобает взяться за это высокоответственное дело.
Но печальные рыцари от демократии просчитались. Чехи были лишь наемными слугами, наемными солдатами Антанты и согласие их на организацию эсеровского Комитета Народной власти имело значение не большее, чем жест завравшегося денщика, уверяющего простодушного просителя, что его разрешение равносильно разрешению господина офицера, которому он служит и с которым якобы находится в панибратских отношениях.
По приезде в Екатеринбург (через три-четыре дня после его занятия) представителей «союзных держав» был поставлен вопрос об организации власти. Для этой цели было созвано специальное совещание, которое по существу носило характер обмена мнений между представителями Антанты, приглашенные же на совещание местные политические и военные деятели выполняли при них скромную роль консультантов. В совещании приняли участие французский консул Буаяр, английский консул Престон, глава французской военной миссии майор Гинэ, чешский представитель Рихтер, начальник гарнизона полковник Шереховский и Л. Кроль, видный уральский кадет. На совещании произошел весьма характерный для иллюстрации роли чехов случай, рассказанный Л. Кролем в своих воспоминаниях. Когда чешский представитель Рихтер набрался смелости высказаться за оставление власти в городе в руках эсеров, то «тут майор Гинэ настолько резко подчеркнул, что чехи только подсобный элемент для «союзников», а потому не должны позволять себе вести сепаратную от них политику, что Рихтер явно предпочел замолчать».
Если чехам приходилось молчать, когда их взгляды и предложения расходились с точкой зрения союзников, то, конечно, нечего и говорить о русской контрреволюции: представителям последней приходилось буквально стоять по-военному — «руки по швам» — перед своими благодетелями и ловить каждый жест и взгляд, чтобы не рассердить своего начальства и своевременно угодить ему. «Поведение полковника Шереховского (на упомянутом совещании — А. Т.), — передает тот же Л. Кроль, — показывало, что и он учитывает «союзников» как «хозяев». Действительно, достаточно было окрика Гинэ по адресу чешского представителя, чтобы Комитет Народной власти чуть ли не на следующий день приказал долго жить. Воспользовавшись возобновлением деятельности земской управы, Комитет поспешил объявить о своем самоупразднении.
По указке тех же представителей Антанты было приступлено к организации Временного Областного Правительства. Вопрос об организации самостоятельного автономного правительства на Урале возник еще задолго до падения Екатеринбурга. На территорию Урала претендовали образовавшиеся еще в конце мая после выступления чехословаков Сибирское Правительство и Самарское, где власть находилась в руках комитета членов разогнанного Учредительного Собрания (Комуч.). Не успели они еще твердо встать на ноги с помощью чехословацких штыков и «союзников», как между ними возгорелась борьба за право называться всероссийским правительством и представлять интересы страны. Комуч считал, что всероссийская власть должна по праву принадлежать ему, что же касается возникшего независимо от него Сибирского Правительства, то оно должно или совершенно прекратить свое существование, или подчиниться Комучу, как центральной власти. Исходя из этого, Самарское правительство требовало присоединения к себе освобождающейся территории Урала. Сибирское правительство решительно отвергало претензии Самары. К моменту взятия Екатеринбурга оно успело захватить часть Уфимской губернии...
Имея свою реальную силу в виде народной армии и захваченной территории, Сибирское Правительство, в свою очередь, претендовало на присоединение территории Урала к Сибири, не говоря уже о том, что не допускало и мысли о своем подчинении Самаре.
С взятием белыми Уфы (присоединившейся к Самаре) и исчезновением «пробки», отделявшей территории обоих правительств, отношения между ними еще больше обострились. Вопросы общей борьбы со столь ненавистным им большевизмом отодвигаются на задний план перед борьбой за гегемонию, вернее, кто кого скушает. В этом как нельзя ярче выявилась вся историческая обреченность, неспособность русской буржуазии подняться до защиты общих национальных интересов, как поднималась западноевропейская буржуазия в эпоху буржуазных революций. Интересы своего кармана, своего предприятия, района и области доминировали над общими интересами страны. Русская буржуазия являла яркую картину политического и экономического маразма и разложения.
В этом отношении любопытно свидетельство Л. Кроля, которого, как видного уральского политического деятеля, «сугубо обрабатывали» сибиряки, чтобы склонить на присоединение Урала к Сибири. «Они сильно упирали на то, что Сибири нет расчета сполна смешивать свои дела с делами Европейской России — последняя разорена, в то время как Сибирь почти не затронута экономически. Платиться Сибири за всю Россию нет расчета. Меня, как уральца, они тянули к себе... Соблазнить Урал совместно с Сибирью не платить за общие грехи России было идеей не лишенной остроумия».
Дело, конечно, здесь не в остроумии, а в определенном общественном явлении политического и экономического маразма и разложения класса, обреченного историей на гибель, но судорожно цепляющегося за свое былое господствующее положение. Что настроение «не платить за общие грехи России» не было только чисто сибирским явлением, видно из писания того же Кроля, который, сокрушаясь, должен был констатировать: «приходилось подогревать общественность, у которой энтузиазма в помощи армии хватало счетом на несколько дней, и которая начинала остывать по мере того, как энтузиазм все более задевал интересы кармана.
Те самые промышленники, которые находили, что большевики уже не так страшны и что с ними можно в конце концов договориться, когда им удавалось уговорить комиссара удовольствоваться 80.000 руб. вместо 100.000 «контрибуции», ахали и охали, когда им приходилось раскошеливаться на 10.000 в пользу освободившей Урал армии.
Еще и опять давать! Этого им не хотелось».
К моменту взятия чехами Екатеринбурга обострение в отношении Самарского и Сибирского правительств дошло до крайних пределов. «Сибирское Правительство, — пишет Л. Кроль, — начало облагать пошлиной вывоз хлеба, мяса и масла. Самара протестовала и грозила не давать нефти и смазочных масел. В воздухе чувствовалось начало таможенной войны, а с ней и возможно военных действий. Столкновение могло произойти и на почве овладения Горнозаводским Уралом». Что это не было только личным мнением Л. Кроля, видно из заявления ген. Иванова-Ринова, который, относясь отрицательно к образованию самостоятельного правительства Урала, должен был признать, что «наши (т. е. Сиб. Пр-ва — А. Т.) отношения с Самарой таковы, что если этого буфера (Уральского Времен. Пр-ва — А. Т.) между нами не будет, то вооруженного столкновения между нами и Комучем не избежать». «Союзники», заинтересованные в объединении контрреволюции в борьбе против большевизма, прилагали все усилия помирить враждующие стороны. Опасения столкновения на почве обладания Уралом заставили их принять решение об организации самостоятельного правительства Урала впредь до образования Всероссийского Правительства.
Необходимость принятия такого решения диктовалась еще и другой причиной. «Союзники» в то время еще не могли открыто встать в споре на ту или другую сторону, так как неизвестно было, какое правительство — Самарского или Сибирское — станет основной силой, способной вести борьбу с большевизмом. Поэтому, несмотря на большие симпатии к Сибирскому Правительству, представители «союзников» остановились на предложении дать Уралу автономное правительство. Что симпатии союзников склонялись в сторону Сибирского правительства, видно из записи Кроля речи майора Гинэ, произнесенной им на заседании Комуча 4 июля. «Мне, — говорил майор Гинэ, — очень больно было видеть над зданием Комуча красный флаг. Как военный я привык, чтобы у борющихся сторон были разные флаги, между тем и у большевиков — тоже красный флаг. Французы вообще не любят одноцветного флага: белый — парламентерский, знак сдачи; черный — знамя анархии; красный — знамя беспорядка, так дорого обошедшегося Франции. Вот в смеси цвета приятней. Так, например, очень ласкает глаз смесь белого, красного и синего или других цветов.
Союзники, разумеется, отнюдь не намерены вмешиваться во внутренние русские дела, но давать дружеские советы, они, конечно, позволяют себе. Было бы лучше красный флаг заменить другим одноцветным. Вот, например, Сибирское правительство, с которым следовало бы столковаться, имеет очень симпатичный флаг бело-зеленый».
Конечно, во всем этом длинном рассуждении о цветах флагов для представителя союзников всего меньше имело значение, что смесь белого, красного и синего цветов «ласкает глаз» и что бело-зеленый очень «симпатичный флаг». Умысел другой тут был, хозяин музыку любил. О флагах он заговорил по причинам совершенно «музыкального» свойства. Он хотел дать понять, что политика Сибирского Правительства гораздо более для «союзников» приемлема, чем политика, проводимая Комучем. Последний хотел в политической области удержаться на грани эсеровских требований… а Сибирское правительство открыто стремилось встать на путь реставрации старых дореволюционных отношений в области политической и экономической. Вот почему, по мнению майора Гинэ, Сибирское правительство имело «очень симпатичный флаг» и «с ним следовало бы столковаться».
В конце июля майору Гинэ и другим представителям Антанты еще не удалось заставить «столковаться» Комуч с Сибирским Правительством, поэтому пришлось волей-неволей встать на путь организации самостоятельного правительства Урала.
1-го августа, с благословения «союзников», приступила к работе междупартийная Комиссия по выработке платформы и организации Уральского Областного Правительства.
В комиссию вошли с решающим голосом по 2 представителя от местных партийных организаций — соц.-демократов (меньшевиков), соц.-революционеров, народных социалистов и кадетов.
Состав комиссии говорил как будто за то, что именинниками были социалистические партии — они имели 6 из 8 решающих голосов. В действительности же положение было иное. Фактическое руководство и решающее слово во всех основных вопросах, поднимавшихся в Комиссии, принадлежало представителям партии Народной свободы.
В этом отношении особенно любопытно решение комиссии и по вопросу о свободах. Социалистические партии, так много говорившие о попранных свободах и необходимости их восстановления для правильного излияния воли народа, сами же устанавливали ограничения для свободы слова и печати, мало чем отличавшиеся от тех, которые были при царском режиме. Они целиком согласились с мнением Кроля, который формулировал вопрос следующим образом: «В условиях переживаемого момента приходится жертвовать благами свободы в пользу порядка. Так, например, на публичных собраниях должен присутствовать представитель власти, который имеет право закрывать собрания». Одним словом, «прошу политики не касаться». «В отношении печати, — говорил все тот же Кроль, — также возможны ограничения, пресекающие преступную агитацию». Общая формулировка, принятая комиссией по вопросу о свободах, полностью совпадала с приведенными положениями Кроля. В ней говорилось: «Признается необходимым проведение и утверждение всех гражданских свобод при условии создания обеспечения интересов государства, гарантии немедленного пресечения всяких злоупотреблений свободами и ответственности виновных по суду».
Логическим развитием ограничения в области пользования свободами было решение повысить возрастной цене при выборах в Учредительное Собрание до 21 года. Кроме того, решено было исключить армию «совершенно от участия в выборах в Учредительное Собрание, дабы не делать ее орудием политической борьбы».
В вопросе об отношении к войне Комиссия единодушно высказалась за разрыв Брестского мира и «продолжение войны совместно с союзниками до общего мира». Иного решения, конечно, от комиссии нельзя было ожидать...
Возобновление борьбы в союзе с Антантой, ограничение в пользовании свободами, повышение избирательного ценза и исключение армии от участия в политической борьбе — таковы основные пункты политической части платформы Временного Областного Правительства Урала.
В области экономической политики платформа ставила вопрос о полной и безусловной реставрации буржуазно-капиталистических отношений. «Главной основой развития промышленных сил, — говорилось в резолюции, — должна почитаться личная инициатива, помехи для которой должны устраняться».
В заботе об интересах предпринимателей Комиссия шла так далеко, что решила, что «заводы, владельцы которых отсутствуют, но функционирование которых необходимо, принимаются государством в аренду по оценке, имеющей быть впоследствии установленной.
Заводы, ненужные государству, владельцы которых или отсутствуют или отказываются возобновить деятельность своих заводов, могут быть переданы государством в аренду частным лицам по справедливой оценке и за ответственностью государства... Во всех случаях составляются акты о состоянии предприятия и баланс его к моменту денационализации и в случае надобности Комиссией устанавливаются способы расчета между государством и владельцем».
Как мы увидим ниже, в условиях того времени это было наиболее выгодным для промышленников способом разрешения вопроса.
По вопросу о 8-ми часовом рабочем дне Комиссия приняла следующее: решение: «Сохраняется 8-ми часовой рабочий день при условии установления минимума выработки». Впоследствии министр труда Мурашов разъяснил этот пункт следующим образом: «Прежде всего рабочие должны проникнуться сознанием, что восьмичасовой рабочий день требует от них действительной, а не показной работы в течение этого времени. Если они в течение 8-ми часов будут работать дружно и старательно, то повысится производительность труда и у врагов рабочего класса не будет серьезных оснований возражать против 8-ми часового рабочего дня. Таким образом сохранение этого завоевания в значительной степени зависит от самих рабочих».
Далее Комиссия решила установление заработной платы предоставить исключительно взаимному соглашению рабочих с предпринимателями...
Что представители кадетов имели решающий голос при выработке платформы, очень хорошо видно из обсуждения земельного вопроса. На одном из заседаний, а именно 8 августа, Комиссия, в отсутствие представителей партии к-д, приняла, единогласно резолюции по земельному вопросу. Но это решение было принято без хозяина. И на другой день было решено пересмотреть его. Интересно, что изменения, принятые комиссией, были направлены в сторону защиты бывших владельцев латифундии. Как в первой, так и во второй из принятых резолюций устанавливаюсь, что земельный вопрос «во всем объеме и полноте окончательно решается Учредительным Собранием», впредь же до этого все земли «остаются в руках фактических в настоящий момент пользователей». Но отличие было в следующем. В то время как в первой резолюции устанавливалось, что «сделки купли, продажи и залоги на землю впредь до решения Государственною Всероссийской властью воспрещаются», во второй резолюции было добавлено, что Правительство «оставляет за собой право разрешения сделок для целей промышленных», т. е. для горнопромышленников, которые могли всякую сделку с землей подвести под понятие необходимой для целей промышленности.
Межпартийная Комиссия, проработав в поте лица 2 недели над выработкой платформы, закончила свою работу избранием Временного Областного Правительства Урала.
Наибольшим затруднением для Комиссии было подыскать главу Правительства — председателя Совета Министров. Комиссия остановилась на П. В. Иванове — председателе Биржевого Комитета, который, по словам Л. Кроля, был «кадетом весьма умеренного толка». Но Иванов отказался от столь лестного предложения. Как деловой коммерческий человек он видел, что вся эта игра в выработку платформы и в само правительство является пустой комедией. Комиссия, понимая, что без такого представителя во главе правительства, с последним не будут считаться ни «союзники», ни военные круги, ни Сибирское Правительство, ни чехи, ни торгово-промышленные круги (о рабочих и крестьянах никто и не думал), решительно настаивала на вхождении его во вновь образуемое Правительство. Начались переговоры. И как в старорусской легенде о призвании варягов на Русь, социалисты коленопреклоненно просили: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет — владей нами и княжь». С этой целью приглашают на заседание члена Биржевого Комитета Г. А. Олегова и ему вручают для передачи Иванову слезницу, в которой говорилось, что «его отказ может иметь значение при окончательном решении вопроса об образовании Правительства», т. е. быть или не быть Уральскому Правительству, ходить или не ходить социалистам в министрах. В грамоте на имя П. В Иванова заявлялось, что Комиссия отрицает за П. В. Ивановым «моральное право снятия кандидатуры на означенный выше пост».
Иванов еще немного поломался и решил принять пост председателя Совета Министров и в то же время пост министра торговли и промышленности.
В результате торгов правительство было намечено...
Большинство в сформированном кабинете получили представители буржуазии, а именно 4 места из 7-ми, причем в их руках оказались кроме поста председателя Совета и его заместителя все решающие области: торговля и промышленность, финансы, горное дело, юстиция и сношение с дипломатическими миссиями. Социалисты удовлетворились тремя местами, взяв в свои руки внутренние дела, земледелие и вопросы труда...
Широкие массы трудящихся… отнеслись к образованию Уральского Правительства равнодушно... На местах уже существовала действительная власть — власть военщины в лице чехов и отрядов сибирской народной армии, при поддержке которых на заводах и в деревнях водворялись законные хозяева и восстанавливались старые порядки. Появление нового правительства не могло изменить положения на местах.
Буржуазия и помещики не менее равнодушно отнеслись к этой затее. Свой взгляд на организацию власти буржуазия четко и неприкрыто, с классовой откровенностью, формулировала на объединенном съезде представителей торговли и промышленности Урала и Сибири… задолго до образования Временного Областного Правительства Урала.
В резолюции по вопросу об организации временной общегосударственной власти съезд решительно заявлял, что «уже в октябре месяце прошлого года обнаружилось, что приемы управления и устройство власти по образцу Временного Правительства бесповоротно изжиты и ни в коем случае не могут быть воскрешаемы».
«Поэтому, — говорилось в той же резолюции, — еще в период безвольного управления Временного Правительства в общественных государственно-ответственных слоях населения (т. е. среди буржуазии и помещиков — А. Т.) намечается глубокая тоска по твердому государственному порядку и управлению... вылившаяся в итоге в мнении о необходимости диктатуры».
В доказательство того, что после октябрьской революции возможна либо диктатура буржуазии, либо пролетариата, съезд с удивительной откровенностью указывал, что то же безволие и бесхарактерность Временного Правительства уже «привели низы к установлению классовой власти пролетариата, осуществляющей свою волю в актах, хотя и бессмысленных, однако, бесспорно диктаторских».
Для буржуазии, конечно, не было приемлемо то, что ей предлагали в своей декларации эсеро-меньшевистские и лево-кадетские (Кроль) болтуны из вновь образовавшегося Правительства. Правда, в своей декларации новое правительство значительно отступало от того, что было до октябрьской революции, но все же стремилось держаться той средней линии времен Керенщины, которую с такой решительностью и категоричностью забраковал июльский объединенный торгово-промышленный съезд в Омске. К тому же состав Правительства, включающий в себя хотя и ручных социалистов, но все же воскрешающий времена коалиции, не мог вызвать среди нее особенного энтузиазма.
Настойчивость, с какой межпартийная комиссия зазывала в правительство П. И. Иванова, объясняется стремлением заручиться поддержкой торгово-промышленного класса. Об этом совершенно откровенно свидетельствует Л. Кроль, который пишет, что «нужно было особенно сильно обеспечить правый фланг со стороны торгово-промышленников, все интересы которых тянули к Сибири и Сибирскому Правительству»... и П. В. Иванов «только один мог примирить торгово-промышленный класс с созданием Областного Правительства». На деле же оказалось, что и этого еще не было достаточно, чтобы примирить уральских промышленников с образованием правительства Урала. Понадобилось «веское» заявление «союзников», чтобы торгово-промышленный класс «примирился» с его созданием.
«Некоторые из представителей торгово-промышленников, — повествует Л. Кроль, — сочли нужным заглянуть к консулам и вернулись от них с недоумением, что те действительно считают полезным почему-то образование Областного Правительства».
В результате «примирение» состоялось, а вскоре и рассеялись все «недоумения».
Уральская буржуазия поняла, что Областное Правительство весьма удобная ширма для накопления сил под флагом демократии, чтобы в свое время предъявить полностью свои права на власть. Эта перспектива была тем более реальной, что в правительстве, как-никак, задавал тон свой же брат, вышедший из торгово-промышленных кругов.
Сверх того, уже с первых дней выяснилось, что созданное правительство — мертворожденное, что оно не имеет достаточных корней и поддержки ни в одном из слоев населения. Дело в том, что Уральское правительство организовалось на территории, которая была освобождена военной силой другого правительства, а именно Сибирского. А в условиях гражданской войны реальная власть находится в руках именно военной силы. Когда эта военная сила является еще к тому же армией другого Правительства, то власть Правительства, не имеющего ни одного солдата, а таким было Уральское Правительство, не могла не быть эфемерной. Военщина же Сибирских войск была не только контрреволюционной, но прямо черносотенной. При таких условиях буржуазии можно было спокойно предоставить политические подмостки для меньшевиков и эсеров, чтобы они развлекали публику, пока помещичье-буржуазная реакция будет накоплять свои силы.
Как и всюду, по занятии Екатеринбурга чехами и сибирской народной армией на политической поверхности появляются самые разнообразные контрреволюционные организации и объединения, начиная от эсеровских и меньшевистских организаций до черносотенских, монархических союзов включительно.
Загнанные в подполье в период Советской власти, они теперь, повылезав из всех щелей, под защитой чехословацких и белогвардейских штыков необычайно быстро развертывают свою деятельность.
Наибольшую инициативу проявляют эсеры и меньшевики. На другой же день после занятия Екатеринбурга по их почину был образован комитет Народной власти. Но этому контрреволюционному образованию не пришлось долго просуществовать. Дело в том, что эсеры и меньшевики решили играть во власть без хозяина — «союзников».
[Читать далее]В простоте душевной они думали, что действительными хозяевами положения являются чехи, первые занявшие Екатеринбург. Какой же должна быть власть, рассуждали они, где фактическими хозяевами являются «братья славяне», выступившие так «бескорыстно» за восстановление законных прав Учредительного Собрания. Ясно, что власть должна быть демократической, а кому же, как не меньшевикам и эсерам подобает взяться за это высокоответственное дело.
Но печальные рыцари от демократии просчитались. Чехи были лишь наемными слугами, наемными солдатами Антанты и согласие их на организацию эсеровского Комитета Народной власти имело значение не большее, чем жест завравшегося денщика, уверяющего простодушного просителя, что его разрешение равносильно разрешению господина офицера, которому он служит и с которым якобы находится в панибратских отношениях.
По приезде в Екатеринбург (через три-четыре дня после его занятия) представителей «союзных держав» был поставлен вопрос об организации власти. Для этой цели было созвано специальное совещание, которое по существу носило характер обмена мнений между представителями Антанты, приглашенные же на совещание местные политические и военные деятели выполняли при них скромную роль консультантов. В совещании приняли участие французский консул Буаяр, английский консул Престон, глава французской военной миссии майор Гинэ, чешский представитель Рихтер, начальник гарнизона полковник Шереховский и Л. Кроль, видный уральский кадет. На совещании произошел весьма характерный для иллюстрации роли чехов случай, рассказанный Л. Кролем в своих воспоминаниях. Когда чешский представитель Рихтер набрался смелости высказаться за оставление власти в городе в руках эсеров, то «тут майор Гинэ настолько резко подчеркнул, что чехи только подсобный элемент для «союзников», а потому не должны позволять себе вести сепаратную от них политику, что Рихтер явно предпочел замолчать».
Если чехам приходилось молчать, когда их взгляды и предложения расходились с точкой зрения союзников, то, конечно, нечего и говорить о русской контрреволюции: представителям последней приходилось буквально стоять по-военному — «руки по швам» — перед своими благодетелями и ловить каждый жест и взгляд, чтобы не рассердить своего начальства и своевременно угодить ему. «Поведение полковника Шереховского (на упомянутом совещании — А. Т.), — передает тот же Л. Кроль, — показывало, что и он учитывает «союзников» как «хозяев». Действительно, достаточно было окрика Гинэ по адресу чешского представителя, чтобы Комитет Народной власти чуть ли не на следующий день приказал долго жить. Воспользовавшись возобновлением деятельности земской управы, Комитет поспешил объявить о своем самоупразднении.
По указке тех же представителей Антанты было приступлено к организации Временного Областного Правительства. Вопрос об организации самостоятельного автономного правительства на Урале возник еще задолго до падения Екатеринбурга. На территорию Урала претендовали образовавшиеся еще в конце мая после выступления чехословаков Сибирское Правительство и Самарское, где власть находилась в руках комитета членов разогнанного Учредительного Собрания (Комуч.). Не успели они еще твердо встать на ноги с помощью чехословацких штыков и «союзников», как между ними возгорелась борьба за право называться всероссийским правительством и представлять интересы страны. Комуч считал, что всероссийская власть должна по праву принадлежать ему, что же касается возникшего независимо от него Сибирского Правительства, то оно должно или совершенно прекратить свое существование, или подчиниться Комучу, как центральной власти. Исходя из этого, Самарское правительство требовало присоединения к себе освобождающейся территории Урала. Сибирское правительство решительно отвергало претензии Самары. К моменту взятия Екатеринбурга оно успело захватить часть Уфимской губернии...
Имея свою реальную силу в виде народной армии и захваченной территории, Сибирское Правительство, в свою очередь, претендовало на присоединение территории Урала к Сибири, не говоря уже о том, что не допускало и мысли о своем подчинении Самаре.
С взятием белыми Уфы (присоединившейся к Самаре) и исчезновением «пробки», отделявшей территории обоих правительств, отношения между ними еще больше обострились. Вопросы общей борьбы со столь ненавистным им большевизмом отодвигаются на задний план перед борьбой за гегемонию, вернее, кто кого скушает. В этом как нельзя ярче выявилась вся историческая обреченность, неспособность русской буржуазии подняться до защиты общих национальных интересов, как поднималась западноевропейская буржуазия в эпоху буржуазных революций. Интересы своего кармана, своего предприятия, района и области доминировали над общими интересами страны. Русская буржуазия являла яркую картину политического и экономического маразма и разложения.
В этом отношении любопытно свидетельство Л. Кроля, которого, как видного уральского политического деятеля, «сугубо обрабатывали» сибиряки, чтобы склонить на присоединение Урала к Сибири. «Они сильно упирали на то, что Сибири нет расчета сполна смешивать свои дела с делами Европейской России — последняя разорена, в то время как Сибирь почти не затронута экономически. Платиться Сибири за всю Россию нет расчета. Меня, как уральца, они тянули к себе... Соблазнить Урал совместно с Сибирью не платить за общие грехи России было идеей не лишенной остроумия».
Дело, конечно, здесь не в остроумии, а в определенном общественном явлении политического и экономического маразма и разложения класса, обреченного историей на гибель, но судорожно цепляющегося за свое былое господствующее положение. Что настроение «не платить за общие грехи России» не было только чисто сибирским явлением, видно из писания того же Кроля, который, сокрушаясь, должен был констатировать: «приходилось подогревать общественность, у которой энтузиазма в помощи армии хватало счетом на несколько дней, и которая начинала остывать по мере того, как энтузиазм все более задевал интересы кармана.
Те самые промышленники, которые находили, что большевики уже не так страшны и что с ними можно в конце концов договориться, когда им удавалось уговорить комиссара удовольствоваться 80.000 руб. вместо 100.000 «контрибуции», ахали и охали, когда им приходилось раскошеливаться на 10.000 в пользу освободившей Урал армии.
Еще и опять давать! Этого им не хотелось».
К моменту взятия чехами Екатеринбурга обострение в отношении Самарского и Сибирского правительств дошло до крайних пределов. «Сибирское Правительство, — пишет Л. Кроль, — начало облагать пошлиной вывоз хлеба, мяса и масла. Самара протестовала и грозила не давать нефти и смазочных масел. В воздухе чувствовалось начало таможенной войны, а с ней и возможно военных действий. Столкновение могло произойти и на почве овладения Горнозаводским Уралом». Что это не было только личным мнением Л. Кроля, видно из заявления ген. Иванова-Ринова, который, относясь отрицательно к образованию самостоятельного правительства Урала, должен был признать, что «наши (т. е. Сиб. Пр-ва — А. Т.) отношения с Самарой таковы, что если этого буфера (Уральского Времен. Пр-ва — А. Т.) между нами не будет, то вооруженного столкновения между нами и Комучем не избежать». «Союзники», заинтересованные в объединении контрреволюции в борьбе против большевизма, прилагали все усилия помирить враждующие стороны. Опасения столкновения на почве обладания Уралом заставили их принять решение об организации самостоятельного правительства Урала впредь до образования Всероссийского Правительства.
Необходимость принятия такого решения диктовалась еще и другой причиной. «Союзники» в то время еще не могли открыто встать в споре на ту или другую сторону, так как неизвестно было, какое правительство — Самарского или Сибирское — станет основной силой, способной вести борьбу с большевизмом. Поэтому, несмотря на большие симпатии к Сибирскому Правительству, представители «союзников» остановились на предложении дать Уралу автономное правительство. Что симпатии союзников склонялись в сторону Сибирского правительства, видно из записи Кроля речи майора Гинэ, произнесенной им на заседании Комуча 4 июля. «Мне, — говорил майор Гинэ, — очень больно было видеть над зданием Комуча красный флаг. Как военный я привык, чтобы у борющихся сторон были разные флаги, между тем и у большевиков — тоже красный флаг. Французы вообще не любят одноцветного флага: белый — парламентерский, знак сдачи; черный — знамя анархии; красный — знамя беспорядка, так дорого обошедшегося Франции. Вот в смеси цвета приятней. Так, например, очень ласкает глаз смесь белого, красного и синего или других цветов.
Союзники, разумеется, отнюдь не намерены вмешиваться во внутренние русские дела, но давать дружеские советы, они, конечно, позволяют себе. Было бы лучше красный флаг заменить другим одноцветным. Вот, например, Сибирское правительство, с которым следовало бы столковаться, имеет очень симпатичный флаг бело-зеленый».
Конечно, во всем этом длинном рассуждении о цветах флагов для представителя союзников всего меньше имело значение, что смесь белого, красного и синего цветов «ласкает глаз» и что бело-зеленый очень «симпатичный флаг». Умысел другой тут был, хозяин музыку любил. О флагах он заговорил по причинам совершенно «музыкального» свойства. Он хотел дать понять, что политика Сибирского Правительства гораздо более для «союзников» приемлема, чем политика, проводимая Комучем. Последний хотел в политической области удержаться на грани эсеровских требований… а Сибирское правительство открыто стремилось встать на путь реставрации старых дореволюционных отношений в области политической и экономической. Вот почему, по мнению майора Гинэ, Сибирское правительство имело «очень симпатичный флаг» и «с ним следовало бы столковаться».
В конце июля майору Гинэ и другим представителям Антанты еще не удалось заставить «столковаться» Комуч с Сибирским Правительством, поэтому пришлось волей-неволей встать на путь организации самостоятельного правительства Урала.
1-го августа, с благословения «союзников», приступила к работе междупартийная Комиссия по выработке платформы и организации Уральского Областного Правительства.
В комиссию вошли с решающим голосом по 2 представителя от местных партийных организаций — соц.-демократов (меньшевиков), соц.-революционеров, народных социалистов и кадетов.
Состав комиссии говорил как будто за то, что именинниками были социалистические партии — они имели 6 из 8 решающих голосов. В действительности же положение было иное. Фактическое руководство и решающее слово во всех основных вопросах, поднимавшихся в Комиссии, принадлежало представителям партии Народной свободы.
В этом отношении особенно любопытно решение комиссии и по вопросу о свободах. Социалистические партии, так много говорившие о попранных свободах и необходимости их восстановления для правильного излияния воли народа, сами же устанавливали ограничения для свободы слова и печати, мало чем отличавшиеся от тех, которые были при царском режиме. Они целиком согласились с мнением Кроля, который формулировал вопрос следующим образом: «В условиях переживаемого момента приходится жертвовать благами свободы в пользу порядка. Так, например, на публичных собраниях должен присутствовать представитель власти, который имеет право закрывать собрания». Одним словом, «прошу политики не касаться». «В отношении печати, — говорил все тот же Кроль, — также возможны ограничения, пресекающие преступную агитацию». Общая формулировка, принятая комиссией по вопросу о свободах, полностью совпадала с приведенными положениями Кроля. В ней говорилось: «Признается необходимым проведение и утверждение всех гражданских свобод при условии создания обеспечения интересов государства, гарантии немедленного пресечения всяких злоупотреблений свободами и ответственности виновных по суду».
Логическим развитием ограничения в области пользования свободами было решение повысить возрастной цене при выборах в Учредительное Собрание до 21 года. Кроме того, решено было исключить армию «совершенно от участия в выборах в Учредительное Собрание, дабы не делать ее орудием политической борьбы».
В вопросе об отношении к войне Комиссия единодушно высказалась за разрыв Брестского мира и «продолжение войны совместно с союзниками до общего мира». Иного решения, конечно, от комиссии нельзя было ожидать...
Возобновление борьбы в союзе с Антантой, ограничение в пользовании свободами, повышение избирательного ценза и исключение армии от участия в политической борьбе — таковы основные пункты политической части платформы Временного Областного Правительства Урала.
В области экономической политики платформа ставила вопрос о полной и безусловной реставрации буржуазно-капиталистических отношений. «Главной основой развития промышленных сил, — говорилось в резолюции, — должна почитаться личная инициатива, помехи для которой должны устраняться».
В заботе об интересах предпринимателей Комиссия шла так далеко, что решила, что «заводы, владельцы которых отсутствуют, но функционирование которых необходимо, принимаются государством в аренду по оценке, имеющей быть впоследствии установленной.
Заводы, ненужные государству, владельцы которых или отсутствуют или отказываются возобновить деятельность своих заводов, могут быть переданы государством в аренду частным лицам по справедливой оценке и за ответственностью государства... Во всех случаях составляются акты о состоянии предприятия и баланс его к моменту денационализации и в случае надобности Комиссией устанавливаются способы расчета между государством и владельцем».
Как мы увидим ниже, в условиях того времени это было наиболее выгодным для промышленников способом разрешения вопроса.
По вопросу о 8-ми часовом рабочем дне Комиссия приняла следующее: решение: «Сохраняется 8-ми часовой рабочий день при условии установления минимума выработки». Впоследствии министр труда Мурашов разъяснил этот пункт следующим образом: «Прежде всего рабочие должны проникнуться сознанием, что восьмичасовой рабочий день требует от них действительной, а не показной работы в течение этого времени. Если они в течение 8-ми часов будут работать дружно и старательно, то повысится производительность труда и у врагов рабочего класса не будет серьезных оснований возражать против 8-ми часового рабочего дня. Таким образом сохранение этого завоевания в значительной степени зависит от самих рабочих».
Далее Комиссия решила установление заработной платы предоставить исключительно взаимному соглашению рабочих с предпринимателями...
Что представители кадетов имели решающий голос при выработке платформы, очень хорошо видно из обсуждения земельного вопроса. На одном из заседаний, а именно 8 августа, Комиссия, в отсутствие представителей партии к-д, приняла, единогласно резолюции по земельному вопросу. Но это решение было принято без хозяина. И на другой день было решено пересмотреть его. Интересно, что изменения, принятые комиссией, были направлены в сторону защиты бывших владельцев латифундии. Как в первой, так и во второй из принятых резолюций устанавливаюсь, что земельный вопрос «во всем объеме и полноте окончательно решается Учредительным Собранием», впредь же до этого все земли «остаются в руках фактических в настоящий момент пользователей». Но отличие было в следующем. В то время как в первой резолюции устанавливалось, что «сделки купли, продажи и залоги на землю впредь до решения Государственною Всероссийской властью воспрещаются», во второй резолюции было добавлено, что Правительство «оставляет за собой право разрешения сделок для целей промышленных», т. е. для горнопромышленников, которые могли всякую сделку с землей подвести под понятие необходимой для целей промышленности.
Межпартийная Комиссия, проработав в поте лица 2 недели над выработкой платформы, закончила свою работу избранием Временного Областного Правительства Урала.
Наибольшим затруднением для Комиссии было подыскать главу Правительства — председателя Совета Министров. Комиссия остановилась на П. В. Иванове — председателе Биржевого Комитета, который, по словам Л. Кроля, был «кадетом весьма умеренного толка». Но Иванов отказался от столь лестного предложения. Как деловой коммерческий человек он видел, что вся эта игра в выработку платформы и в само правительство является пустой комедией. Комиссия, понимая, что без такого представителя во главе правительства, с последним не будут считаться ни «союзники», ни военные круги, ни Сибирское Правительство, ни чехи, ни торгово-промышленные круги (о рабочих и крестьянах никто и не думал), решительно настаивала на вхождении его во вновь образуемое Правительство. Начались переговоры. И как в старорусской легенде о призвании варягов на Русь, социалисты коленопреклоненно просили: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет — владей нами и княжь». С этой целью приглашают на заседание члена Биржевого Комитета Г. А. Олегова и ему вручают для передачи Иванову слезницу, в которой говорилось, что «его отказ может иметь значение при окончательном решении вопроса об образовании Правительства», т. е. быть или не быть Уральскому Правительству, ходить или не ходить социалистам в министрах. В грамоте на имя П. В Иванова заявлялось, что Комиссия отрицает за П. В. Ивановым «моральное право снятия кандидатуры на означенный выше пост».
Иванов еще немного поломался и решил принять пост председателя Совета Министров и в то же время пост министра торговли и промышленности.
В результате торгов правительство было намечено...
Большинство в сформированном кабинете получили представители буржуазии, а именно 4 места из 7-ми, причем в их руках оказались кроме поста председателя Совета и его заместителя все решающие области: торговля и промышленность, финансы, горное дело, юстиция и сношение с дипломатическими миссиями. Социалисты удовлетворились тремя местами, взяв в свои руки внутренние дела, земледелие и вопросы труда...
Широкие массы трудящихся… отнеслись к образованию Уральского Правительства равнодушно... На местах уже существовала действительная власть — власть военщины в лице чехов и отрядов сибирской народной армии, при поддержке которых на заводах и в деревнях водворялись законные хозяева и восстанавливались старые порядки. Появление нового правительства не могло изменить положения на местах.
Буржуазия и помещики не менее равнодушно отнеслись к этой затее. Свой взгляд на организацию власти буржуазия четко и неприкрыто, с классовой откровенностью, формулировала на объединенном съезде представителей торговли и промышленности Урала и Сибири… задолго до образования Временного Областного Правительства Урала.
В резолюции по вопросу об организации временной общегосударственной власти съезд решительно заявлял, что «уже в октябре месяце прошлого года обнаружилось, что приемы управления и устройство власти по образцу Временного Правительства бесповоротно изжиты и ни в коем случае не могут быть воскрешаемы».
«Поэтому, — говорилось в той же резолюции, — еще в период безвольного управления Временного Правительства в общественных государственно-ответственных слоях населения (т. е. среди буржуазии и помещиков — А. Т.) намечается глубокая тоска по твердому государственному порядку и управлению... вылившаяся в итоге в мнении о необходимости диктатуры».
В доказательство того, что после октябрьской революции возможна либо диктатура буржуазии, либо пролетариата, съезд с удивительной откровенностью указывал, что то же безволие и бесхарактерность Временного Правительства уже «привели низы к установлению классовой власти пролетариата, осуществляющей свою волю в актах, хотя и бессмысленных, однако, бесспорно диктаторских».
Для буржуазии, конечно, не было приемлемо то, что ей предлагали в своей декларации эсеро-меньшевистские и лево-кадетские (Кроль) болтуны из вновь образовавшегося Правительства. Правда, в своей декларации новое правительство значительно отступало от того, что было до октябрьской революции, но все же стремилось держаться той средней линии времен Керенщины, которую с такой решительностью и категоричностью забраковал июльский объединенный торгово-промышленный съезд в Омске. К тому же состав Правительства, включающий в себя хотя и ручных социалистов, но все же воскрешающий времена коалиции, не мог вызвать среди нее особенного энтузиазма.
Настойчивость, с какой межпартийная комиссия зазывала в правительство П. И. Иванова, объясняется стремлением заручиться поддержкой торгово-промышленного класса. Об этом совершенно откровенно свидетельствует Л. Кроль, который пишет, что «нужно было особенно сильно обеспечить правый фланг со стороны торгово-промышленников, все интересы которых тянули к Сибири и Сибирскому Правительству»... и П. В. Иванов «только один мог примирить торгово-промышленный класс с созданием Областного Правительства». На деле же оказалось, что и этого еще не было достаточно, чтобы примирить уральских промышленников с образованием правительства Урала. Понадобилось «веское» заявление «союзников», чтобы торгово-промышленный класс «примирился» с его созданием.
«Некоторые из представителей торгово-промышленников, — повествует Л. Кроль, — сочли нужным заглянуть к консулам и вернулись от них с недоумением, что те действительно считают полезным почему-то образование Областного Правительства».
В результате «примирение» состоялось, а вскоре и рассеялись все «недоумения».
Уральская буржуазия поняла, что Областное Правительство весьма удобная ширма для накопления сил под флагом демократии, чтобы в свое время предъявить полностью свои права на власть. Эта перспектива была тем более реальной, что в правительстве, как-никак, задавал тон свой же брат, вышедший из торгово-промышленных кругов.
Сверх того, уже с первых дней выяснилось, что созданное правительство — мертворожденное, что оно не имеет достаточных корней и поддержки ни в одном из слоев населения. Дело в том, что Уральское правительство организовалось на территории, которая была освобождена военной силой другого правительства, а именно Сибирского. А в условиях гражданской войны реальная власть находится в руках именно военной силы. Когда эта военная сила является еще к тому же армией другого Правительства, то власть Правительства, не имеющего ни одного солдата, а таким было Уральское Правительство, не могла не быть эфемерной. Военщина же Сибирских войск была не только контрреволюционной, но прямо черносотенной. При таких условиях буржуазии можно было спокойно предоставить политические подмостки для меньшевиков и эсеров, чтобы они развлекали публику, пока помещичье-буржуазная реакция будет накоплять свои силы.