А. Таняев о колчаковщине. Часть II
Из книги «Колчаковщина на Урале».
Вся опереточность и фиктивность власти Уральского Правительства выявились скорее, чем можно было ожидать. Еще до образования Правительства в Екатеринбург прибывает по поручению Сибирского Правительства Гришин-Алмазов в сопровождении генерала Голицына. Представители Сибири ставят вопрос о подчинении Урала Сибирскому Правительству. Уральцы отвечают отказом. Тогда сибиряки в упор ставят вопрос: «а что вы, не имея реальных сил, сделаете, если мы не согласимся с Вами». На другой день, 11 августа, спешно прибывают представители Самары: член Учредительного Собрания Былинкин и Боголюбов, требующие подчинения Урала Комучу и на отказ уральцев подчиниться также задают вопрос: «а какие у вас реальные силы, чтобы воспрепятствовать нам взять власть».
[Читать далее]За этими угрозами вскоре последовали и действия. 13 августа Сибирское Правительство телеграммой уведомляет об утверждении им состава Правительства Урала, а генерал Голицин издает приказ о том, что «все полномочия мои, как, начальника гарнизона г. Екатеринбурга, командующего дивизией и уполномоченного по охранению общественного порядка и безопасности... остаются в силе». Для новорожденного правительства создается «нелепое» положение. В полном составе оно спешит к английскому консулу Престону с жалобой на действия Сибирского Правительства. Созывается совещание, на котором принимает участие, кроме членов Уральского правительства и Престона, французский консул, майор Гинэ, и чешский полковник Войцеховский. Представители «Союзников» успокоили министров, что «улаживание отношений Урала и Сибири они берут на себя». «Союзники» призвали своих сибирских и самарских союзников к порядку.
Однако Сибирское правительство, как и Самарское, не хотело примириться с существованием самостоятельного правительства Урала и решает добиться подчинения себе Урала «не мытьем, так катаньем». У него было достаточно для этого средств. В его руках были военная сила, транспорт, деньги, а кроме того и хлеб, в котором так нуждался Урал.
Уже 12 сентября, т. е. через 3 недели после организации Уральского правительства, П. В. Иванов с тревогой сообщал по прямому проводу Л. Кролю, находившемуся в Уфе на Государственном совещании, что «Сибирь объявила пошлину на хлеб в размере 50% при отпусках в Европейскую Россию, в том числе и на Урал» и что «таким образом и наше предварительное соглашение о взаимном беспошлинном отпуске товаров нарушается».
Мемуаристы Сибирского и Уральского Правительств хотели представить борьбу между Сибирью и Уралом, как таможенную войну: «что, мол, Сибирь не давала Уралу хлеба, Урал не давал Сибири железа». Собственно никакой таможенной войны и не было. Борьба носила более мелкий, прозаический характер, чем это хотят представить белые воспоминатели.
Об этом свидетельствует все тот же Иванов, когда он на другой день, дополняя картину, сообщал, что «Сибирский уполномоченный здесь (т. е. на Урале — А. Т.) хозяйничает независимо от нашего. Освобождаются новые районы, которые немедленно запросят хлеба, доставки же хлеба нет, наступает кризис, задерживается хлеб даже из Шадринска. Сибирский Уполномоченный открыл здесь контору и собирает полностью за них деньги, что нарушает наши финансы». Суть дела, следовательно, была не столько в том, что Сибирь установила пошлину, сколько в том, что ее уполномоченный брал полностью наличными деньгами за отпускаемый хлеб и тем сильно подрывал и без того шаткую финансовую базу Уральского Правительства. Презренный металл — вот где была зарыта собака.
В этой связи и принимал обостренный характер вопрос о территории. «Сибирь, — как сообщал Иванов Кролю, — присоединяет к себе Кыштым и уезды Шадринский, Камышловский и Ирбитский».
Временное Сибирское Правительство не довольствовалось тем, что армия, транспорт, продовольствие и вся административная власть, в лице комендатур, была в его руках, оно стремилось произвести дальнейшую кастрацию Уральского Правительства путем захвата финансов в свои руки.
В конце сентября Главное Управление финансов сообщало, что «Прав. комиссар Сибирского Правительства по Шадринскому уезду предложил Податному Инспектору Шадринского уезда исполнять только распоряжения Сибирского Правительства, а распоряжения других областных правительств (читай Уральского — А. Т.) должны исполняться только с его разрешения» и что «Сибирское Правительство в лице министра финансов Михайлова заявило, что открытие отделения Государственного Банка в Шадринске от имени Правительства Урала допущено ни в коем случае не будет».
Как видим, политика Сибирского Правительства объясняется не только великодержавной манией проглотить своего партнера по общему делу, а также и тем, что Сибирь предпочитала продавать хлеб на наличные и собирать налоги на не принадлежащей ей территории. Нужды нет, что это ставило в безвыходное положение «союзное» правительство. Важно было получить, а какими средствами и методами — это совершенно Сибирское Правительство не интересовало. В этом отношении особенно любопытен случай с увозом из Екатеринбурга Ревельского отделения Государственного Банка. Еще в 1917 году в Екатеринбург было эвакуировано Ревельское Отделение Государственного Банка в виде ценностей, документов, делопроизводства и штатов служащих во главе с управляющим отделения. С образованием временного Областного Правительства означенное отделение Гос. Банка перешло в ведение Главного Управления Финансов Урала. Между тем Сибирское Правительство отдало распоряжение вывезти Ревельское Отделение со всеми ценностями, документами и делопроизводством в Шадринск, уже оккупированный к тому времени Сибирским Правительством. «Эта эвакуация, — жаловалось Главн. Управление финансов, — сопровождалась целым рядом деталей, оскорбляющих достоинство и авторитет власти Урала, а именно, к помещению, занимаемому Ревельским Отделением, был прислан вооруженный отряд, который, заняв все входы и выходы, нагрузив имуществом отделения несколько грузовиков, доставил все имущество на вокзал к заранее приготовленным вагонам».
К этому времени Сибирское Правительство чувствовало себя на Урале, как у себя дома. Оно прихватывает в свои руки и промышленность: «Агентами Правительства Сибири, — жаловалось все то же ведомство финансов,— взята на учет вся бумага на фабриках «Ятес» и других, расположенных в окрестностях Екатеринбурга, и получение необходимого количества бумаги для нужд ведомства связано с огромными затруднениями, в последнее же время требования Главного Управления Финансов об отпуске бумаги совершенно не удовлетворяются». По-видимому, аналогичное положение создалось и для других ведомств Уральского Правительства. Получалось пикантное положение: «Бумажное» Правительство оказалось в конце концов даже без бумаги!
Что же было делать перед лицом противника, который выбивал последнюю гнилую подпорку из-под ног Уральского Правительства? Или сдаться на милость Сибири или вести с ней борьбу? Ни тот, ни другой путь не мог быть избран Уральским Правительством. Сдаться на милость перед созданием Центральной власти не было смысла, а вести борьбу не было сил. В то же время в кармане брякали последние гроши.
Наиболее толковый из всех членов правительства Л. Кроль в одном из разговоров с П. В. Ивановым заявлял со всей категоричностью: «без финансового обеспечения работать будет невозможно и бесполезно, по крайней мере я твердо стою на этой точке зрения; из ваших слов пока не вижу сколько времени рассчитывается протянуть без посторонней финансовой помощи; я предпочту уйти вовремя».
Придумывается целый ряд комбинаций получить финансовую поддержку и, наконец, останавливаются на том, чтобы обратиться за ней к Самарскому Правительству. Выбор был удачный. Между Сибирским и Самарским правительствами, как мы видели, была еще более сильная вражда — каждое из них претендовало стать «всероссийским» и стремилось «проглотить» другое, используя, несмотря на общую цель борьбы, слабость и затруднения другой стороны. Уфимское Государственное Совещание было одной из форм этой борьбы, которая окончилась компромиссом, с тем, чтобы впоследствии Сибирское Правительство, в лице Колчака, проглотило учредиловцев. Уральское Правительство хотело нажить капитал на этом противоречии. Но Самара не думала заниматься простой благотворительностью — рассуждала так же, как и Сибирское Правительство: «Правда, у нас с вами общее дело, но карман разный и если мы из своего кармана что-нибудь даем, то будьте добры встать на нашу сторону в борьбе с Сибирским Правительством», т. е. быть скушанными. Самара выдвинула 4 условия, на которых она соглашалась оказать финансовую помощь. Эти 4 условия следующие:
1. Урал признает официально верховные права Самары, тогда Самара официально признает Правительство Урала или вопрос для обеих сторон остается открытым временно.
2. В обоих случаях военные силы Областного Правительства Урала должны перейти в ведение военного ведомства Комитета Учредительного Собрания, приведение этого в исполнение Самара берет на себя.
3. Комитет посылает уполномоченного в Екатеринбург, который и имеет своих агентов в промышленном комитете, в совете финансов и в контрольной комиссии.
4. Областное Правительство Урала отказывается от самостоятельных официальных сношений с иностранными державами по вопросам политическим и государственным.
Если эти 4 пункта принимаются Уральским Правительством, то Самара с некоторой рассрочкой выдает 20 мил. руб.
Уральское Правительство отказалось на этих условиях получить финансовую помощь.
В сущности для Уральского Правительства ничего не было неприемлемого. Новым был лишь первый пункт, где говорилось о том, что Урал признает официально верховные права Самары, но так как вопрос мог по условию остаться открытым, то он ничем не связывал Уральское Правительство. Что же касается 4-го пункта, то о нем совершенно нельзя было спорить: куда тут уж до дипломатических сношений с иностранными державами — не до жиру — быть бы живым.
Но Уральскому Правительству пришлось отказаться от вторичной кастрации, хотя она по существу уже ничем не могла грозить ему.
В этом сыграло три мотива. Первый это то, что финансовая поддержка оказывалась в рассрочку. Если бы не это, то еще может быть Уральское Правительство и согласилось бы на худой конец принять выдвинутые условия. Об этом откровенно высказал Кроль в разговоре с Ивановым. «Так как, — говорил он, — рассрочку Самара просит в виду трудности сразу выдать деньги, то для меня сомнительно, чтобы она была в состоянии одна нас финансировать, ввиду того я наотрез отказался согласиться на эти условия».
Второй мотив — это рискованность «передать» военные силы, находящиеся на территории Областного Правительства, в ведение Комуча. В «уральской армии», как, между прочим, и в учредиловской, верхушка тяготела к Сибирскому Правительству. Предложение перейти в ведение Комуча вызвало бы резкий отказ со стороны командного состава, а вместе с тем могло привести к разгону самого Правительства, посмевшего сунуть свой нос, куда ему не полагалось совать.
Поэтому, сообщая на другой день, что Совет относится отрицательно к предложению Самары, Иванов упомянул и об этом мотиве, правда, в прикрытой форме, что мол-де «участие Самары в здешних военных делах вызовет нежелательные трения».
Третий мотив — это то, что как-никак, а по своему составу и направлению Уральское Правительство стояло ближе к Сибирскому Правительству, чем к Самарскому. И с точки зрения классовой оно боялось усилить позицию Самары, несмотря на подшлепники, получаемые со стороны Сибири (хоть бьет, но свой брат).
Между тем почва под Уральским Правительством все больше накалялась. В отчаянии Л. Кроль запрашивает Иванова: «Скажите, нет ли возможности продать железо и таким образом оттянуть возможность нашего ухода еще дней на 10». Как видим, срок более чем скромный.
На запрос Л. Кроля Иванов сообщает, что «можно найти миллионов на 30». Кроль ухватывается за эту «возможность» и просит Иванова, чтобы тот «немедленно» сообщил, какое железо могли бы мы предложить Самаре. Последний, однако, охлаждает пыл своего коллеги, заявляя, что «это вызовет нарекания, а, с другой стороны, и меры противодействия».
Неизвестно, сумело Уральское правительство продать железо или нет, или нашло какой-либо другой способ изыскать средства, но, во всяком случае, оно дотянуло, именно дотянуло, до момента создания т. н. Временного Всероссийского Правительства.
...
Другой организацией, где подвязались эсеры и меньшевики, были так называемые «независимые» профсоюзы. Они являлись такими же мертворожденными организациями, как и уральское областное Правительство. В отличие от последнего, они оказались в полном монопольном обладании меньшевистско-эсеровской контрреволюции.
Воспользовавшись разгромом фабрично-заводских комитетов, профсоюзов и др. пролетарских организаций, эсеры и меньшевики не замедлили выступить в роли «возродителей» профсоюзов и очищения их от разлагающего влияния большевизма.
Новоявленные «возродители» могли свободно, без помехи, заняться этим делом, так как с разгромом рабочих организаций учинялась беспощадная расправа с наиболее политически сознательной частью рабочего класса, а терроризованная военщиной рабочая масса не имела возможности воспрепятствовать захвату руководства с их стороны. К тому же новая власть не препятствовала и даже, наоборот, поощряла их усилия в этом направлении, разрешая собрания чуть ли не на другой день после занятия того или иного города или завода, когда еще действовало военное положение.
У чехов и белогвардейцев не было ни тени сомнения в своих союзниках, они полагались на их политическое благоразумие, сочувствие новой власти и безграничную ненависть к большевикам. Они могли быть совершенно спокойны, что эсеры и меньшевики приложат все усилия, чтобы профсоюзы не вышли за рамки, установленные для их деятельности новой властью.
Одним из первых актов Временного Сибирского Правительства явилось издание постановления о ликвидации «всех существующих Советов», как «ничего общего с демократическими принципами не имеющих» и вызвавших к себе «самую непримиримую ненависть всего населения». Существование профсоюзов этим постановлением допускалось, но при обязательном условии отказа их от политических задач и ограничения своей деятельности исключительно задачами экономического и профессионального характера.
Тотчас же по занятии Екатеринбурга меньшевики и эсеры ставят перед собой задачу создания нового руководящего центра профессионального движения. Они приступают к организации областного центра, вместо эвакуировавшегося в Пермь Уральского Областного Совета профсоюзов, избранного на январской областной конференции профсоюзов. Опираясь на многочисленные мелкие полупролетарские союзы и союзы служащих г. Екатеринбурга, в которых эсеры и меньшевики имели кое-какое влияние, и при поддержке новой власти в лице чешской и сибирской военщины, они созывают 29 июня, т. е. через три дня после падения Екатеринбурга, совещание представителей 11 городских союзов для организации Временного Центрального Бюро профсоюзов Урала. Из 11 профсоюзов, представленных на этом совещании, 8 были союзами служащих (союз служащих г. Екатеринбурга а уезда, областной союз профессиональных и технических организаций Урала (союз техников и инженеров), союз почтово-телеграфных служащих, фармацевтов и служащих в аптеках, земских служащих, служащих городского самоуправления, железнодорожных служащих и служащих Верх-Исетского завода) и 3 производственных союза: мельников и строителей, рабочих печатного дела и архитектурно-строительных рабочих.
Уже один перечень союзов показывает, что новоявленный центральный орган избирался… без участия основной рабочей массы Урала — металлистов и горнорабочих. Эсеры и меньшевики, кричавшие громче всех о якобы попранной большевиками профсоюзной демократии, в данном случае, совершенно не стесняясь, нарушали союзную демократию не только формально, так как из 33 представителей союзов, присутствовавших на совещании, ни один не был никем делегирован и уполномочен избирать Центральное Бюро, но и фактически — решили взять руководство в свои руки, не спросив мнения основной союзной массы — металлистов и горнорабочих...
Захватив таким упрощенным порядком руководство в профсоюзах, эсеры и меньшевики приступили к «выпрямлению» их классовой линии.
В соответствии с актом новой власти, что допускается только существование профсоюзов, не преследующих политических целей, они во всех своих выступлениях, резолюциях и постановлениях, чтобы не дать повода к сомнению в их лояльности по отношению к новой власти, неизменно подчеркивали аполитичность вновь создаваемых союзов, их нейтральность в политической борьбе отдельных партий за власть. На языке эсеров и меньшевиков это формулировалось как «независимость» профсоюзов от государственной власти.
Такое «выпрямление» классовой линии профсоюзов было на руку буржуазно-помещичьей контрреволюции, совпадало с ее стремлением ограничить влияние рабочего класса на организацию власти и ее политику...
Резолюция, принятая на первом совещании (29 июля) и впоследствии подтвержденная на совещании уполномоченных профсоюзов, больничных касс и фабрик и заводов г. Екатеринбурга… настолько ярка, что ее следует привести целиком.
В ней говорилось: «Стоя на платформе независимости профсоюзов от органов власти и не принимая во внимание партийную в них группировку, а также не предрешая вопроса о том, как эта власть сконструируется, совещание профсоюзов постановило довести до сведения… что вышеуказанные союзы рабочих и служащих… будут поддерживать лишь ту власть, которая будет твердо стоять на защите существования профессиональных союзов и их завоеваний»…
Итак, по мысли эсеро-меньшевистских союзных деятелей, для союзов совершенно безразлично какая будет власть, как она сконструируется, кто в ней будет преобладать: монархисты, кадеты или социалистические партии.
Эсеро-меньшевистские деятели, конечно, прекрасно понимали, что деятельность союзов зависит от политического направления власти, что в руках государственной власти находится сила, могущая определить те или иные границы и рамки деятельности союзов, поэтому такого рода заявление, как приведенная выше резолюция, нельзя иначе рассматривать как желание со стороны союзных руководителей заслужить доверие и благорасположение власти и обмануть рабочих, дабы отвлечь их внимание от политических вопросов.
Немного позже идея «независимости» профсоюзов получила и теоретическое обоснование в специальной резолюции…
В резолюции прежде всего устанавливалось, что «русская революция (октябрьская — А. Т.) по своим объективным условиям является не социалистической, а буржуазной» и что «максимальные даже завоевания рабочих масс в социальной области не меняют характера и сущности капиталистического строя».
Одним словом, эсеро-меньшевистские руководители предупреждали рабочих, что какие бы усилия они ни прилагали, каких бы максимальных завоеваний ни добились бы — все равно это не в состоянии поколебать капиталистического строя, так крепок и незыблем, по их мнению, был российский капитализм.
В доказательство бесплодности попыток в этом направлении в резолюции следует непосредственно ссылка на опыт Октябрьской революции. «Рабочий класс — говорилось в резолюции, — воочию убедился в полном крахе большевистских опытов поколебать капиталистические устои, который привел страну к еще большей разрухе». Отсюда логически резолюцией задачи союзов сводятся не к борьбе с реставрирующимися буржуазно-помещичьими порядками, а лишь к отстаиванию своих интересов в рамках этого, данного строя.
Вся последующая деятельность эсеро-меньшевистских руководителей и сводилась к тому, чтобы уложить профдвижение в прокрустово ложе буржуазно-помещичьей контрреволюции.
…политика эсеро-меньшевистских руководителей привела… к фактическому сотрудничеству т. н. независимых профсоюзов с буржуазно-помещичьей реакцией, к превращению их в придаток контрреволюции, а свобода профсоюзов от государственной власти на деле превращалась в свободу прикрывать молчанием расправу контрреволюционной военщины над рабочим классом и его организациями.
Вслед за занятием белой армией того или иного города или завода следовал не только разгром советов, фабрично-заводских комитетов, профсоюзов и других рабочих организаций, созданных Советской властью и партией большевиков, но и физическая расправа и истребление наиболее активной и политически сознательной части рабочего класса и терроризирование остальной массы.
Сотни и тысячи рабочих по малейшему подозрению в большевизме или сочувствии ему бросались в тюрьмы и расстреливались. Все эти расправы с рабочими сопровождались нередко публичным издевательством и применением самых зверских пыток.
Так, по сообщению «Красного Набата», после занятия Красной армией Песковского завода «было вырыто 45 трупов советских работников, которые подвергались самым жестоким пыткам. У них вырезаны уши, носы, губы, тела проколоты штыками».
На Пышминско-Ключевском руднике, который несколько раз переходил из рук в руки, было расстреляно белыми 75 рабочих, труды которых были брошены в шахты.
Не менее, если не более, жестоко расправлялись белые с рабочими и на других заводах. Достаточно сказать, что одна из шахт около Алапаевского завода была заброшена трупами расстрелянных рабочих на целых четыре сажени высоты. При занятии Боткинского завода белогвардейцами было расстреляно 42 местных рабочих. Перечень таких примеров можно увеличить во много раз.
В первую очередь расправа была направлена против тех, кто так или иначе активно участвовал при Советской власти в той или иной рабочей организации. Все члены советов, фабзавкомов, правлений союзов… арестовывались, бросались в тюрьмы с тем, чтобы через некоторое время быть расстрелянными.
Обычно расстрелы производились озверевшей офицерней без всякого суда и следствия. Так, например, член следственной комиссии Верх-Исетского завода прислал, по-видимому, на специальный запрос, в управление совета Временного Правительства Урала следующее весьма характерное по своей лаконичности сообщение о расстрелянных офицерами: «1) комиссар просвещения — большевик П. Ермаков; 2) комиссар продовольствия — большевик И. Абрамов; 3) комиссар на спичечной фабрике большевик С. Нисковских; 4) и другие, которых я по фамилии не помню, и я, член следственной комиссии, не знал, за что они расстреляны...» Если в таком упрощенном порядке производилась расправа с рабочими в таком большом городе, как Екатеринбург, то можно себе представить, что делалось в заводских поселках; там расправа носила характер увеселительной борьбы в цель, мишенью для которой был всякий рабочий, на которого достаточно было указать пальцем как на большевика.
Вся опереточность и фиктивность власти Уральского Правительства выявились скорее, чем можно было ожидать. Еще до образования Правительства в Екатеринбург прибывает по поручению Сибирского Правительства Гришин-Алмазов в сопровождении генерала Голицына. Представители Сибири ставят вопрос о подчинении Урала Сибирскому Правительству. Уральцы отвечают отказом. Тогда сибиряки в упор ставят вопрос: «а что вы, не имея реальных сил, сделаете, если мы не согласимся с Вами». На другой день, 11 августа, спешно прибывают представители Самары: член Учредительного Собрания Былинкин и Боголюбов, требующие подчинения Урала Комучу и на отказ уральцев подчиниться также задают вопрос: «а какие у вас реальные силы, чтобы воспрепятствовать нам взять власть».
[Читать далее]За этими угрозами вскоре последовали и действия. 13 августа Сибирское Правительство телеграммой уведомляет об утверждении им состава Правительства Урала, а генерал Голицин издает приказ о том, что «все полномочия мои, как, начальника гарнизона г. Екатеринбурга, командующего дивизией и уполномоченного по охранению общественного порядка и безопасности... остаются в силе». Для новорожденного правительства создается «нелепое» положение. В полном составе оно спешит к английскому консулу Престону с жалобой на действия Сибирского Правительства. Созывается совещание, на котором принимает участие, кроме членов Уральского правительства и Престона, французский консул, майор Гинэ, и чешский полковник Войцеховский. Представители «Союзников» успокоили министров, что «улаживание отношений Урала и Сибири они берут на себя». «Союзники» призвали своих сибирских и самарских союзников к порядку.
Однако Сибирское правительство, как и Самарское, не хотело примириться с существованием самостоятельного правительства Урала и решает добиться подчинения себе Урала «не мытьем, так катаньем». У него было достаточно для этого средств. В его руках были военная сила, транспорт, деньги, а кроме того и хлеб, в котором так нуждался Урал.
Уже 12 сентября, т. е. через 3 недели после организации Уральского правительства, П. В. Иванов с тревогой сообщал по прямому проводу Л. Кролю, находившемуся в Уфе на Государственном совещании, что «Сибирь объявила пошлину на хлеб в размере 50% при отпусках в Европейскую Россию, в том числе и на Урал» и что «таким образом и наше предварительное соглашение о взаимном беспошлинном отпуске товаров нарушается».
Мемуаристы Сибирского и Уральского Правительств хотели представить борьбу между Сибирью и Уралом, как таможенную войну: «что, мол, Сибирь не давала Уралу хлеба, Урал не давал Сибири железа». Собственно никакой таможенной войны и не было. Борьба носила более мелкий, прозаический характер, чем это хотят представить белые воспоминатели.
Об этом свидетельствует все тот же Иванов, когда он на другой день, дополняя картину, сообщал, что «Сибирский уполномоченный здесь (т. е. на Урале — А. Т.) хозяйничает независимо от нашего. Освобождаются новые районы, которые немедленно запросят хлеба, доставки же хлеба нет, наступает кризис, задерживается хлеб даже из Шадринска. Сибирский Уполномоченный открыл здесь контору и собирает полностью за них деньги, что нарушает наши финансы». Суть дела, следовательно, была не столько в том, что Сибирь установила пошлину, сколько в том, что ее уполномоченный брал полностью наличными деньгами за отпускаемый хлеб и тем сильно подрывал и без того шаткую финансовую базу Уральского Правительства. Презренный металл — вот где была зарыта собака.
В этой связи и принимал обостренный характер вопрос о территории. «Сибирь, — как сообщал Иванов Кролю, — присоединяет к себе Кыштым и уезды Шадринский, Камышловский и Ирбитский».
Временное Сибирское Правительство не довольствовалось тем, что армия, транспорт, продовольствие и вся административная власть, в лице комендатур, была в его руках, оно стремилось произвести дальнейшую кастрацию Уральского Правительства путем захвата финансов в свои руки.
В конце сентября Главное Управление финансов сообщало, что «Прав. комиссар Сибирского Правительства по Шадринскому уезду предложил Податному Инспектору Шадринского уезда исполнять только распоряжения Сибирского Правительства, а распоряжения других областных правительств (читай Уральского — А. Т.) должны исполняться только с его разрешения» и что «Сибирское Правительство в лице министра финансов Михайлова заявило, что открытие отделения Государственного Банка в Шадринске от имени Правительства Урала допущено ни в коем случае не будет».
Как видим, политика Сибирского Правительства объясняется не только великодержавной манией проглотить своего партнера по общему делу, а также и тем, что Сибирь предпочитала продавать хлеб на наличные и собирать налоги на не принадлежащей ей территории. Нужды нет, что это ставило в безвыходное положение «союзное» правительство. Важно было получить, а какими средствами и методами — это совершенно Сибирское Правительство не интересовало. В этом отношении особенно любопытен случай с увозом из Екатеринбурга Ревельского отделения Государственного Банка. Еще в 1917 году в Екатеринбург было эвакуировано Ревельское Отделение Государственного Банка в виде ценностей, документов, делопроизводства и штатов служащих во главе с управляющим отделения. С образованием временного Областного Правительства означенное отделение Гос. Банка перешло в ведение Главного Управления Финансов Урала. Между тем Сибирское Правительство отдало распоряжение вывезти Ревельское Отделение со всеми ценностями, документами и делопроизводством в Шадринск, уже оккупированный к тому времени Сибирским Правительством. «Эта эвакуация, — жаловалось Главн. Управление финансов, — сопровождалась целым рядом деталей, оскорбляющих достоинство и авторитет власти Урала, а именно, к помещению, занимаемому Ревельским Отделением, был прислан вооруженный отряд, который, заняв все входы и выходы, нагрузив имуществом отделения несколько грузовиков, доставил все имущество на вокзал к заранее приготовленным вагонам».
К этому времени Сибирское Правительство чувствовало себя на Урале, как у себя дома. Оно прихватывает в свои руки и промышленность: «Агентами Правительства Сибири, — жаловалось все то же ведомство финансов,— взята на учет вся бумага на фабриках «Ятес» и других, расположенных в окрестностях Екатеринбурга, и получение необходимого количества бумаги для нужд ведомства связано с огромными затруднениями, в последнее же время требования Главного Управления Финансов об отпуске бумаги совершенно не удовлетворяются». По-видимому, аналогичное положение создалось и для других ведомств Уральского Правительства. Получалось пикантное положение: «Бумажное» Правительство оказалось в конце концов даже без бумаги!
Что же было делать перед лицом противника, который выбивал последнюю гнилую подпорку из-под ног Уральского Правительства? Или сдаться на милость Сибири или вести с ней борьбу? Ни тот, ни другой путь не мог быть избран Уральским Правительством. Сдаться на милость перед созданием Центральной власти не было смысла, а вести борьбу не было сил. В то же время в кармане брякали последние гроши.
Наиболее толковый из всех членов правительства Л. Кроль в одном из разговоров с П. В. Ивановым заявлял со всей категоричностью: «без финансового обеспечения работать будет невозможно и бесполезно, по крайней мере я твердо стою на этой точке зрения; из ваших слов пока не вижу сколько времени рассчитывается протянуть без посторонней финансовой помощи; я предпочту уйти вовремя».
Придумывается целый ряд комбинаций получить финансовую поддержку и, наконец, останавливаются на том, чтобы обратиться за ней к Самарскому Правительству. Выбор был удачный. Между Сибирским и Самарским правительствами, как мы видели, была еще более сильная вражда — каждое из них претендовало стать «всероссийским» и стремилось «проглотить» другое, используя, несмотря на общую цель борьбы, слабость и затруднения другой стороны. Уфимское Государственное Совещание было одной из форм этой борьбы, которая окончилась компромиссом, с тем, чтобы впоследствии Сибирское Правительство, в лице Колчака, проглотило учредиловцев. Уральское Правительство хотело нажить капитал на этом противоречии. Но Самара не думала заниматься простой благотворительностью — рассуждала так же, как и Сибирское Правительство: «Правда, у нас с вами общее дело, но карман разный и если мы из своего кармана что-нибудь даем, то будьте добры встать на нашу сторону в борьбе с Сибирским Правительством», т. е. быть скушанными. Самара выдвинула 4 условия, на которых она соглашалась оказать финансовую помощь. Эти 4 условия следующие:
1. Урал признает официально верховные права Самары, тогда Самара официально признает Правительство Урала или вопрос для обеих сторон остается открытым временно.
2. В обоих случаях военные силы Областного Правительства Урала должны перейти в ведение военного ведомства Комитета Учредительного Собрания, приведение этого в исполнение Самара берет на себя.
3. Комитет посылает уполномоченного в Екатеринбург, который и имеет своих агентов в промышленном комитете, в совете финансов и в контрольной комиссии.
4. Областное Правительство Урала отказывается от самостоятельных официальных сношений с иностранными державами по вопросам политическим и государственным.
Если эти 4 пункта принимаются Уральским Правительством, то Самара с некоторой рассрочкой выдает 20 мил. руб.
Уральское Правительство отказалось на этих условиях получить финансовую помощь.
В сущности для Уральского Правительства ничего не было неприемлемого. Новым был лишь первый пункт, где говорилось о том, что Урал признает официально верховные права Самары, но так как вопрос мог по условию остаться открытым, то он ничем не связывал Уральское Правительство. Что же касается 4-го пункта, то о нем совершенно нельзя было спорить: куда тут уж до дипломатических сношений с иностранными державами — не до жиру — быть бы живым.
Но Уральскому Правительству пришлось отказаться от вторичной кастрации, хотя она по существу уже ничем не могла грозить ему.
В этом сыграло три мотива. Первый это то, что финансовая поддержка оказывалась в рассрочку. Если бы не это, то еще может быть Уральское Правительство и согласилось бы на худой конец принять выдвинутые условия. Об этом откровенно высказал Кроль в разговоре с Ивановым. «Так как, — говорил он, — рассрочку Самара просит в виду трудности сразу выдать деньги, то для меня сомнительно, чтобы она была в состоянии одна нас финансировать, ввиду того я наотрез отказался согласиться на эти условия».
Второй мотив — это рискованность «передать» военные силы, находящиеся на территории Областного Правительства, в ведение Комуча. В «уральской армии», как, между прочим, и в учредиловской, верхушка тяготела к Сибирскому Правительству. Предложение перейти в ведение Комуча вызвало бы резкий отказ со стороны командного состава, а вместе с тем могло привести к разгону самого Правительства, посмевшего сунуть свой нос, куда ему не полагалось совать.
Поэтому, сообщая на другой день, что Совет относится отрицательно к предложению Самары, Иванов упомянул и об этом мотиве, правда, в прикрытой форме, что мол-де «участие Самары в здешних военных делах вызовет нежелательные трения».
Третий мотив — это то, что как-никак, а по своему составу и направлению Уральское Правительство стояло ближе к Сибирскому Правительству, чем к Самарскому. И с точки зрения классовой оно боялось усилить позицию Самары, несмотря на подшлепники, получаемые со стороны Сибири (хоть бьет, но свой брат).
Между тем почва под Уральским Правительством все больше накалялась. В отчаянии Л. Кроль запрашивает Иванова: «Скажите, нет ли возможности продать железо и таким образом оттянуть возможность нашего ухода еще дней на 10». Как видим, срок более чем скромный.
На запрос Л. Кроля Иванов сообщает, что «можно найти миллионов на 30». Кроль ухватывается за эту «возможность» и просит Иванова, чтобы тот «немедленно» сообщил, какое железо могли бы мы предложить Самаре. Последний, однако, охлаждает пыл своего коллеги, заявляя, что «это вызовет нарекания, а, с другой стороны, и меры противодействия».
Неизвестно, сумело Уральское правительство продать железо или нет, или нашло какой-либо другой способ изыскать средства, но, во всяком случае, оно дотянуло, именно дотянуло, до момента создания т. н. Временного Всероссийского Правительства.
...
Другой организацией, где подвязались эсеры и меньшевики, были так называемые «независимые» профсоюзы. Они являлись такими же мертворожденными организациями, как и уральское областное Правительство. В отличие от последнего, они оказались в полном монопольном обладании меньшевистско-эсеровской контрреволюции.
Воспользовавшись разгромом фабрично-заводских комитетов, профсоюзов и др. пролетарских организаций, эсеры и меньшевики не замедлили выступить в роли «возродителей» профсоюзов и очищения их от разлагающего влияния большевизма.
Новоявленные «возродители» могли свободно, без помехи, заняться этим делом, так как с разгромом рабочих организаций учинялась беспощадная расправа с наиболее политически сознательной частью рабочего класса, а терроризованная военщиной рабочая масса не имела возможности воспрепятствовать захвату руководства с их стороны. К тому же новая власть не препятствовала и даже, наоборот, поощряла их усилия в этом направлении, разрешая собрания чуть ли не на другой день после занятия того или иного города или завода, когда еще действовало военное положение.
У чехов и белогвардейцев не было ни тени сомнения в своих союзниках, они полагались на их политическое благоразумие, сочувствие новой власти и безграничную ненависть к большевикам. Они могли быть совершенно спокойны, что эсеры и меньшевики приложат все усилия, чтобы профсоюзы не вышли за рамки, установленные для их деятельности новой властью.
Одним из первых актов Временного Сибирского Правительства явилось издание постановления о ликвидации «всех существующих Советов», как «ничего общего с демократическими принципами не имеющих» и вызвавших к себе «самую непримиримую ненависть всего населения». Существование профсоюзов этим постановлением допускалось, но при обязательном условии отказа их от политических задач и ограничения своей деятельности исключительно задачами экономического и профессионального характера.
Тотчас же по занятии Екатеринбурга меньшевики и эсеры ставят перед собой задачу создания нового руководящего центра профессионального движения. Они приступают к организации областного центра, вместо эвакуировавшегося в Пермь Уральского Областного Совета профсоюзов, избранного на январской областной конференции профсоюзов. Опираясь на многочисленные мелкие полупролетарские союзы и союзы служащих г. Екатеринбурга, в которых эсеры и меньшевики имели кое-какое влияние, и при поддержке новой власти в лице чешской и сибирской военщины, они созывают 29 июня, т. е. через три дня после падения Екатеринбурга, совещание представителей 11 городских союзов для организации Временного Центрального Бюро профсоюзов Урала. Из 11 профсоюзов, представленных на этом совещании, 8 были союзами служащих (союз служащих г. Екатеринбурга а уезда, областной союз профессиональных и технических организаций Урала (союз техников и инженеров), союз почтово-телеграфных служащих, фармацевтов и служащих в аптеках, земских служащих, служащих городского самоуправления, железнодорожных служащих и служащих Верх-Исетского завода) и 3 производственных союза: мельников и строителей, рабочих печатного дела и архитектурно-строительных рабочих.
Уже один перечень союзов показывает, что новоявленный центральный орган избирался… без участия основной рабочей массы Урала — металлистов и горнорабочих. Эсеры и меньшевики, кричавшие громче всех о якобы попранной большевиками профсоюзной демократии, в данном случае, совершенно не стесняясь, нарушали союзную демократию не только формально, так как из 33 представителей союзов, присутствовавших на совещании, ни один не был никем делегирован и уполномочен избирать Центральное Бюро, но и фактически — решили взять руководство в свои руки, не спросив мнения основной союзной массы — металлистов и горнорабочих...
Захватив таким упрощенным порядком руководство в профсоюзах, эсеры и меньшевики приступили к «выпрямлению» их классовой линии.
В соответствии с актом новой власти, что допускается только существование профсоюзов, не преследующих политических целей, они во всех своих выступлениях, резолюциях и постановлениях, чтобы не дать повода к сомнению в их лояльности по отношению к новой власти, неизменно подчеркивали аполитичность вновь создаваемых союзов, их нейтральность в политической борьбе отдельных партий за власть. На языке эсеров и меньшевиков это формулировалось как «независимость» профсоюзов от государственной власти.
Такое «выпрямление» классовой линии профсоюзов было на руку буржуазно-помещичьей контрреволюции, совпадало с ее стремлением ограничить влияние рабочего класса на организацию власти и ее политику...
Резолюция, принятая на первом совещании (29 июля) и впоследствии подтвержденная на совещании уполномоченных профсоюзов, больничных касс и фабрик и заводов г. Екатеринбурга… настолько ярка, что ее следует привести целиком.
В ней говорилось: «Стоя на платформе независимости профсоюзов от органов власти и не принимая во внимание партийную в них группировку, а также не предрешая вопроса о том, как эта власть сконструируется, совещание профсоюзов постановило довести до сведения… что вышеуказанные союзы рабочих и служащих… будут поддерживать лишь ту власть, которая будет твердо стоять на защите существования профессиональных союзов и их завоеваний»…
Итак, по мысли эсеро-меньшевистских союзных деятелей, для союзов совершенно безразлично какая будет власть, как она сконструируется, кто в ней будет преобладать: монархисты, кадеты или социалистические партии.
Эсеро-меньшевистские деятели, конечно, прекрасно понимали, что деятельность союзов зависит от политического направления власти, что в руках государственной власти находится сила, могущая определить те или иные границы и рамки деятельности союзов, поэтому такого рода заявление, как приведенная выше резолюция, нельзя иначе рассматривать как желание со стороны союзных руководителей заслужить доверие и благорасположение власти и обмануть рабочих, дабы отвлечь их внимание от политических вопросов.
Немного позже идея «независимости» профсоюзов получила и теоретическое обоснование в специальной резолюции…
В резолюции прежде всего устанавливалось, что «русская революция (октябрьская — А. Т.) по своим объективным условиям является не социалистической, а буржуазной» и что «максимальные даже завоевания рабочих масс в социальной области не меняют характера и сущности капиталистического строя».
Одним словом, эсеро-меньшевистские руководители предупреждали рабочих, что какие бы усилия они ни прилагали, каких бы максимальных завоеваний ни добились бы — все равно это не в состоянии поколебать капиталистического строя, так крепок и незыблем, по их мнению, был российский капитализм.
В доказательство бесплодности попыток в этом направлении в резолюции следует непосредственно ссылка на опыт Октябрьской революции. «Рабочий класс — говорилось в резолюции, — воочию убедился в полном крахе большевистских опытов поколебать капиталистические устои, который привел страну к еще большей разрухе». Отсюда логически резолюцией задачи союзов сводятся не к борьбе с реставрирующимися буржуазно-помещичьими порядками, а лишь к отстаиванию своих интересов в рамках этого, данного строя.
Вся последующая деятельность эсеро-меньшевистских руководителей и сводилась к тому, чтобы уложить профдвижение в прокрустово ложе буржуазно-помещичьей контрреволюции.
…политика эсеро-меньшевистских руководителей привела… к фактическому сотрудничеству т. н. независимых профсоюзов с буржуазно-помещичьей реакцией, к превращению их в придаток контрреволюции, а свобода профсоюзов от государственной власти на деле превращалась в свободу прикрывать молчанием расправу контрреволюционной военщины над рабочим классом и его организациями.
Вслед за занятием белой армией того или иного города или завода следовал не только разгром советов, фабрично-заводских комитетов, профсоюзов и других рабочих организаций, созданных Советской властью и партией большевиков, но и физическая расправа и истребление наиболее активной и политически сознательной части рабочего класса и терроризирование остальной массы.
Сотни и тысячи рабочих по малейшему подозрению в большевизме или сочувствии ему бросались в тюрьмы и расстреливались. Все эти расправы с рабочими сопровождались нередко публичным издевательством и применением самых зверских пыток.
Так, по сообщению «Красного Набата», после занятия Красной армией Песковского завода «было вырыто 45 трупов советских работников, которые подвергались самым жестоким пыткам. У них вырезаны уши, носы, губы, тела проколоты штыками».
На Пышминско-Ключевском руднике, который несколько раз переходил из рук в руки, было расстреляно белыми 75 рабочих, труды которых были брошены в шахты.
Не менее, если не более, жестоко расправлялись белые с рабочими и на других заводах. Достаточно сказать, что одна из шахт около Алапаевского завода была заброшена трупами расстрелянных рабочих на целых четыре сажени высоты. При занятии Боткинского завода белогвардейцами было расстреляно 42 местных рабочих. Перечень таких примеров можно увеличить во много раз.
В первую очередь расправа была направлена против тех, кто так или иначе активно участвовал при Советской власти в той или иной рабочей организации. Все члены советов, фабзавкомов, правлений союзов… арестовывались, бросались в тюрьмы с тем, чтобы через некоторое время быть расстрелянными.
Обычно расстрелы производились озверевшей офицерней без всякого суда и следствия. Так, например, член следственной комиссии Верх-Исетского завода прислал, по-видимому, на специальный запрос, в управление совета Временного Правительства Урала следующее весьма характерное по своей лаконичности сообщение о расстрелянных офицерами: «1) комиссар просвещения — большевик П. Ермаков; 2) комиссар продовольствия — большевик И. Абрамов; 3) комиссар на спичечной фабрике большевик С. Нисковских; 4) и другие, которых я по фамилии не помню, и я, член следственной комиссии, не знал, за что они расстреляны...» Если в таком упрощенном порядке производилась расправа с рабочими в таком большом городе, как Екатеринбург, то можно себе представить, что делалось в заводских поселках; там расправа носила характер увеселительной борьбы в цель, мишенью для которой был всякий рабочий, на которого достаточно было указать пальцем как на большевика.