А. Таняев о колчаковщине. Часть III
Из книги «Колчаковщина на Урале».
О том, каких размеров достигал террор озверевшей военщины и в каких ужасных условиях находились тысячи брошенных в тюрьмы по подозрению в большевизме или сочувствии ему, можно очень хорошо видеть из заявления-жалобы некоего, как он сам себя титулует, надворного советника, инженера технолога, Н. Балдина. Автор заявления — белогвардейски настроенный интеллигент и едва ли его можно заподозрить в пристрастии или в сгущении красок при описании создавшихся с приходом белых порядков. Попав в сумятице первых дней по недоразумению в тюрьму, как большевик, он вынужден был без прикрашивания и смягчения обрисовать творимую военщиной расправу.
[Читать далее]В своем заявлении-жалобе на имя председателя совета министров он писал следующее: «в Екатеринбурге творится что-то кошмарное, ужасное... производятся массовые аресты, якобы, существующих большевиков по единоличным доносам каждого даже малолетнего... для иллюстрации приведу краткое описание некоторых арестованных, содержавшихся при коменданте города: безграмотная старуха 60 л., на которую донесено, что она сказала «старый порядок был лучше», слепой от рождения музыкант и настройщик, обвиняемый в секретарстве у большевиков, по доносу двух мальчишек; бельгийский подданный, арестованный за какую-то неисправность в документах; офицер, бежавший от большевиков с частью своего эскадрона; я, инженер, прослуживший 20 лет на государственной службе... арестованный на почве сведения личных счетов» и т. д. и т. д.
«Число арестованных достигает 3000, содержимых в ужасных условиях в тесноте, грязи, голоде без всякой врачебной помощи». И в заключение своего заявления инж. Балдин сетует на то, что такой политикой подготовляется почва для нового восстания, для нового большевизма, что... «многие из арестованных жаждут попасть на фронт для сражения с большевиками и немцами, а их держат без всякой пользы и безвинно».
Если в озверелом опьянении от расправы с большевиками и им сочувствовавшими белогвардейцы арестовывали таких лиц, как инженеров, 60-тилетних старух, слепых музыкантов и даже офицеров по одному лишь доносу, то можно себе представить как они расправлялись с рабочими...
И это было опять-таки в таком большом городе как Екатеринбург, где меньше чем за месяц ухитрились переарестовать до 3000 человек, то что делалось в мелких, разбросанных на далеком расстоянии заводских поселках, не говоря уже о широко практиковавшихся увеселительных прогулках озверевшей от крови и вина офицерни с их «случайными» убийствами рабочих, издевательством, избиениями, изнасилованием и т. п. «спортивными» занятиями.
Как же отнеслись «независимые» профсоюзы и их руководители к террору и зверству, творимым белогвардейщиной над рабочими? Вынесли ли протест против белого террора, подняли ли свой голос возмущения против безумных издевательств? Ничего подобного! Напротив, они встали на путь сотрудничества с новой властью в этом «благом» деле.
На упомянутом совещании союзов 29 июня, несмотря на заявление одного из присутствовавших о происходящих «эксцессах по отношению к членам профсоюзов», вопрос о терроре был обойден молчанием. На втором совещании, состоявшемся 4 августа, этот вопрос был все же поставлен, т. к. его уже нельзя было обойти молчанием.
Эсеро-меньшевистские руководители постарались подойти к вопросу «практически». Первым долгом, чтобы их не заподозрили в сочувствии большевизму, они в резолюцию об отношении к террору внесли пункт о том, что «независимые» профсоюзы отмежевываются от большевизма.
Всех арестованных, по их мнению, требовалось разбить на три группы: большевиков, сочувствующих им и остальную массу. Первые две категории («лица, которые не хотят или мешают работать при настоящей власти») должны арестовываться, а третья — освобождаться... Для сортировки арестованных по этой номенклатуре «избрание решило «ходатайствовать, чтобы в военно-следственной комиссии принимали участие представители профессиональных союзов».
Смысл постановления до прозрачности ясен. «Мы, — говорили представители независимых профсоюзов, — не возражаем против учиняемой вами расправы над большевиками, мы признаем законность их арестов и расстрелов, только считаем, что вы, милые друзья, несколько перебарщиваете в своем усердии по искоренению большевизма и сгоряча прихватываете и наших «товарищей». Чтобы помочь вам разобраться, кто подлежит аресту, — просим допустить нас приложить руки к вашей высоко-полезной работе по установлению порядка и умиротворения рабочего класса»...
На собрании 11 августа был заслушан доклад Ерухманова, уже официально выступавшего как член военно-следственной комиссии. В докладе говорилось, что «положение арестованных отвратительное, но по объективным причинам не достает средств на их содержание. Среди арестованных есть много невиновных, но очень трудно определить это». На этом и закончилось краткое сообщение. Собрание ограничилось принятием доклада к сведению.
Может быть, все же профсоюзы своими вхождениями добились смягчения террора? Из газетного отчета не видно. Может быть, репортер поскупился на строчки и не передал в газетной заметке достигнутых результатов? По-видимому, однако, ему нечего было сказать больше, того, что он написал.
С вхождением представителей ЦБ в военно-следственную комиссию не только не уменьшилось количество арестов, напротив, количество их значительно увеличилось. В уже цитированном нами заявлении инж. Балдина мы читаем весьма любопытное в этом отношении утверждение, что «с назначением дней 10 тому назад новой следственной комиссии и нового коменданта города начались массовые аресты якобы существующих большевиков по единоличным доносам каждого, даже малолетнего», т. е. как раз после того, как эсеро-меньшевистские союзные деятели вошли в «контакт» с военно-следственной комиссией...
В последующей своей деятельности ЦБ неизменно держалось взятого курса в отношении белого террора.
Так, например, на одном из заседаний ЦБ.. обсуждался вопрос о посылке инструктора в Н. Тагил в связи с занятием его белой армией. Было принято следующее замечательно мудрое решение: «Выждать недели две для успокоения тагильцев после переворота, после чего послать туда своего инструктора».
Что значит слово «успокоение», из предыдущего не трудно догадаться. Белогвардейщине «давалось» две недели срока, чтобы спокойно, не спеша, подготовить почву для союзных «возродителей». Или вот еще не менее яркий пример из этой области. «Горный Край» сообщал, что на ст. Хромпик Пермской жел. дор. вскоре после занятия ее народной армией… «арестовано 208 рабочих Штамповочного завода «Железняк». Арестованные уже три месяца просидели и до сих пор разбора их дела не было». Как же реагировало на этот вопиющий случай ЦБ? В той же заметке сообщалось, что Обл. Ц. Бюро Профсоюзов Урала возбудило ходатайство перед комендантом города Екатеринбурга и военным прокурором чеховойск о переводе их в г. Екатеринбург. В ходатайстве бюро отказано ввиду переполнения тюрем города.
Как видим, самое большое, на что решалось ЦБ, это ходатайствовать о переводе арестованных рабочих из одной тюрьмы в другую, несколько более благоустроенную.
Не преувеличивая можно сказать, что политика сотрудничества с военно-следственной комиссией, попустительство и моральное одобрение со стороны руководителей «независимых» профсоюзов и расправы над рабочим классом в значительной мере способствовала усилению белого террора, т. к. окончательно развязывала руки военщине.
Не менее преступная политика проводилась «независимыми» союзами и в отношении наступления предпринимателей.
Наступление предпринимателей было составной частью общей расправы военщины над активной политически сознательной частью рабочего класса. Под прикрытием наступающей военщины предприниматели расправлялись с неугодными по тем или иным причинам рабочими. Достаточно было сообщения, что тот или иной рабочий активно или вообще когда-либо выступал в защиту экономических профессиональных интересов, чтобы он при вступлении хозяев в свои права был уволен. Для предпринимателей было мало разгрома политических, профессиональных и других рабочих организаций, они стремились провести в рабочей массе такую чистку, которая вытравила бы все, что может быть сознательным, бродильным элементом в рабочем классе.
Нужно сказать, что массовое увольнение рабочих и служащих под видом обвинения в большевизме проводилось предпринимателями не только как месть рабочим, но и как очень выгодная коммерческая операция. При вступлении в свои права на заводах хозяевам очень трудно было из-за отсутствия достаточных оборотных средств и при наличии продовольственных, транспортных, топливных и т. п. затруднений поддержать работу предприятий в прежнем размере, не говоря уже о том, чтобы помышлять об расширении производства. К этому же близость фронта, быстрая смена «счастья», столько характерная черта всякой гражданской войны, удерживали их от вложения своих средств, а тем более от расширения производства…
В результате после занятия белыми того или иного завода одни из них закрывались, а другие сокращали свое производство.
Встал вопрос о расчете с рабочими. Предприниматели, естественно, стремились как можно дешевле отделаться от излишних рабочих. Расправа с т. н. большевистскими элементами в рабочем классе была очень благоприятным поводом не платить рабочим причитающегося им заработка или выходного пособия. Военщина шла навстречу предпринимателям в этом вопросе. При занятии завода или города обычно издавались приказы об увольнении с предприятий всех рабочих, так или иначе замеченных в большевизме. Пользуясь этими приказами, предприниматели увольняли всех неугодных по тем или иным причинам рабочих, а также производили под этим предлогом всякого рода сокращения.
Ссылка на соответствующий приказ военной власти при увольнении была своего рода волчьим билетом. Достаточно было этой мотивировки, чтобы рабочий, как правило, в этот же день или на другой попадал в следственную комиссию или арестовывался комендатурой.
А какой может быть разговор с «изменником» родины, если он хочет получить при увольнении причитавшийся ему заработок или выходное пособие. Существовал лишь один разговор - выталкивание в шею с угрозой сообщить в следственную комиссию или комендатуру, если рабочий по какому-либо счастливому случаю еще не был арестован. Да и сами такие «счастливчики» старались не попадаться на глаза администрации и напоминать ей о своем существовании, а найти работу где-нибудь на стороне или перебиться в своем хозяйстве.
Увольнение рабочих и служащих приняло настолько массовый характер, что даже Екатеринбургская городская комиссия по охране труда набралась смелости: «Обратиться через городскую думу к министру труда Уральского Временного Правительства с указанием, что к ней поступают многочисленные заявления от рабочих и служащих различных учреждений о массовых увольнениях со службы на основании распространенного толкования приказа г. Начальника Гарнизона за № 16 и просит принять меры к устранению злоупотреблений и наискорейшей организации примирительных мер».
Нередки были случаи, когда военные власти сами приходили на помощь администрации и производили увольнения. Так было на Арамильской фабрике, в Невьянском и др. заводах.
Предприниматели не довольствовались только таким оздоровлением «моральной атмосферы» на своих предприятиях. Они не довольствовались тем, что рабочая масса, терроризуемая военщиной, была деморализована и не помышляла о каком-либо протесте против учиняемой над ней расправы. На заводах был введен автоматический старый, дореволюционный режим полного произвола администрации. В широких размерах стало практиковаться увольнение или наложение штрафа за малую производительность, за брак, за опоздание, за не вовремя снятый картуз при встрече с администрацией, за всякое оброненное слово недовольства и т. д.
В целях все того же «морального оздоровления»… издается специальная инструкция, утвержденная Временным Уральским Правительством. Ею санкционировались все порядки, сложившиеся на заводах после занятия их белыми.
В инструкции говорилось, что все предприятия управляются единолично, рабочий контроль хозяйственного, технического, финансового и административного характера не допускается, а органы, образованные для сего Советской властью, профессиональными союзами, цеховыми комитетами и пр. упраздняются; право приема и увольнения рабочих и служащих принадлежит исключительно администрации… сдельные работы обязательны, причем при переходе на сдельные работы поденный заработок не гарантируется и т д. и т. п.
Наряду с этим на заводах производится снижение заработной платы. Значительно снижается заработная плата рабочим Верх-Исетского завода, Вознесенского, Асбестового рудника, фабрики бр. Макаровых и др. Предприниматели Екатеринбургских типографий с той же целью заявили о расторжении тарифного договора, заключенного еще при Советской власти, как невыгодного для них. По тем же мотивам был расторгнут тарифный договор предпринимателями с рабочими союза иглы г. Екатеринбурга. Управление Сергинско-Уфалейскнх заводов сбавляет расценки труда и вводит оплату предметами продовольствия.
На кожевенном заводе Белоусова (Екатеринбург) с 1 сентября рабочим не стали выплачивать 20% прибавки, утвержденные до прихода белых Обл. Советом профсоюзов и т. д.
Что же делали руководители независимых профсоюзов перед лицом этого организованного наступления предпринимателей? Протестовали, боролись против очевидного похода предпринимателей? Нет.
Они вели более пассивную политику, чем в вопросе о терроре. Правда, в революции, принятой на собрании уполномоченных профсоюзов, больничных и страховых касс 11 августа, говорилось, что «атака со стороны буржуазии уже началась по всему фронту» и было постановлено «немедленно привести все профессиональные союзы рабочих на Урале в боевую готовность».
Собранием также было предложено ЦБ принять меры к обузданию предпринимателей, которые… увольняют массами служащих и рабочих.
Но все эти решения были пустыми словами. ЦБ так и не удосужилось не только принять меры, но и выступить с протестом против массовых увольнений. Восстановление на заводах сентябрьским циркуляром Промышленного Комитета старых дореволюционных порядков также молчаливо было обойдено ЦБ, хотя ряд пунктов стояли в противоречии с принятыми им же самим резолюциями...
Эсеро-меньшевистские союзные деятели занимали в развернувшейся перед: их глазами борьбе позицию постороннего наблюдателя. В этом отношении чрезвычайно характерной является переписка между ЦБ и Главным управлением труда по вопросу о ставках. Последнее сообщало ЦБ 16 октября, что к нему обращаются профсоюзы с заявлениями, что выработанные ими тарифные ставки давно посланы на утверждение ЦБ, но до сих пор не получили утверждения. В деликатной форме предупреждая ЦБ о могущих возникнуть в связи с этим конфликтах, главное управление труда просило сообщить ему, какой ответ оно должно давать обращающимся к нему с заявлениями профсоюзам.
Это письмо явилось для ЦБ такой же неожиданностью, как для спокойно ушедшего в созерцание борьбы зрителя — предложение принять участие в самой борьбе. Как зритель, озадаченный таким приглашением, огрызается по адресу того, кто мешает ему спокойно оставаться зрителем и хочет втянуть его в развернувшуюся борьбу, так и ЦБ, озадаченное тем, что нарушают его покой, ответило с явной раздражительностью: «утверждение ставок производилось только при большевиках, теперь же этого утверждения ЦБ не производится. Для ЦБ ставки доставляются лишь для осведомления и просмотра... Металлистам Березовского завода сообщалось об этом не раз, но дух опеки в них скоро не изживается. Необходимо дать им возможность убедиться на опыте».
Коротко и ясно. Мы осведомляемся и просматриваем документы, относящиеся к борьбе вокруг заработной платы, но совершенно не желаем ввязываться в эту «историю», пусть сами убедятся на опыте, какое благотворное влияние на исход борьбы оказывает отсутствие «опеки», т. е. сиречь помощи со стороны своих руководящих органов.
На все заявления и сообщения с места о незаконных увольнениях, снижении заработной платы, расторжении тарифных договоров и т. д. ЦБ реагировало стереотипной формулировкой — «принять к сведению» или другой, похожей на отмахивание человека от назойливо пристающей к нему мухи...
В редких случаях ЦБ решалось непосредственно вмешаться в события или конфликты. Характерно, что в таких случаях ЦБ мотивировало свою позицию государственными интересами, интересами общества, а не интересами рабочих и служащих. Очень ярким в этом отношении случаем является решение ЦБ в связи с предполагавшейся реквизицией помещений кино, столовых и кафе, что грозило безработицей 300 членам союза оркестрантов. Любопытно, что отрицательное отношение к закрытию кино, кафе, столовых мотивировалось необходимостью их для публики и господ офицеров, а не для того, чтобы не лишить заработка оркестрантов. Вот это постановление: «Ходатайствовать перед властями об оставлении двух кинематографов, имеющих кафе и столовые, необходимых для публики и офицерского состава». Так пеклось ЦБ об интересах публики, посещающей кафе, и развлекающихся господах офицерах!
Не преувеличивая можно сказать, что вся политика ЦБ сводилась к оставлению рабочих масс один на один с буржуазно-помещичьей реакцией, к нежеланию оказать непосредственную помощь рабочим в этой борьбе.
Несмотря на всю умеренность, лакейскую услужливость и лояльность ЦБ, буржуазия очень скоро стала явно тяготиться даже такого рода рабочими организациями, как «независимые профсоюзы». И это тем сильнее ощущалось буржуазией, чем более крепким чувствовала она свое положение...
Арест директории и приход к власти адм. Колчака был сигналом, что всякие разговоры с эсеро-меньшевистскими союзами можно прекратить и дать их руководителям пинок ногой в соответствующее для этого случая место.
О том, каких размеров достигал террор озверевшей военщины и в каких ужасных условиях находились тысячи брошенных в тюрьмы по подозрению в большевизме или сочувствии ему, можно очень хорошо видеть из заявления-жалобы некоего, как он сам себя титулует, надворного советника, инженера технолога, Н. Балдина. Автор заявления — белогвардейски настроенный интеллигент и едва ли его можно заподозрить в пристрастии или в сгущении красок при описании создавшихся с приходом белых порядков. Попав в сумятице первых дней по недоразумению в тюрьму, как большевик, он вынужден был без прикрашивания и смягчения обрисовать творимую военщиной расправу.
[Читать далее]В своем заявлении-жалобе на имя председателя совета министров он писал следующее: «в Екатеринбурге творится что-то кошмарное, ужасное... производятся массовые аресты, якобы, существующих большевиков по единоличным доносам каждого даже малолетнего... для иллюстрации приведу краткое описание некоторых арестованных, содержавшихся при коменданте города: безграмотная старуха 60 л., на которую донесено, что она сказала «старый порядок был лучше», слепой от рождения музыкант и настройщик, обвиняемый в секретарстве у большевиков, по доносу двух мальчишек; бельгийский подданный, арестованный за какую-то неисправность в документах; офицер, бежавший от большевиков с частью своего эскадрона; я, инженер, прослуживший 20 лет на государственной службе... арестованный на почве сведения личных счетов» и т. д. и т. д.
«Число арестованных достигает 3000, содержимых в ужасных условиях в тесноте, грязи, голоде без всякой врачебной помощи». И в заключение своего заявления инж. Балдин сетует на то, что такой политикой подготовляется почва для нового восстания, для нового большевизма, что... «многие из арестованных жаждут попасть на фронт для сражения с большевиками и немцами, а их держат без всякой пользы и безвинно».
Если в озверелом опьянении от расправы с большевиками и им сочувствовавшими белогвардейцы арестовывали таких лиц, как инженеров, 60-тилетних старух, слепых музыкантов и даже офицеров по одному лишь доносу, то можно себе представить как они расправлялись с рабочими...
И это было опять-таки в таком большом городе как Екатеринбург, где меньше чем за месяц ухитрились переарестовать до 3000 человек, то что делалось в мелких, разбросанных на далеком расстоянии заводских поселках, не говоря уже о широко практиковавшихся увеселительных прогулках озверевшей от крови и вина офицерни с их «случайными» убийствами рабочих, издевательством, избиениями, изнасилованием и т. п. «спортивными» занятиями.
Как же отнеслись «независимые» профсоюзы и их руководители к террору и зверству, творимым белогвардейщиной над рабочими? Вынесли ли протест против белого террора, подняли ли свой голос возмущения против безумных издевательств? Ничего подобного! Напротив, они встали на путь сотрудничества с новой властью в этом «благом» деле.
На упомянутом совещании союзов 29 июня, несмотря на заявление одного из присутствовавших о происходящих «эксцессах по отношению к членам профсоюзов», вопрос о терроре был обойден молчанием. На втором совещании, состоявшемся 4 августа, этот вопрос был все же поставлен, т. к. его уже нельзя было обойти молчанием.
Эсеро-меньшевистские руководители постарались подойти к вопросу «практически». Первым долгом, чтобы их не заподозрили в сочувствии большевизму, они в резолюцию об отношении к террору внесли пункт о том, что «независимые» профсоюзы отмежевываются от большевизма.
Всех арестованных, по их мнению, требовалось разбить на три группы: большевиков, сочувствующих им и остальную массу. Первые две категории («лица, которые не хотят или мешают работать при настоящей власти») должны арестовываться, а третья — освобождаться... Для сортировки арестованных по этой номенклатуре «избрание решило «ходатайствовать, чтобы в военно-следственной комиссии принимали участие представители профессиональных союзов».
Смысл постановления до прозрачности ясен. «Мы, — говорили представители независимых профсоюзов, — не возражаем против учиняемой вами расправы над большевиками, мы признаем законность их арестов и расстрелов, только считаем, что вы, милые друзья, несколько перебарщиваете в своем усердии по искоренению большевизма и сгоряча прихватываете и наших «товарищей». Чтобы помочь вам разобраться, кто подлежит аресту, — просим допустить нас приложить руки к вашей высоко-полезной работе по установлению порядка и умиротворения рабочего класса»...
На собрании 11 августа был заслушан доклад Ерухманова, уже официально выступавшего как член военно-следственной комиссии. В докладе говорилось, что «положение арестованных отвратительное, но по объективным причинам не достает средств на их содержание. Среди арестованных есть много невиновных, но очень трудно определить это». На этом и закончилось краткое сообщение. Собрание ограничилось принятием доклада к сведению.
Может быть, все же профсоюзы своими вхождениями добились смягчения террора? Из газетного отчета не видно. Может быть, репортер поскупился на строчки и не передал в газетной заметке достигнутых результатов? По-видимому, однако, ему нечего было сказать больше, того, что он написал.
С вхождением представителей ЦБ в военно-следственную комиссию не только не уменьшилось количество арестов, напротив, количество их значительно увеличилось. В уже цитированном нами заявлении инж. Балдина мы читаем весьма любопытное в этом отношении утверждение, что «с назначением дней 10 тому назад новой следственной комиссии и нового коменданта города начались массовые аресты якобы существующих большевиков по единоличным доносам каждого, даже малолетнего», т. е. как раз после того, как эсеро-меньшевистские союзные деятели вошли в «контакт» с военно-следственной комиссией...
В последующей своей деятельности ЦБ неизменно держалось взятого курса в отношении белого террора.
Так, например, на одном из заседаний ЦБ.. обсуждался вопрос о посылке инструктора в Н. Тагил в связи с занятием его белой армией. Было принято следующее замечательно мудрое решение: «Выждать недели две для успокоения тагильцев после переворота, после чего послать туда своего инструктора».
Что значит слово «успокоение», из предыдущего не трудно догадаться. Белогвардейщине «давалось» две недели срока, чтобы спокойно, не спеша, подготовить почву для союзных «возродителей». Или вот еще не менее яркий пример из этой области. «Горный Край» сообщал, что на ст. Хромпик Пермской жел. дор. вскоре после занятия ее народной армией… «арестовано 208 рабочих Штамповочного завода «Железняк». Арестованные уже три месяца просидели и до сих пор разбора их дела не было». Как же реагировало на этот вопиющий случай ЦБ? В той же заметке сообщалось, что Обл. Ц. Бюро Профсоюзов Урала возбудило ходатайство перед комендантом города Екатеринбурга и военным прокурором чеховойск о переводе их в г. Екатеринбург. В ходатайстве бюро отказано ввиду переполнения тюрем города.
Как видим, самое большое, на что решалось ЦБ, это ходатайствовать о переводе арестованных рабочих из одной тюрьмы в другую, несколько более благоустроенную.
Не преувеличивая можно сказать, что политика сотрудничества с военно-следственной комиссией, попустительство и моральное одобрение со стороны руководителей «независимых» профсоюзов и расправы над рабочим классом в значительной мере способствовала усилению белого террора, т. к. окончательно развязывала руки военщине.
Не менее преступная политика проводилась «независимыми» союзами и в отношении наступления предпринимателей.
Наступление предпринимателей было составной частью общей расправы военщины над активной политически сознательной частью рабочего класса. Под прикрытием наступающей военщины предприниматели расправлялись с неугодными по тем или иным причинам рабочими. Достаточно было сообщения, что тот или иной рабочий активно или вообще когда-либо выступал в защиту экономических профессиональных интересов, чтобы он при вступлении хозяев в свои права был уволен. Для предпринимателей было мало разгрома политических, профессиональных и других рабочих организаций, они стремились провести в рабочей массе такую чистку, которая вытравила бы все, что может быть сознательным, бродильным элементом в рабочем классе.
Нужно сказать, что массовое увольнение рабочих и служащих под видом обвинения в большевизме проводилось предпринимателями не только как месть рабочим, но и как очень выгодная коммерческая операция. При вступлении в свои права на заводах хозяевам очень трудно было из-за отсутствия достаточных оборотных средств и при наличии продовольственных, транспортных, топливных и т. п. затруднений поддержать работу предприятий в прежнем размере, не говоря уже о том, чтобы помышлять об расширении производства. К этому же близость фронта, быстрая смена «счастья», столько характерная черта всякой гражданской войны, удерживали их от вложения своих средств, а тем более от расширения производства…
В результате после занятия белыми того или иного завода одни из них закрывались, а другие сокращали свое производство.
Встал вопрос о расчете с рабочими. Предприниматели, естественно, стремились как можно дешевле отделаться от излишних рабочих. Расправа с т. н. большевистскими элементами в рабочем классе была очень благоприятным поводом не платить рабочим причитающегося им заработка или выходного пособия. Военщина шла навстречу предпринимателям в этом вопросе. При занятии завода или города обычно издавались приказы об увольнении с предприятий всех рабочих, так или иначе замеченных в большевизме. Пользуясь этими приказами, предприниматели увольняли всех неугодных по тем или иным причинам рабочих, а также производили под этим предлогом всякого рода сокращения.
Ссылка на соответствующий приказ военной власти при увольнении была своего рода волчьим билетом. Достаточно было этой мотивировки, чтобы рабочий, как правило, в этот же день или на другой попадал в следственную комиссию или арестовывался комендатурой.
А какой может быть разговор с «изменником» родины, если он хочет получить при увольнении причитавшийся ему заработок или выходное пособие. Существовал лишь один разговор - выталкивание в шею с угрозой сообщить в следственную комиссию или комендатуру, если рабочий по какому-либо счастливому случаю еще не был арестован. Да и сами такие «счастливчики» старались не попадаться на глаза администрации и напоминать ей о своем существовании, а найти работу где-нибудь на стороне или перебиться в своем хозяйстве.
Увольнение рабочих и служащих приняло настолько массовый характер, что даже Екатеринбургская городская комиссия по охране труда набралась смелости: «Обратиться через городскую думу к министру труда Уральского Временного Правительства с указанием, что к ней поступают многочисленные заявления от рабочих и служащих различных учреждений о массовых увольнениях со службы на основании распространенного толкования приказа г. Начальника Гарнизона за № 16 и просит принять меры к устранению злоупотреблений и наискорейшей организации примирительных мер».
Нередки были случаи, когда военные власти сами приходили на помощь администрации и производили увольнения. Так было на Арамильской фабрике, в Невьянском и др. заводах.
Предприниматели не довольствовались только таким оздоровлением «моральной атмосферы» на своих предприятиях. Они не довольствовались тем, что рабочая масса, терроризуемая военщиной, была деморализована и не помышляла о каком-либо протесте против учиняемой над ней расправы. На заводах был введен автоматический старый, дореволюционный режим полного произвола администрации. В широких размерах стало практиковаться увольнение или наложение штрафа за малую производительность, за брак, за опоздание, за не вовремя снятый картуз при встрече с администрацией, за всякое оброненное слово недовольства и т. д.
В целях все того же «морального оздоровления»… издается специальная инструкция, утвержденная Временным Уральским Правительством. Ею санкционировались все порядки, сложившиеся на заводах после занятия их белыми.
В инструкции говорилось, что все предприятия управляются единолично, рабочий контроль хозяйственного, технического, финансового и административного характера не допускается, а органы, образованные для сего Советской властью, профессиональными союзами, цеховыми комитетами и пр. упраздняются; право приема и увольнения рабочих и служащих принадлежит исключительно администрации… сдельные работы обязательны, причем при переходе на сдельные работы поденный заработок не гарантируется и т д. и т. п.
Наряду с этим на заводах производится снижение заработной платы. Значительно снижается заработная плата рабочим Верх-Исетского завода, Вознесенского, Асбестового рудника, фабрики бр. Макаровых и др. Предприниматели Екатеринбургских типографий с той же целью заявили о расторжении тарифного договора, заключенного еще при Советской власти, как невыгодного для них. По тем же мотивам был расторгнут тарифный договор предпринимателями с рабочими союза иглы г. Екатеринбурга. Управление Сергинско-Уфалейскнх заводов сбавляет расценки труда и вводит оплату предметами продовольствия.
На кожевенном заводе Белоусова (Екатеринбург) с 1 сентября рабочим не стали выплачивать 20% прибавки, утвержденные до прихода белых Обл. Советом профсоюзов и т. д.
Что же делали руководители независимых профсоюзов перед лицом этого организованного наступления предпринимателей? Протестовали, боролись против очевидного похода предпринимателей? Нет.
Они вели более пассивную политику, чем в вопросе о терроре. Правда, в революции, принятой на собрании уполномоченных профсоюзов, больничных и страховых касс 11 августа, говорилось, что «атака со стороны буржуазии уже началась по всему фронту» и было постановлено «немедленно привести все профессиональные союзы рабочих на Урале в боевую готовность».
Собранием также было предложено ЦБ принять меры к обузданию предпринимателей, которые… увольняют массами служащих и рабочих.
Но все эти решения были пустыми словами. ЦБ так и не удосужилось не только принять меры, но и выступить с протестом против массовых увольнений. Восстановление на заводах сентябрьским циркуляром Промышленного Комитета старых дореволюционных порядков также молчаливо было обойдено ЦБ, хотя ряд пунктов стояли в противоречии с принятыми им же самим резолюциями...
Эсеро-меньшевистские союзные деятели занимали в развернувшейся перед: их глазами борьбе позицию постороннего наблюдателя. В этом отношении чрезвычайно характерной является переписка между ЦБ и Главным управлением труда по вопросу о ставках. Последнее сообщало ЦБ 16 октября, что к нему обращаются профсоюзы с заявлениями, что выработанные ими тарифные ставки давно посланы на утверждение ЦБ, но до сих пор не получили утверждения. В деликатной форме предупреждая ЦБ о могущих возникнуть в связи с этим конфликтах, главное управление труда просило сообщить ему, какой ответ оно должно давать обращающимся к нему с заявлениями профсоюзам.
Это письмо явилось для ЦБ такой же неожиданностью, как для спокойно ушедшего в созерцание борьбы зрителя — предложение принять участие в самой борьбе. Как зритель, озадаченный таким приглашением, огрызается по адресу того, кто мешает ему спокойно оставаться зрителем и хочет втянуть его в развернувшуюся борьбу, так и ЦБ, озадаченное тем, что нарушают его покой, ответило с явной раздражительностью: «утверждение ставок производилось только при большевиках, теперь же этого утверждения ЦБ не производится. Для ЦБ ставки доставляются лишь для осведомления и просмотра... Металлистам Березовского завода сообщалось об этом не раз, но дух опеки в них скоро не изживается. Необходимо дать им возможность убедиться на опыте».
Коротко и ясно. Мы осведомляемся и просматриваем документы, относящиеся к борьбе вокруг заработной платы, но совершенно не желаем ввязываться в эту «историю», пусть сами убедятся на опыте, какое благотворное влияние на исход борьбы оказывает отсутствие «опеки», т. е. сиречь помощи со стороны своих руководящих органов.
На все заявления и сообщения с места о незаконных увольнениях, снижении заработной платы, расторжении тарифных договоров и т. д. ЦБ реагировало стереотипной формулировкой — «принять к сведению» или другой, похожей на отмахивание человека от назойливо пристающей к нему мухи...
В редких случаях ЦБ решалось непосредственно вмешаться в события или конфликты. Характерно, что в таких случаях ЦБ мотивировало свою позицию государственными интересами, интересами общества, а не интересами рабочих и служащих. Очень ярким в этом отношении случаем является решение ЦБ в связи с предполагавшейся реквизицией помещений кино, столовых и кафе, что грозило безработицей 300 членам союза оркестрантов. Любопытно, что отрицательное отношение к закрытию кино, кафе, столовых мотивировалось необходимостью их для публики и господ офицеров, а не для того, чтобы не лишить заработка оркестрантов. Вот это постановление: «Ходатайствовать перед властями об оставлении двух кинематографов, имеющих кафе и столовые, необходимых для публики и офицерского состава». Так пеклось ЦБ об интересах публики, посещающей кафе, и развлекающихся господах офицерах!
Не преувеличивая можно сказать, что вся политика ЦБ сводилась к оставлению рабочих масс один на один с буржуазно-помещичьей реакцией, к нежеланию оказать непосредственную помощь рабочим в этой борьбе.
Несмотря на всю умеренность, лакейскую услужливость и лояльность ЦБ, буржуазия очень скоро стала явно тяготиться даже такого рода рабочими организациями, как «независимые профсоюзы». И это тем сильнее ощущалось буржуазией, чем более крепким чувствовала она свое положение...
Арест директории и приход к власти адм. Колчака был сигналом, что всякие разговоры с эсеро-меньшевистскими союзами можно прекратить и дать их руководителям пинок ногой в соответствующее для этого случая место.