А. Таняев о колчаковщине. Часть V
Из книги «Колчаковщина на Урале».
Завинтить до отказа винт капиталистической эксплуатации предприниматели не могли бы только своими силами. Весь колчаковский правительственный аппарат: полиция, суд, военщина и т. д. был пущен в ход, чтобы облегчить наступление предпринимателей...
[Читать далее]Профсоюзы являлись единственной, допускавшейся в то время легальной формой организации, с помощью которой рабочий мог бы так или иначе оказать сопротивление покушениям буржуазии на его завоевания.
Буржуазия хорошо понимала, что профсоюзы логикой классовой борьбы могут превратиться, вопреки эсеро-меньшевистскому руководству, в серьезную помеху при осуществлении ее планов. Поэтому она всячески стремилась ослабить их, поставить их деятельность в такие условия, при которых они не могли бы сколько-нибудь серьезно оказывать сопротивление проводимым мероприятиям по снижению ставок, переходу к сдельным работам и т. д.
…после переворота 18 ноября начинается полоса дезорганизации, ослабления и затруднения со стороны местных властей деятельности союзов. Для этого пускалось в ход все — неутверждение уставов, арест членов Правлений и рядовых членов союзов, закрытие союзов, запрещение устраивать собрания, подавать коллективные требования и т. д.
Эта дезорганизация идет параллельно наступлению буржуазии, помогая ему и обусловливая его успех.
Все, кто более или менее активно решался отстаивать интересы рабочих, все, кто выражал то или иное недовольство или вообще по тем или иным причинам был неудобен заводоуправлению, арестовывались, бросались в тюрьмы, а иногда и расстреливались. Все эти репрессии обычно мотивировались политической неблагонадежностью того или иного члена союза, а фактически были одни из звеньев общего наступления буржуазии на рабочий класс...
Кроме непосредственной расправы с отдельными членами союзов местная власть всячески оказывала помощь предпринимателям путем запрещения рабочим устраивать собрания, подавать коллективные требования, выбирать уполномоченных для переговоров с заводоуправлением и т. д.
До какого, ничем не прикрытого, сотрудничества местной власти с предпринимателями доходило дело, можно очень хорошо видеть на примере конфликта на Туринском заводе бывш. насл. Демидова. Рабочие, не получая расчета более 4 месяцев, неоднократно обращались к заводоуправлению с требованием произвести расчет. Уполномоченный Главного Управления Н.-Тагильского округа Гросс каждый раз отговаривался обещаниями в скором времени выдать заработок. Но время шло, а рабочим не выдавали заработной платы. И когда рабочие через Правление своего союза стали буквально осаждать управляющего с требованием произвести расчет, вмешалась местная власть. Под предлогом возбуждения рабочих злонамеренными лицами начальник местной милиции запретил союзу устраивать не только общие собрания членов союза, но и постоянно действующего органа — Правления. «Кроме того, — сообщал «Горный Край»… — представителями милиции было объявлено Правлению союза, что оно не имеет права выдвигать требований от лица всех рабочих, а что каждый рабочий должен просить сам за себя». Формально не закрывая союза, местная власть фактически отнимала возможность у рабочих организованно отстаивать свои требования и интересы.
Аналогичный случай был в Челябинске.
В конце ноября Челябинский Совет профсоюзов, объединявший семь тысяч рабочих мелких предприятий, выработал новые ставки оплаты труда и начал кампанию за проведение их. Тогда, не без наущения предпринимателей, также вмешалась местная военная власть. Она потребовала от местных профсоюзов и областного Отдела Труда, где должны были происходить собрания представителей хозяев и рабочих, испрашивать у нее разрешение на такого рода собрания.
В результате, как сообщал «Горный Край», «вот уже более месяца, как профессиональные союзы выработали новые ставки оплаты труда, но последние до сих пор еще ни разу не рассматривались совместно с хозяевами… это есть результат запрещений местной власти устраивать какие-либо собрания».
Такие случаи не ограничивались Челябинском и Туринском. То же самое наблюдалось повсюду. На Шайтанском заводе также были запрещены общие собрания и заседания Правления. «Комендант, — читаем мы в одной из корреспонденций из Шайтанского завода, — не только воспрещает собираться Правлению в своем помещении, но и грозит председателю высылкой из пределов губернии, хотя сам же объясняет, что за ним никаких политических или подрывающих авторитет власти действий не видит»...
В таком же положении находились рабочие организации в Кыштымском, Артинском, Ревдинском, Нейво-Рудянском и других заводах.
Даже такому союзу, как Пермский союз низших служащих и домовой прислуги, имеющему зарегистрированный и утвержденный устав, в течение двух месяцев не разрешались какие бы то ни было собрания.
Местные власти не ограничивались только запрещением собраний. Они шли и дальше. Когда нужно было, в интересах предпринимателей они действовали более решительно, издавая приказы о прекращении деятельности союзов...
Эсеро-меньшевистские союзные деятели, засевшие в ЦБ профсоюзов, перед лицом этого общего наступления буржуазии и военщины занимали такую же, если не более пассивную позицию, позицию постороннего зрителя, чем в предыдущий период, до переворота 18-го ноября.
Еще во время октябрьского съезда горнопромышленников, на котором был дан сигнал к общему наступлению на рабочий класс, на заводах и фабриках рабочими принимались резолюции протеста против попыток предпринимателей отнять завоевания, однако ЦБ ограничилось лишь помещением маленькой заметки в газете о поступающих в Бюро резолюциях местных союзов, протестующих против решений торгово-промышленного съезда, но не осмелилось даже присоединить свой голос к этим протестам.
На протесты рабочих против снижения заработной платы и увеличения рабочего дня руководители ЦБ предпочитали просто отмалчиваться или выносили такие решения, которые по существу были моральной поддержкой и одобрением действий предпринимателей...
Ни в протоколах ЦБ, ни в газетах нельзя найти ни одного протеста эсеро-меньшевистских союзных деятелей против репрессий и гонений, учиняемых военщиной над местными союзами. В архиве ЦБ сохранилась лишь тетрадка в 4 листа, в которой регистрировались случаи арестов, расстрелов членов Правлений союзов и др. репрессий и только.
Позиция «непротивления злу» во всех вопросах: колчаковского рабочего законодательства, снижения заработной платы и повышения норм выработки, удлинения рабочего дня и репрессий в отношении рабочих организаций совершенно логично увязывалась с отношением ЦБ к Колчаковской власти...
Происшедшие «неприятности», в связи с принятием резолюции — протеста против переворота 18 ноября… не имели никаких серьезных последствий. Одумавшись после сделанного «внушения», союзные деятели вместе со своими собратьями по соц. партии по-прежнему продолжали поддерживать буржуазно-помещичью контрреволюцию в лице Колчаковского правительства.
Так, например, 15 января 1919 года ЦБ принимает по специальному приглашению активное участие в комиссии, созданной колчаковским правительством, по выработке законопроекта о выборах в Уральскую Областную Думу, а немногим позже принимает решение о проведении самообложения в пользу народной армии (протокол ЦБ Профсоюзов от 20 февраля).
Тесное сотрудничество с Колчаковскими властями и организациями носило не только спорадический, но и органический характер.
Секретарь Бюро Оссовский принимал участие, как официальный представитель ЦБ, на заседаниях постоянного совещания при уполномоченном Сибирского министерства торговли и промышленности, занимавшегося, в частности, разрешением, кому и какие (военные) заказы передать и кто мог бы их выполнить лучше...
Колчаковское Правительство ценило эти мелкие услуги и было настолько предупредительно, что считало нужным чистой монетой расплачиваться за них, и притом было настолько щепетильно, что при приеме дел от Совета Главноуправляющих бывш. Временного Уральского Областного Правительства уведомило ЦБ, что «за участие в заседаниях ликвидированного правительства причитается вознаграждение: г. И. А. Вепринцеву — 40 руб. и г. В. А. Луппову — 40 р.», за которыми предлагалось командировать кого-либо с распиской в получении этих сумм. На приведенном документе имеется характерная отметка: «Запросить об ином способе получения» подпись: Оссовский. Всякое даяние благо, но все же неудобно, чтобы это стало достоянием широкой гласности.
Колчаковские власти не забывали приглашать ЦБ и на высокоторжественные собрания и обеды. В делах Бюро имеется приглашение на обед «в честь Верховного Правителя Адмирала Колчака».
Что контрреволюционные группы считали эсеро-меньшевистских союзных деятелей если не своими людьми, то во всяком случае близкими к себе, видно из того, что Всероссийский Национальный Союз, включивший в себе монархистов, отношением от 26 февраля 1919 г. за № 39 усиленно приглашал ЦБ на организацию избирательного блока в Областную Думу и выработку обращения к Верховному Правителю.
Такое отношение союзных руководителей к Колчаковскому Пр-ву не могло не найти отражения в массах. …массы начинают отходить от профсоюзов, не видя с их стороны активности в защите своих интересов.
Численность Союзов упала больше чем в два раза.
...
Рабочие Кизелкопей… в ответ на объявленную Колчаком мобилизацию собрались и вынесли протест против мобилизации, решив не идти в войска. Восемьдесят шесть рабочих поплатились за такую храбрость своей жизнью, будучи спущены белогвардейцами в шахту и забросаны камнями.
…
К весне 1919 г. диктатура буржуазии и военщины казалась прочной, как никогда.
…еще ни разу за всю свою историю русская буржуазия так близко не была у власти, так непосредственно не занимала руководящую роль в политической жизни, как в этот период.
Недаром лидер уральских и сибирских кадетов Клафтон еще в ноябре, непосредственно после колчаковского переворота, на съезде партии народной свободы самоуверенно заявил: «С 18 ноября мы стали партией государственного переворота. Стоило нам накануне высказать наше мнение и назавтра то, что должно было совершиться, совершилось».
Правда, власть русской буржуазии была лишь отражением диктатуры «союзной», антантовской буржуазии — действительного хозяина в то время на территории Дальнего Востока, Сибири и Урала. Но русской буржуазии не приходилось привыкать кроли «приказчика» с тех пор, как русская промышленность и банки были увязаны в систему западноевропейского финансового капитала.
«Судьба» как будто возмещала с лихвой за все «неприятности», пережитые буржуазией. Вся деятельность колчаковского правительства во всех областях политической и экономической жизни была по существу выполнением ее чаяний и стремлений — вернуться к спокойным, твердым «чисто русским» дореволюционным порядкам, правда, с некоторой подделкой «под Европу», но обязательно с жандармом, городовым (пусть называется пока милиционером) охранкой, дореволюционным судом, волостной управой, старостой, розгами и т. д. Особенно она должна быть довольна, что усилиями военщины и правительственного аппарата были восстановлены полукрепостнические порядки на производстве с розгами и т. п. наказаниями.
На частной Богословской железной дороге, по сообщению делегата на июньском съезде профсоюзов Урала, «за невыход рабочих на работу... применяются розги, например, один рабочий, работая на водокачке, не отмечался у табельщика в депо, так как водокачка от депо находилась на расстоянии свыше 2-х верст. За это он был наказан 25-ю ударами розог». «Одна женщина — повествовал тот же делегат — также получила наказание в 25 ударов розгами за то, что ушла с разрешения мастера с работы по домашним обстоятельствам». Описанные порядки не были исключением, то же самое наблюдалось и на других заводах.
Но этим не ограничивались домогательства буржуазии с приходом к власти Колчака... Буржуазия как никогда до этого стояла близко к казенному сундуку. Ей не стоило больших трудов систематически получать ссуды и кредиты в довольно внушительных размерах.
По свидетельству А. Кроля, бывшего министром финансов в Областном Уральском Правительстве, а впоследствии при Колчаке членом Государственного Экономического Совещания, и, следовательно, весьма осведомленного, «промышленники получили до 900 миллионов рублей субсидий и кредитов». В переводе на валюту это равнялось 300 миллионов рублей золотом.
О том, насколько эта сумма была значительна по своим размерам, можно судить, хотя бы, по тому, что финансирование Советской властью национализированной промышленности за 4 месяца 1918 г. (январь—апрель) выразилось лишь в сумме 195 миллионов руб., т. е. почти в 5 раз меньше, чем получили уральские горнопромышленники. Можно сказать, что они были почти на полном содержании колчаковского Правительства.
Небезынтересная справка в связи с этим приводится в докладе Всесибирского Совета Кооперативных Съездов о размерах субсидий, выданных колчаковским Правительством. Только по неполным сведениям содействие правительства различным лицам и учреждениям в виде субсидий на 10 января 1919 года выражалось в сумме 350 мил. руб., причем эта сумма распределялась следующим образом:
Частным предприятиям - 120 мил. р. или 31,1%
Железным дорогам - 115 мил. р. или 22,5%
Банкам - 110 мил. р. или 21,4%
Земствам и городам - 11 мил. р. или 3,1%
На сельско-хоз. нужды (семиреченск. казачеству) - 6 мил. р. или 1,6%
Кооперативам - 2 мил. р. или 0,3%
Как видим львиная доля, как и нужно было предполагать, перепадала торгово-промышленной буржуазии.
И вот на этом фоне восстановления старых дореволюционных порядков и отношений, снижения заработной платы, роста цен на продукты промышленности, выдачи в больших размерах субсидий и кредитов происходит прогрессивное падение производительности заводов, сокращение и закрытие целого ряда производств, короче говоря, разложение экономики колчаковского тыла.
…выплавка чугуна за 3 месяца (январь-март) 1919 г. составляет лишь 16% производительности за те же месяцы 1914 г. и 30,7% 1918 г., т. е. при Советской власти выплавлялось чугуна в три раза больше, чем при белых...
Несколько меньшее, но также весьма значительное падение производительности наблюдалось и во второстепенных для Урала отраслях промышленности, как-то: спичечной, бумажной, стекольной, химической и др...
О глубине кризиса уральской промышленности при белых можно судить по заявлению упомянутого съезда, который в специально принятой резолюции о положении уральской промышленности констатировал следующее:
1. Нормальная работа заводов Урала… обусловливается наличностью запасов древесного горючего… подсчет же по всем заводам Урала дает ныне среднюю наличность этого горючего менее 50% годовой их потребности.
2. Вследствие, главным образом, отсутствия продовольствия и, частью вследствие мобилизации, число рабочих на заводах по среднему подсчету сократилось до 40%, а квалифицированных до 20% их нормального количества, и при переживаемых условиях нет оснований рассчитывать на возможность доведения их количества до прежней нормы.
3. Запасы руд на складах истощены настолько, что громадное большинство заводов работают лишь на их ежедневном подвозе, что для беспрерывно действующих огневых производств составляет уже само по себе полную катастрофу.
4. Крайний недостаток, а иногда в полное отсутствие угля, кокса, смазочных масел и обычно получавшихся из-за границы технических принадлежностей.
5. Расстройство лесных заготовок вследствие продолжающихся со времени начала революции захватов лесных площадей, производимых населением, волостными земствами и земельными комитетами, продолжающими еще фактически существовать на Урале...
В таком же, если не более катастрофическом, состоянии находился и железнодорожный транспорт. Достаточно указать, что по данным отдела управления М. П. С. В начале 19 г. проц. больных паровозов на Златоустовском участке Самаро-Златоустовской дор. достигал 56, в депо Челябинск, Омской дор., около 50 процентов, в депо Екатеринбург Пермской 75 проц., в Чусовой 55 проц. На всей Пермской дороге около 61% и т. д. Инженер Семенов, писавший по этому вопросу специальный доклад, заявлял, что «едва ли нужно доказывать, что расстройство нашего транспорта весьма близкое по своему состоянию к параличу железных дорог». «Если год тому назад… положение уже было отчаянное… то, несомненно, следует признать, что мы утратили всякую способность реально представлять себе весь ужас и развал, царящие на дорогах, когда в настоящее время эти цифры увеличились до позорного для нас предела, которого не знает история».
…получался заколдованный круг — отсутствие подвоза продовольствия и фуража вело к бегству рабочих с рудников, шахт и лесозаготовок, что вывивало недостаток сырья и топлива для заводов, в частности и для железнодорожного транспорта. Железные же дороги, не получая топлива и металла, не могли подвозить ни продовольствия, ни топлива, ни сырья для заводов. Это приводило к параличу промышленности. В результате, например, из семи доменных печей Надеждинского завода работала лишь одна, остановилось производство доменных печей Гороблагодатского округа. Прекратили свою деятельность Н.-Кыштымский электролитный завод и мартеновский цех В.-Кыштымского завода; ввиду недостатка топлива прекратили работу доменный и листопрокатный цех В.-Уфалейского завода, на Майкорском заводе но той же причине остановилась доменный и мартеновский цеха и т. д.
И вот в то время, как замирала жизнь заводов, рабочие разбегались из-за отсутствия продовольствия и низкой заработной платы, железные дороги еле-еле справлялись с минимальными требованиями, которые к ним предъявлялись, на почве объявленной с приходом белых свободной торговли — пышным цветом расцветала спекуляция. Цены на продукты первой необходимости непомерно вздувались спекулянтами и торговцами...
Имея в виду, что население в кооперации в то время редко что могло купить, оно волей-неволей целиком попадало во власть спекулянтов-торговцев, носителей колчаковской свободы торговли.
В условиях всеобщего экономического развала, разгула военщины и спекуляции среди широких масс населения все больше и больше нарастает недовольство создавшимся положением. Среди широких масс намечается резкий перелом. Даже Начальник Уральского Края Постников, видный колчаковец, и тот не выдержал начавшего политического и экономического развала, подал в отставку. В своем письме о мотивах отставки он заявлял: «Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу»...
Вскоре растущее недовольство и озлобление против колчаковской власти докатывается и до армии. В армии начинается разложение. Генерал Голицын просит Правительство о принятии срочных мер. С тревогой он пишет: «Тыл по-прежнему не дает фронту ничего... Приходится заниматься грабежами и вести в бой войска недостаточно тепло одетыми и обутыми... В армии усиливается дезертирство... армия находится накануне полного краха».
В средине лета 1919 года разложение колчаковской армии и тыла достигает крайнего предела. На сторону Красной армии начинается массовый переход солдат белой армии. Отдается приказ «по приговору военно-полевого суда дезертиров расстреливать на месте». Но эта мера уже не могла помочь...
Солдаты белой армии целыми полками переходят на сторону Красной армии.
Встречной волной наступлению советских войск поднимаются восстания в деревнях и заводах… дезорганизующие тыл Колчака...
О стремительности наступления Красной армии и быстроте, с которой разваливалась колчаковская армия и тыл, можно судить, хотя бы по тому, что от Перми до Екатеринбурга Красная армия прошла с боем в течение двух недель, в то время как тот же путь в 1918 году ей пришлось отступать под натиском белых в течение целого полугодия. Отход белых на 350 верст, при необходимости перехода черев Уральский хребет, нельзя назвать иначе, как бегством.
Со взятием Екатеринбурга колчаковская армия, как нечто целое, перестает существовать Остатки ее, мало связанные друг с другом, быстро откатываются все дальше на Восток. Борьба, по остроумному замечанию Л. Кроля, приняла характер «подводной войны». Белые части так быстро отступали, что красноармейским частям приходилось преследовать их на подводах. Тогда примеру красных последовали и белые, но уже для отступления.
Завинтить до отказа винт капиталистической эксплуатации предприниматели не могли бы только своими силами. Весь колчаковский правительственный аппарат: полиция, суд, военщина и т. д. был пущен в ход, чтобы облегчить наступление предпринимателей...
[Читать далее]Профсоюзы являлись единственной, допускавшейся в то время легальной формой организации, с помощью которой рабочий мог бы так или иначе оказать сопротивление покушениям буржуазии на его завоевания.
Буржуазия хорошо понимала, что профсоюзы логикой классовой борьбы могут превратиться, вопреки эсеро-меньшевистскому руководству, в серьезную помеху при осуществлении ее планов. Поэтому она всячески стремилась ослабить их, поставить их деятельность в такие условия, при которых они не могли бы сколько-нибудь серьезно оказывать сопротивление проводимым мероприятиям по снижению ставок, переходу к сдельным работам и т. д.
…после переворота 18 ноября начинается полоса дезорганизации, ослабления и затруднения со стороны местных властей деятельности союзов. Для этого пускалось в ход все — неутверждение уставов, арест членов Правлений и рядовых членов союзов, закрытие союзов, запрещение устраивать собрания, подавать коллективные требования и т. д.
Эта дезорганизация идет параллельно наступлению буржуазии, помогая ему и обусловливая его успех.
Все, кто более или менее активно решался отстаивать интересы рабочих, все, кто выражал то или иное недовольство или вообще по тем или иным причинам был неудобен заводоуправлению, арестовывались, бросались в тюрьмы, а иногда и расстреливались. Все эти репрессии обычно мотивировались политической неблагонадежностью того или иного члена союза, а фактически были одни из звеньев общего наступления буржуазии на рабочий класс...
Кроме непосредственной расправы с отдельными членами союзов местная власть всячески оказывала помощь предпринимателям путем запрещения рабочим устраивать собрания, подавать коллективные требования, выбирать уполномоченных для переговоров с заводоуправлением и т. д.
До какого, ничем не прикрытого, сотрудничества местной власти с предпринимателями доходило дело, можно очень хорошо видеть на примере конфликта на Туринском заводе бывш. насл. Демидова. Рабочие, не получая расчета более 4 месяцев, неоднократно обращались к заводоуправлению с требованием произвести расчет. Уполномоченный Главного Управления Н.-Тагильского округа Гросс каждый раз отговаривался обещаниями в скором времени выдать заработок. Но время шло, а рабочим не выдавали заработной платы. И когда рабочие через Правление своего союза стали буквально осаждать управляющего с требованием произвести расчет, вмешалась местная власть. Под предлогом возбуждения рабочих злонамеренными лицами начальник местной милиции запретил союзу устраивать не только общие собрания членов союза, но и постоянно действующего органа — Правления. «Кроме того, — сообщал «Горный Край»… — представителями милиции было объявлено Правлению союза, что оно не имеет права выдвигать требований от лица всех рабочих, а что каждый рабочий должен просить сам за себя». Формально не закрывая союза, местная власть фактически отнимала возможность у рабочих организованно отстаивать свои требования и интересы.
Аналогичный случай был в Челябинске.
В конце ноября Челябинский Совет профсоюзов, объединявший семь тысяч рабочих мелких предприятий, выработал новые ставки оплаты труда и начал кампанию за проведение их. Тогда, не без наущения предпринимателей, также вмешалась местная военная власть. Она потребовала от местных профсоюзов и областного Отдела Труда, где должны были происходить собрания представителей хозяев и рабочих, испрашивать у нее разрешение на такого рода собрания.
В результате, как сообщал «Горный Край», «вот уже более месяца, как профессиональные союзы выработали новые ставки оплаты труда, но последние до сих пор еще ни разу не рассматривались совместно с хозяевами… это есть результат запрещений местной власти устраивать какие-либо собрания».
Такие случаи не ограничивались Челябинском и Туринском. То же самое наблюдалось повсюду. На Шайтанском заводе также были запрещены общие собрания и заседания Правления. «Комендант, — читаем мы в одной из корреспонденций из Шайтанского завода, — не только воспрещает собираться Правлению в своем помещении, но и грозит председателю высылкой из пределов губернии, хотя сам же объясняет, что за ним никаких политических или подрывающих авторитет власти действий не видит»...
В таком же положении находились рабочие организации в Кыштымском, Артинском, Ревдинском, Нейво-Рудянском и других заводах.
Даже такому союзу, как Пермский союз низших служащих и домовой прислуги, имеющему зарегистрированный и утвержденный устав, в течение двух месяцев не разрешались какие бы то ни было собрания.
Местные власти не ограничивались только запрещением собраний. Они шли и дальше. Когда нужно было, в интересах предпринимателей они действовали более решительно, издавая приказы о прекращении деятельности союзов...
Эсеро-меньшевистские союзные деятели, засевшие в ЦБ профсоюзов, перед лицом этого общего наступления буржуазии и военщины занимали такую же, если не более пассивную позицию, позицию постороннего зрителя, чем в предыдущий период, до переворота 18-го ноября.
Еще во время октябрьского съезда горнопромышленников, на котором был дан сигнал к общему наступлению на рабочий класс, на заводах и фабриках рабочими принимались резолюции протеста против попыток предпринимателей отнять завоевания, однако ЦБ ограничилось лишь помещением маленькой заметки в газете о поступающих в Бюро резолюциях местных союзов, протестующих против решений торгово-промышленного съезда, но не осмелилось даже присоединить свой голос к этим протестам.
На протесты рабочих против снижения заработной платы и увеличения рабочего дня руководители ЦБ предпочитали просто отмалчиваться или выносили такие решения, которые по существу были моральной поддержкой и одобрением действий предпринимателей...
Ни в протоколах ЦБ, ни в газетах нельзя найти ни одного протеста эсеро-меньшевистских союзных деятелей против репрессий и гонений, учиняемых военщиной над местными союзами. В архиве ЦБ сохранилась лишь тетрадка в 4 листа, в которой регистрировались случаи арестов, расстрелов членов Правлений союзов и др. репрессий и только.
Позиция «непротивления злу» во всех вопросах: колчаковского рабочего законодательства, снижения заработной платы и повышения норм выработки, удлинения рабочего дня и репрессий в отношении рабочих организаций совершенно логично увязывалась с отношением ЦБ к Колчаковской власти...
Происшедшие «неприятности», в связи с принятием резолюции — протеста против переворота 18 ноября… не имели никаких серьезных последствий. Одумавшись после сделанного «внушения», союзные деятели вместе со своими собратьями по соц. партии по-прежнему продолжали поддерживать буржуазно-помещичью контрреволюцию в лице Колчаковского правительства.
Так, например, 15 января 1919 года ЦБ принимает по специальному приглашению активное участие в комиссии, созданной колчаковским правительством, по выработке законопроекта о выборах в Уральскую Областную Думу, а немногим позже принимает решение о проведении самообложения в пользу народной армии (протокол ЦБ Профсоюзов от 20 февраля).
Тесное сотрудничество с Колчаковскими властями и организациями носило не только спорадический, но и органический характер.
Секретарь Бюро Оссовский принимал участие, как официальный представитель ЦБ, на заседаниях постоянного совещания при уполномоченном Сибирского министерства торговли и промышленности, занимавшегося, в частности, разрешением, кому и какие (военные) заказы передать и кто мог бы их выполнить лучше...
Колчаковское Правительство ценило эти мелкие услуги и было настолько предупредительно, что считало нужным чистой монетой расплачиваться за них, и притом было настолько щепетильно, что при приеме дел от Совета Главноуправляющих бывш. Временного Уральского Областного Правительства уведомило ЦБ, что «за участие в заседаниях ликвидированного правительства причитается вознаграждение: г. И. А. Вепринцеву — 40 руб. и г. В. А. Луппову — 40 р.», за которыми предлагалось командировать кого-либо с распиской в получении этих сумм. На приведенном документе имеется характерная отметка: «Запросить об ином способе получения» подпись: Оссовский. Всякое даяние благо, но все же неудобно, чтобы это стало достоянием широкой гласности.
Колчаковские власти не забывали приглашать ЦБ и на высокоторжественные собрания и обеды. В делах Бюро имеется приглашение на обед «в честь Верховного Правителя Адмирала Колчака».
Что контрреволюционные группы считали эсеро-меньшевистских союзных деятелей если не своими людьми, то во всяком случае близкими к себе, видно из того, что Всероссийский Национальный Союз, включивший в себе монархистов, отношением от 26 февраля 1919 г. за № 39 усиленно приглашал ЦБ на организацию избирательного блока в Областную Думу и выработку обращения к Верховному Правителю.
Такое отношение союзных руководителей к Колчаковскому Пр-ву не могло не найти отражения в массах. …массы начинают отходить от профсоюзов, не видя с их стороны активности в защите своих интересов.
Численность Союзов упала больше чем в два раза.
...
Рабочие Кизелкопей… в ответ на объявленную Колчаком мобилизацию собрались и вынесли протест против мобилизации, решив не идти в войска. Восемьдесят шесть рабочих поплатились за такую храбрость своей жизнью, будучи спущены белогвардейцами в шахту и забросаны камнями.
…
К весне 1919 г. диктатура буржуазии и военщины казалась прочной, как никогда.
…еще ни разу за всю свою историю русская буржуазия так близко не была у власти, так непосредственно не занимала руководящую роль в политической жизни, как в этот период.
Недаром лидер уральских и сибирских кадетов Клафтон еще в ноябре, непосредственно после колчаковского переворота, на съезде партии народной свободы самоуверенно заявил: «С 18 ноября мы стали партией государственного переворота. Стоило нам накануне высказать наше мнение и назавтра то, что должно было совершиться, совершилось».
Правда, власть русской буржуазии была лишь отражением диктатуры «союзной», антантовской буржуазии — действительного хозяина в то время на территории Дальнего Востока, Сибири и Урала. Но русской буржуазии не приходилось привыкать кроли «приказчика» с тех пор, как русская промышленность и банки были увязаны в систему западноевропейского финансового капитала.
«Судьба» как будто возмещала с лихвой за все «неприятности», пережитые буржуазией. Вся деятельность колчаковского правительства во всех областях политической и экономической жизни была по существу выполнением ее чаяний и стремлений — вернуться к спокойным, твердым «чисто русским» дореволюционным порядкам, правда, с некоторой подделкой «под Европу», но обязательно с жандармом, городовым (пусть называется пока милиционером) охранкой, дореволюционным судом, волостной управой, старостой, розгами и т. д. Особенно она должна быть довольна, что усилиями военщины и правительственного аппарата были восстановлены полукрепостнические порядки на производстве с розгами и т. п. наказаниями.
На частной Богословской железной дороге, по сообщению делегата на июньском съезде профсоюзов Урала, «за невыход рабочих на работу... применяются розги, например, один рабочий, работая на водокачке, не отмечался у табельщика в депо, так как водокачка от депо находилась на расстоянии свыше 2-х верст. За это он был наказан 25-ю ударами розог». «Одна женщина — повествовал тот же делегат — также получила наказание в 25 ударов розгами за то, что ушла с разрешения мастера с работы по домашним обстоятельствам». Описанные порядки не были исключением, то же самое наблюдалось и на других заводах.
Но этим не ограничивались домогательства буржуазии с приходом к власти Колчака... Буржуазия как никогда до этого стояла близко к казенному сундуку. Ей не стоило больших трудов систематически получать ссуды и кредиты в довольно внушительных размерах.
По свидетельству А. Кроля, бывшего министром финансов в Областном Уральском Правительстве, а впоследствии при Колчаке членом Государственного Экономического Совещания, и, следовательно, весьма осведомленного, «промышленники получили до 900 миллионов рублей субсидий и кредитов». В переводе на валюту это равнялось 300 миллионов рублей золотом.
О том, насколько эта сумма была значительна по своим размерам, можно судить, хотя бы, по тому, что финансирование Советской властью национализированной промышленности за 4 месяца 1918 г. (январь—апрель) выразилось лишь в сумме 195 миллионов руб., т. е. почти в 5 раз меньше, чем получили уральские горнопромышленники. Можно сказать, что они были почти на полном содержании колчаковского Правительства.
Небезынтересная справка в связи с этим приводится в докладе Всесибирского Совета Кооперативных Съездов о размерах субсидий, выданных колчаковским Правительством. Только по неполным сведениям содействие правительства различным лицам и учреждениям в виде субсидий на 10 января 1919 года выражалось в сумме 350 мил. руб., причем эта сумма распределялась следующим образом:
Частным предприятиям - 120 мил. р. или 31,1%
Железным дорогам - 115 мил. р. или 22,5%
Банкам - 110 мил. р. или 21,4%
Земствам и городам - 11 мил. р. или 3,1%
На сельско-хоз. нужды (семиреченск. казачеству) - 6 мил. р. или 1,6%
Кооперативам - 2 мил. р. или 0,3%
Как видим львиная доля, как и нужно было предполагать, перепадала торгово-промышленной буржуазии.
И вот на этом фоне восстановления старых дореволюционных порядков и отношений, снижения заработной платы, роста цен на продукты промышленности, выдачи в больших размерах субсидий и кредитов происходит прогрессивное падение производительности заводов, сокращение и закрытие целого ряда производств, короче говоря, разложение экономики колчаковского тыла.
…выплавка чугуна за 3 месяца (январь-март) 1919 г. составляет лишь 16% производительности за те же месяцы 1914 г. и 30,7% 1918 г., т. е. при Советской власти выплавлялось чугуна в три раза больше, чем при белых...
Несколько меньшее, но также весьма значительное падение производительности наблюдалось и во второстепенных для Урала отраслях промышленности, как-то: спичечной, бумажной, стекольной, химической и др...
О глубине кризиса уральской промышленности при белых можно судить по заявлению упомянутого съезда, который в специально принятой резолюции о положении уральской промышленности констатировал следующее:
1. Нормальная работа заводов Урала… обусловливается наличностью запасов древесного горючего… подсчет же по всем заводам Урала дает ныне среднюю наличность этого горючего менее 50% годовой их потребности.
2. Вследствие, главным образом, отсутствия продовольствия и, частью вследствие мобилизации, число рабочих на заводах по среднему подсчету сократилось до 40%, а квалифицированных до 20% их нормального количества, и при переживаемых условиях нет оснований рассчитывать на возможность доведения их количества до прежней нормы.
3. Запасы руд на складах истощены настолько, что громадное большинство заводов работают лишь на их ежедневном подвозе, что для беспрерывно действующих огневых производств составляет уже само по себе полную катастрофу.
4. Крайний недостаток, а иногда в полное отсутствие угля, кокса, смазочных масел и обычно получавшихся из-за границы технических принадлежностей.
5. Расстройство лесных заготовок вследствие продолжающихся со времени начала революции захватов лесных площадей, производимых населением, волостными земствами и земельными комитетами, продолжающими еще фактически существовать на Урале...
В таком же, если не более катастрофическом, состоянии находился и железнодорожный транспорт. Достаточно указать, что по данным отдела управления М. П. С. В начале 19 г. проц. больных паровозов на Златоустовском участке Самаро-Златоустовской дор. достигал 56, в депо Челябинск, Омской дор., около 50 процентов, в депо Екатеринбург Пермской 75 проц., в Чусовой 55 проц. На всей Пермской дороге около 61% и т. д. Инженер Семенов, писавший по этому вопросу специальный доклад, заявлял, что «едва ли нужно доказывать, что расстройство нашего транспорта весьма близкое по своему состоянию к параличу железных дорог». «Если год тому назад… положение уже было отчаянное… то, несомненно, следует признать, что мы утратили всякую способность реально представлять себе весь ужас и развал, царящие на дорогах, когда в настоящее время эти цифры увеличились до позорного для нас предела, которого не знает история».
…получался заколдованный круг — отсутствие подвоза продовольствия и фуража вело к бегству рабочих с рудников, шахт и лесозаготовок, что вывивало недостаток сырья и топлива для заводов, в частности и для железнодорожного транспорта. Железные же дороги, не получая топлива и металла, не могли подвозить ни продовольствия, ни топлива, ни сырья для заводов. Это приводило к параличу промышленности. В результате, например, из семи доменных печей Надеждинского завода работала лишь одна, остановилось производство доменных печей Гороблагодатского округа. Прекратили свою деятельность Н.-Кыштымский электролитный завод и мартеновский цех В.-Кыштымского завода; ввиду недостатка топлива прекратили работу доменный и листопрокатный цех В.-Уфалейского завода, на Майкорском заводе но той же причине остановилась доменный и мартеновский цеха и т. д.
И вот в то время, как замирала жизнь заводов, рабочие разбегались из-за отсутствия продовольствия и низкой заработной платы, железные дороги еле-еле справлялись с минимальными требованиями, которые к ним предъявлялись, на почве объявленной с приходом белых свободной торговли — пышным цветом расцветала спекуляция. Цены на продукты первой необходимости непомерно вздувались спекулянтами и торговцами...
Имея в виду, что население в кооперации в то время редко что могло купить, оно волей-неволей целиком попадало во власть спекулянтов-торговцев, носителей колчаковской свободы торговли.
В условиях всеобщего экономического развала, разгула военщины и спекуляции среди широких масс населения все больше и больше нарастает недовольство создавшимся положением. Среди широких масс намечается резкий перелом. Даже Начальник Уральского Края Постников, видный колчаковец, и тот не выдержал начавшего политического и экономического развала, подал в отставку. В своем письме о мотивах отставки он заявлял: «Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу»...
Вскоре растущее недовольство и озлобление против колчаковской власти докатывается и до армии. В армии начинается разложение. Генерал Голицын просит Правительство о принятии срочных мер. С тревогой он пишет: «Тыл по-прежнему не дает фронту ничего... Приходится заниматься грабежами и вести в бой войска недостаточно тепло одетыми и обутыми... В армии усиливается дезертирство... армия находится накануне полного краха».
В средине лета 1919 года разложение колчаковской армии и тыла достигает крайнего предела. На сторону Красной армии начинается массовый переход солдат белой армии. Отдается приказ «по приговору военно-полевого суда дезертиров расстреливать на месте». Но эта мера уже не могла помочь...
Солдаты белой армии целыми полками переходят на сторону Красной армии.
Встречной волной наступлению советских войск поднимаются восстания в деревнях и заводах… дезорганизующие тыл Колчака...
О стремительности наступления Красной армии и быстроте, с которой разваливалась колчаковская армия и тыл, можно судить, хотя бы по тому, что от Перми до Екатеринбурга Красная армия прошла с боем в течение двух недель, в то время как тот же путь в 1918 году ей пришлось отступать под натиском белых в течение целого полугодия. Отход белых на 350 верст, при необходимости перехода черев Уральский хребет, нельзя назвать иначе, как бегством.
Со взятием Екатеринбурга колчаковская армия, как нечто целое, перестает существовать Остатки ее, мало связанные друг с другом, быстро откатываются все дальше на Восток. Борьба, по остроумному замечанию Л. Кроля, приняла характер «подводной войны». Белые части так быстро отступали, что красноармейским частям приходилось преследовать их на подводах. Тогда примеру красных последовали и белые, но уже для отступления.