Иван Майский о Комуче. Часть III
Из книги Ивана Михайловича Майского «Демократическая контрреволюция».
Но может быть Комитету сочувствовали имущие классы? Может быть, его поддерживала буржуазия и те остатки поместного дворянства, которые еще имелись налицо?
Обратимся опять к фактам.
[Обратиться]Самарский переворот буржуазия встретила с нескрываемым восторгом. Более дальновидные из ее политиков с самого возникновения Комитета понимали, что господство «демократии» явится лишь переходною ступенью к господству черной сотни, которая собственно и являлась основной целью их стремлений. Однако из тактических соображений они считали необходимым до поры до времени скрывать свои истинные намерения под защитным цветом Учредительного Собрания. Широкая масса буржуазии рассуждала проще. Она ненавидела большевиков, которые поставили ее в положение гонимого класса, и готова была приветствовать низвержение Советской власти, откуда бы оно ни пришло. Так как это низвержение пришло со стороны чехословаков и эсеров, то буржуазный обыватель на первых порах готов был целовать и тех и других. Действительно, в начале господства Комитета, городские имущие классы оказывали ему нескрываемую поддержку, что ярче всего проявлялось в ассигновании торгово-промышленниками значительных сумм на содержание армии и государственного аппарата Комитета. В тот период и политические представители буржуазии, в лице кадетской партии, дружески похлопывали эсеров по плечу и обещали им вполне лояльное отношение к новой власти. С своей стороны, Комитет принимал все меры к привлечению буржуазных элементов в правительство...
Однако именины буржуазного сердца продолжались недолго. Буржуазия, как класс, очень мстительна, она не прощает попрания своих прав. Она не забывает убытков, причиненных ей восстанием народных масс. Это доказано июньскими днями 1848 года в Париже, это доказано историей Коммуны, это доказано подавлением Венгерской и Финляндской революций в 1918 году. Буржуазия, напуганная призраком социального переворота, приходит в бешенство. Она теряет рассудок и в своем кровавом безумии часто действует во вред своим же собственным правильно понятым классовым интересам. Она требует военного диктатора тогда, когда в сущности для нее было бы выгоднее помириться на умеренной демократии. Но такова уж логика буржуазной психики.
…программа Комитета членов Учредительного Собрания была не чем иным, как программой буржуазной демократии. В рамках ее капитал совершенно свободно мог бы заниматься эксплуатацией труда и беспрепятственным накоплением прибылей и процентов... Но толстосум, переживший унижения эпохи конфискаций и выселений 1918 года, жаждал мести и крови. «Демократический» Комитет его не удовлетворял, он хотел белого генерала, который стер бы с лица земли все «советы» и «комитеты» и покарал бы большевиков и сочувствующих большевикам вплоть до седьмого колена. Поэтому естественно, что, когда медовый месяц увлечения Комитетом прошел, буржуа стал ворчать и с каждым днем находить все больше недостатков в деятельности новой власти. Решающим моментом в переломе настроения имущих классов явилось… постановление Комитета о созыве нового Совета Рабочих Депутатов в Самаре.
— Как, опять Совет? — раздраженно вопрошали люди торгово-промышленного и вообще капиталом владеющего класса.
Сторонники Комитета пытались им доказывать; что это будет «Федот, да не тот». Однако буржуа ничего не хотел слушать и огорченно восклицал:
— Стоило ли свергать большевиков для того, чтобы на их место посадить полу-большевиков?
Приблизительно с конца июля буржуазия «территории Учредительного Собрания» перешла в открытую оппозицию к Комитету. Ее пресса, в особенности самарский «Волжский День», повела бешеную атаку против власти Учредительного Собрания. Ее политические лидеры все чаще стали выступать на съездах и собраниях с резкой критикой «демократического» правительства.
В конце июня в Омске состоялся съезд торгово-промышленников, на котором кадетский адвокат Жардецкий определенно поставил вопрос о военной диктатуре. Съезд согласился с ним и открыто выдвинул лозунг единоличной власти, как спасительницы России. В течение июля и августа эти черносотенно-монархические настроения, распространяясь с востока на запад, успели пустить прочные корни в кругах урало-поволжской буржуазии и к началу сентября выкристаллизовались в совершенно определенную черносотенную программу.
Как раз накануне уфимского государственного совещания в Уфе происходил новый съезд торгово-промышленников...
…на нем буржуазия полностью открыла свое лицо. Председатель съезда казанский промышленник А. А. Кропоткин в приветственной речи заявил:
«Лица, участвовавшие в разрушении армии, в разрушении нашей родины (намек на с.-р. - И. М.) не могут быть у власти, они должны быть устранены от нее. Теперь другие руки должны восстановить армию.
Для того чтобы сохранить Россию, нужна сильная власть с каменным сердцем и твердым разумом. Так как Россия воюет, так как фронт раскинут по всей России, не может быть в ней двух властей — должна быть единая власть — военная».
Не менее характерно было выступление на этом съезде бывшего обер-прокурора Синода в правительстве Керенского, В. Н. Львова.
«Меня послали сюда, — заявил Львов, — тысячи мелких хуторян и крестьян-посевщиков, и это дает мне право говорить от имени демократии. Не той демократии, которая в течение нашей революции свои идеи видела только в том, что отнимала имущества других, но той, которая приобрела свое достояние кровным трудом и хочет сохранить его. Эта демократия есть истинный народ.
Социалисты обманули народ. Они вовлекли его в величайшие несчастья. Народу, который тяготится общиной и гибнет от нее, они навязали социализацию. Ради чуждых народу идей Маркса и Энгельса социалисты погубили страну. Ради идей Интернационала Россия была принесена в жертву».
Обрушившись далее на с.-p., как на главных виновников постигших Россию «несчастий», Львов продолжал:
«Нужно вернуться на старый проторенный и верный путь. В строительстве государственности мы должны положить основным принципом право собственности. И необходимо, чтобы каждый воин, идя в бой, знал, что идет защищать свой домашний очаг, свое имущество. Но это может сделать не мечущаяся власть, которая сегодня гонит большевиков, а завтра готова звать их обратно. Если социалисты заявляют нам, что они одни справиться с государственным строительством не могут и ищут нашей помощи, то государственная мудрость торгово-промышленников должна им ответить: освободите ваши места, мы справимся и без вас! Необходима твердая единая власть. Такой властью может быть только власть военного диктатора».
После целого ряда речей подобного же рода съезд вынес следующую красноречивую резолюцию о власти:
«Во имя спасения России, восстановления ее чести, единства и возрождения ее экономического благосостояния все военное и гражданское управление должно быть объединено в лице верховного главнокомандующего, обладающего полнотой власти и ответственного только перед будущим Учредительным Собранием нового созыва...»
Наконец, для того, чтобы получить представление о политических настроениях, господствовавших в тот период среди остатков помещичьего класса, достаточно будет процитировать резолюцию «Союза земельных собственников Оренбургской губернии», принятую им накануне того же уфимского государственного совещания…
«Необходимо немедленно и определенно указать населению, что страна управляется на точном основании законов бывшей Российской империи до февральской революции 1917 года...
По установлении порядка в стране Всероссийское Учредительное Собрание должно быть переизбрано и выбрано на началах, в полной мере обеспечивающих нормальное отражение русской действительности по интеллекту, правопорядку и хозяйственности...
Впредь до Всероссийского Учредительного Собрания необходимо восстановление цензового земства, как отражение воли хозяйственного большинства населения Оренбургской губернии».
Как видим, имущие классы были также против Комитета. С Комитетом произошла история, которая всегда случается с теми, кто садится между двумя стульями: им были недовольны и слева и справа. Для рабочих он был недостаточно революционен, для буржуазии он был недостаточно черносотен. В результате для Комитета создавалось воистину трагическое положение: ни один из социально мощных классов не поддерживал его, наоборот, все они выступали его противниками.
Сочувствовала Комитету только городская интеллигенция да небольшие группы рабочих и крестьян, примыкавшие к меньшевистской и эсеровской партиям, но это была слишком узкая база, и держаться на ней долго, конечно, было невозможно. Вся беспочвенность Комитета была ярко демонстрирована результатом выборов в городские думы, происходивших в августе и сентябре месяце на «территории Учредительного Собрания».
В Самаре, где выборы происходили в середине августа, т. е. в момент наивысшего расцвета власти Комитета (7-го августа была взята Казань), социалистическому блоку, включавшему в себя, главным образом, с.-р. и меньшевиков, удалось собрать около половины всех поданных голосов. Точные цифры таковы: из 40.837 голосовавших за социалистов подали бюллетени 19.191. Если принять при этом во внимание, что абсентеизм был громадный (в Самаре всего числилось 120.000 избирателей), то станет совершенно очевидным, как слабо было влияние Комитета даже в «столице Учредительного Собрания». В Оренбурге социалисты собрали 14.000 голосов из поданных 26.000 — это было сравнительно прилично. В Уфе дело сложилось уже гораздо хуже — здесь из 98 гласных Городской Думы на долю с.-р. и меньшевиков приходилось только 31, а в Симбирске из 65 гласных думы к социалистам примыкали только 20.
Аналогичная картина была и в большинстве других городов.
Ясно, что Комитет, не имея нигде прочной опоры, в сущности висел в воздухе. Надо ли при таких условиях удивляться, что, не располагая ни твердостью характера, ни, что особенно важно, реальной опорой в массах, он не был в состоянии осуществить на практике даже ту скромную программу буржуазной демократии, которая была написана на его знамени?
Бессилие Комитета осуществлять на практике свою демократическую программу прежде всего сказалось в области военного дела.
Проблема взаимоотношений между государственною властью и армией принадлежит, несомненно, к числу труднейших проблем всех времен и народов. Теоретически армия должна быть лишь орудием государства, практически же армия во всех странах сильно развитого милитаризма всегда являлась чем-то гораздо большим, чем простой инструмент исполнительной власти. Армия, держащая в своих руках в наиболее непосредственном смысле силу принуждения, слишком часто из слуги государства превращалась в господина над государством и, если обнаруживала при этом достаточные гибкость и благоразумие, на долгие годы и десятилетия закрепляла за собой свое привилегированное положение. …проблема взаимоотношений между государством и армией вообще очень трудна, но труднее всего она становится в моменты острой гражданской войны, когда все вопросы политики, в сущности, сводятся к вопросам штыка.
В 1918 году для каждого из существовавших тогда в России правительств вопрос об армии ставился так: кто кого? Правительство ли сумеет взять в руки защищающую его армию, превратив ее в инструмент своей власти, или же, наоборот, армия возьмет в свои руки охраняемое ею правительство, превратив его в простую этикетку на своей винтовке?
Большевистское правительство сумело взять армию в свои руки, потому что оно опиралось на горячую поддержку со стороны широчайших масс рабочих и крестьян. Корни его власти лежали глубоко в народной толще. Его существование не зависело от желания или нежелания военных кругов. Поэтому большевики могли превратить вооруженную силу в простой инструмент своего господства, несмотря даже на то, что на первых порах им приходилось пользоваться для организации армии силами старого контрреволюционного офицерства.
Комитет членов Учредительного Собрания оказался в неизмеримо худшем положении. Сочувствия широких масс за ним не было, серьезных корней ни в одной влиятельной социальной группе он не имел. Вдобавок люди, стоявшие у власти, отличались крайней непрактичностью и мягкотелостью, которые в обстановке гражданской войны являются просто преступлением. В результате Комитет не сумел подчинить себе армию, а, наоборот, сам превратился в ее игрушку. Практически это произошло следующим образом.
Как мы знаем, самарский переворот был произведен силами чехословаков. Однако тотчас после образования Комитета членов Учредительного Собрания началось формирование антибольшевистских войск русского происхождения. Уже 8 июня, т. е. в первый день своего существования, Комитет опубликовал «Приказ №2» об организации «Народной Армии».
…в основу «Народной Армии» был положен принцип добровольчества... Отличительным знаком «Народной Армии» была принята георгиевская ленточка...
Формирование армии началось, и с первого же момента Комитет — этот пламенный рыцарь прекрасной дамы «демократии» — стал сдавать без боя одну демократическую позицию за другой.
Прежде всего необходимо было решить вопрос о лице, которое возглавляло бы всю военную работу. Если бы лидеры Комитета были настоящими революционерами, они, конечно, поставили бы на это, в тот момент наиболее ответственное, место вполне своего надежного человека. Такой человек имелся налицо… полковник Махин. … он… мог бы быть назначен начальником штаба «Народной Армии». Сделал ли это Комитет? Нет, не сделал. И вот по какой причине.
Та небольшая военная сила, на которую самарские с.-р. опирались до свержения большевиков, состояла из подпольной офицерской организации, руководимой полковником Галкиным. Организация слыла «беспартийной», на самом деле она была переполнена черносотенцами и монархистами. Эта организация сыграла роль кадра при формировании «Народной Армии». Галкинские офицеры не могли простить Махину его «сотрудничества с большевиками», несмотря на то, что… Махин попал в Красную Армию по прямому приказу эсеровского Ц. К. и что он сдал Уфу Комитету. Они считали его недостойным своего общества и отказывались работать вместе с ним. Конечно, это были ни на чем не основанные претензии, и в начале их было довольно легко переломить. Надо было только обнаружить твердость и решительность. Но ведь Комитет состоял из эсеров, из благовоспитанных интеллигентов и прекраснодушных болтунов, и, конечно, он не сумел вовремя показать кому следует кулак. Наоборот, сам Комитет капитулировал пред офицерством: Махин был отправлен командовать фронтом в Вольском направлении, а во главе «Народной Армии» был поставлен полковник Галкин, типичный солдафон царского времени, скрытый монархист и враг демократии, открыто заявлявший:
— С рабочими нечего миндальничать!
Сознавая всю опасность данного назначения, Комитет пытался парировать ее назначением в штаб армии в помощь Галкину эсеров Боголюбова, Лебедева и Фортунатова. Однако Боголюбов вскоре ушел из штаба, Лебедев и Фортунатов же все время дрались на фронтах и в органической работе военного ведомства никакого участия не принимали. В Самаре неизменно сидел Галкин, назначенный в дальнейшем управляющим военным ведомством, и строил «Народную Армию» так, как ему хотелось. Галкину же хотелось создать армию старо-монархического типа, построенную на палочной дисциплине, готовую быть слепым орудием в руках командующих классов. И он планомерно и сознательно стремился к достижению манившей его цели.
Для этого он прежде всего постарался убедить Комитет, что вооруженная сила должна быть построена на принципе «армия вне политики». Кое-кто из эсеров вздумал было протестовать против столь далеко идущего нейтрализма, но Галкина поддержали Фортунатов, Лебедев и другие эсеровские «военспецы», и бесхарактерное большинство Комитета, конечно, уступило. Тем самым эсеровская партия отрезала себе возможность действительного контроля над положением дел в армии и на фронте.
Как известно, принцип «армия вне политики» всегда до сих пор на практике означал «армия для реакционной политики». Именно это самое произошло и в Самаре. Забронировав себя от слишком явного вмешательства Комитета в военные дела, полковник Галкин упрямо повел свою линию. Все командные места в частях «Народной Армии» он заполнял офицерами старого закала, отливавшими всеми цветами монархической окраски. Наиболее ответственные места были даны махровым черносотенцам, не перестававшим мечтать о возвращении царских времен. Комитет неоднократно предъявлял Галкину требования представлять ему на утверждение важнейших кандидатов на командные должности, но Галкин систематически игнорировал эти требования. В результате вся головка армии оказалась составленной из врагов демократии, с трудом переносивших господство Комитета. Даже наиболее популярный из военачальников самарского правительства, ставший впоследствии столь известным, Каппель, не скрываясь, говорил, что по взглядам он, собственно, монархист, и что он идет с Комитетом только до тех пор, пока не будет свергнута власть большевиков. Бесконтрольное хозяйничание Галкина в вопросе о назначении офицеров приводило подчас к настоящим скандалам. Так, вскоре после захвата власти Комитетом выяснилось, что во главе военно-судебной части «Народной Армии» был поставлен генерал Тыртов, прославившийся тем, что в старой царской армии в качестве «председателя военно-полевого суда осудил к повешению большое число борцов за свободу». Такого издевательства не мог стерпеть даже беспозвоночный Комитет, и особым «Приказом № 66» от 1-го июля Тыртов был уволен от занимаемой им должности. Однако это был единичный случай. Как общее правило, торжествовал Галкин, а не Комитет.
Формируя кадры черносотенных заговорщиков, Галкин не забывал вводить в армии и старые, милые сердцу этих заговорщиков порядки. Были восстановлены старые чины, введен в действие старый дисциплинарный устав, возрождены старые зубодробительные приемы в воспитании солдат. Галкину очень хотелось также украсить офицерство старыми золотыми погонами, но пока он не решался этого сделать и до поры до времени пошел на компромисс: погоны были установлены, но маленькие и притом защитного цвета...
Нельзя сказать, чтобы Комитет не видел надвигавшейся на него опасности. Нет, Комитет эту опасность сознавал и даже пытался с ней бороться, но беда была в том, что в своем стремлении обуздать монархические тенденции в армии он неизменно обнаруживал поистине вопиющую бесхарактерность. Я помню такой случай. Воспользовавшись отъездом Галкина на челябинское совещание об организации всероссийской власти, Комитет произвел в офицерские чины ряд партийных эсеров, желая таким путем несколько ослабить монархическое засилье в рядах командного состава «Народной Армии». Когда Галкин вернулся, он устроил грандиозный скандал по поводу того, что эти назначения были произведены без его ведома. Комитет перетрусил и... уступил: назначения были аннулированы, а заместителю Галкина, санкционировавшему назначения, был объявлен выговор.
Для характеристики положения в высшей степени показателен следующий красноречивый эпизод. Над зданием Комитета развевался красный флаг. Как-то раз, во второй половине августа, в Самару ночью приехала группа сибирских офицеров. Отправившись бродить по городу, они наткнулись на здание Комитета и с удивлением… увидали реющее над головой красное знамя. Вызвавши дежурного коменданта, офицеры в весьма нахальном тоне задали ему вопрос:
— Что это за красная тряпка болтается над зданием?
Комендант пытался их урезонить, но напрасно. Произошла перебранка. Комендант хотел арестовать офицеров, но вместо того сам был ими арестован. Инцидент привлек внимание других лиц, находившихся в это время в здании Комитета. Затрещали звонки телефонов, явился управделами Комитета и, узнав в чем дело, отправился к Галкину с предложением немедленно арестовать сибирских офицеров. Однако Галкин заявил:
— Я сам неоднократно говорил, что эту тряпку надо убрать.
Конечно, никаких действительных мер к обузданию сибирских офицеров Галкиным принято не было. Узнав обо всей этой истории, члены Комитета сильно вспылили. На заседании Комитета 18 августа управляющему военным ведомством было выражено неодобрение за проявленные им во время описанного инцидента слабость и нераспорядительность. Галкин взбеленился и пригрозил своей отставкой. Это подействовало: на другой день, 19 августа, постановлением того же самого Комитета Галкин был произведен из полковников в генерал-майоры, и на этом весь инцидент был признан исчерпанным.
Припоминая теперь взаимоотношения между Галкиным и Комитетом, я должен констатировать, что этот бездарный и ограниченный офицер сумел положительно терроризовать «избранников народа» и совершенно подчинить их своему влиянию. Единственным оружием его было нахальство, но это оружие почти никогда не давало промаха. В каком унизительном положении находился Комитет, можно судить по тому, что он никак не мог добиться регулярного получения оперативных сводок. Вольский вел неоднократно переговоры об этом со штабом, Комитет делал не раз формальные постановления о доставлении ему сведений с театра военных действий, один раз Комитет даже объявил выговор Галкину за неполучение им информации с фронта, — все было тщетно. Военное командование не желало считаться с высшим органом государственной власти, а этот орган не находил в себе ни силы, ни решимости для того, чтобы принудить к повиновению непокорных офицеров. Когда после падения Самары Комитет переехал в Уфу, положение стало еще скандальнее: штаб категорически отказывался давать Комитету какие бы то ни было сведения о положении на фронте, и членам Комитета приходилось узнавать о ходе военных операций «частным путем» через знакомых офицеров, служивших в штабе. Так велик был авторитет той власти, которая считала себя единственно правомочной говорить от имени русского народа!
…в среде добровольческих элементов «Народной Армии» было достаточно сил для того, чтобы поставить в должные рамки монархическое офицерство. Нужны были только смелость и решимость, только планомерная работа по объединению демократических элементов в армии. Но лидерами Комитета были эсеры... и, конечно, они капитулировали пред натиском черной сотни.
Я хорошо помню, какой переполох произошел как-то на частном совещании наиболее влиятельных работников Комитета, когда член Учредительного Собрания Н. И. Ракитников высказал мысль о необходимости, в целях борьбы с реакционным духом в армии, командировать членов Комитета в отдельные войсковые части в качестве комиссаров, наделенных широкими полномочиями. Мысль была, несомненно, здоровая: таким путем можно было, хотя бы до некоторой степени, ослабить монархическое засилье в рядах войск. Но присутствовавшие на совещании эсеры пришли в сильное смятение. Принять предложение Ракитникова это значило, во-первых, поссориться с Галкиным, а, как я уже указывал, Комитет был терроризирован Галкиным, и, во-вторых, это слишком напоминало Красную Армию... большевиков... советскую власть, которые Комитет собирался сокрушать совсем иными «демократическими» средствами...
Формируемая Галкиным «Народная Армия» представляла собой такую возмутительную картину, что с протестом, наконец, выступили... чехословаки. Их командный состав открыто указывал Комитету на черносотенную опасность, гнездящуюся в «Народной Армии», и решительно настаивал на необходимости демократизации всего военного дела. Чтобы показать, как надо строить «демократическую» армию, чехословаки предложили организовать особые русско-чешские полки, которые комплектовались бы из русских добровольцев, но находились бы под командой чешских офицеров. Русско-чешские полки сразу приобрели значительную популярность, так как господствовавший в них дух сильно отличался от духа, вносимого в армию галкинской бандой, и стали быстро усиливаться. Монархическое офицерство забило тревогу. Военное ведомство начало систематически саботировать формирование русско-чешских полков, задерживать снабжение их оружием, продовольствием и проч. После падения Самары русско-чешские части были фактически сведены на нет и затем вскоре исчезли. Комитет не сумел отстоять даже эту многообещавшую попытку, за которой стояла сила чешских штыков.
…вначале Комитет надеялся, что сможет ограничиться одним добровольным набором, однако надежда эта не оправдалась. Добровольцев объявилось всего лишь 5-6 тысяч, и так как потребности борьбы требовали значительно больших военных сил, то Комитету уже 30 июня пришлось объявить мобилизацию...
Мобилизация с самого начала пошла туго — крестьяне не желали давать своих сыновей в армию — и вместо ожидаемых 50 тысяч было набрано не больше 12-15 тысяч. Их заперли в казармы и начали обучать военному искусству по методам царского времени. Результат получился весьма плачевный. Мобилизованные крестьяне и рабочие сражаться против большевиков не желали; они либо разбегались при первом удобном случае по домам, либо сдавались в плен советским войскам, предварительно перевязав своих офицеров. Как боевая единица, эти мобилизованные войска оказались никуда не годными, и Комитет, в конце концов, вынужден был держать их в тылу в расчете, что дальнейшая «учеба» выбьет у них дурь из головы. На фронте дрались чехи и добровольцы.
Не представляя таким образом никакой ценности для борьбы с большевиками, мобилизованные войска могли бы, однако, оказаться пригодными для борьбы с монархическим засильем в армии. Но для этого надо было уметь к ним подойти. Для этого надо было действительно «демократизировать» военные порядки, надо было ввести тот институт комиссаров, который так пугал эсеровских лидеров, надо было обуздать монархических офицеров в их черносотенно-зубодробительных устремлениях. Ничего этого Комитет не сумел и не решился сделать. Лишенный воли и энергии, он просто плыл по течению, предоставляя хозяйничать Галкину и К°. В результате в мобилизованных войсках начали вспыхивать восстания, за которыми следовали жестокие расправы (например, восстание Самарского полка, состоявшего, главным образом, из рабочих, восстание, подавленное штабом с чрезвычайной свирепостью).
Всякий раз, когда более дальновидные из эсеров, особенно из их военных работников, указывали лидерам Комитета на недопустимость положения в армии и требовали принятия решительных мер для предупреждения грозящей катастрофы, партийные генералы благочестиво заявляли:
— Мы люди штатские и в военные дела не считаем возможным вмешиваться.
Попросту они трусили. Эти маргариновые демократы, готовые десять раз на дню клясться именем Учредительного Собрания, боялись шевельнуть пальцем для осуществления действительной демократизации армии. Они отдали без боя эту огромную силу в руки монархистов и тем самым подготовили свою собственную гибель. Воистину они заслужили эту гибель.
Но может быть Комитету сочувствовали имущие классы? Может быть, его поддерживала буржуазия и те остатки поместного дворянства, которые еще имелись налицо?
Обратимся опять к фактам.
[Обратиться]Самарский переворот буржуазия встретила с нескрываемым восторгом. Более дальновидные из ее политиков с самого возникновения Комитета понимали, что господство «демократии» явится лишь переходною ступенью к господству черной сотни, которая собственно и являлась основной целью их стремлений. Однако из тактических соображений они считали необходимым до поры до времени скрывать свои истинные намерения под защитным цветом Учредительного Собрания. Широкая масса буржуазии рассуждала проще. Она ненавидела большевиков, которые поставили ее в положение гонимого класса, и готова была приветствовать низвержение Советской власти, откуда бы оно ни пришло. Так как это низвержение пришло со стороны чехословаков и эсеров, то буржуазный обыватель на первых порах готов был целовать и тех и других. Действительно, в начале господства Комитета, городские имущие классы оказывали ему нескрываемую поддержку, что ярче всего проявлялось в ассигновании торгово-промышленниками значительных сумм на содержание армии и государственного аппарата Комитета. В тот период и политические представители буржуазии, в лице кадетской партии, дружески похлопывали эсеров по плечу и обещали им вполне лояльное отношение к новой власти. С своей стороны, Комитет принимал все меры к привлечению буржуазных элементов в правительство...
Однако именины буржуазного сердца продолжались недолго. Буржуазия, как класс, очень мстительна, она не прощает попрания своих прав. Она не забывает убытков, причиненных ей восстанием народных масс. Это доказано июньскими днями 1848 года в Париже, это доказано историей Коммуны, это доказано подавлением Венгерской и Финляндской революций в 1918 году. Буржуазия, напуганная призраком социального переворота, приходит в бешенство. Она теряет рассудок и в своем кровавом безумии часто действует во вред своим же собственным правильно понятым классовым интересам. Она требует военного диктатора тогда, когда в сущности для нее было бы выгоднее помириться на умеренной демократии. Но такова уж логика буржуазной психики.
…программа Комитета членов Учредительного Собрания была не чем иным, как программой буржуазной демократии. В рамках ее капитал совершенно свободно мог бы заниматься эксплуатацией труда и беспрепятственным накоплением прибылей и процентов... Но толстосум, переживший унижения эпохи конфискаций и выселений 1918 года, жаждал мести и крови. «Демократический» Комитет его не удовлетворял, он хотел белого генерала, который стер бы с лица земли все «советы» и «комитеты» и покарал бы большевиков и сочувствующих большевикам вплоть до седьмого колена. Поэтому естественно, что, когда медовый месяц увлечения Комитетом прошел, буржуа стал ворчать и с каждым днем находить все больше недостатков в деятельности новой власти. Решающим моментом в переломе настроения имущих классов явилось… постановление Комитета о созыве нового Совета Рабочих Депутатов в Самаре.
— Как, опять Совет? — раздраженно вопрошали люди торгово-промышленного и вообще капиталом владеющего класса.
Сторонники Комитета пытались им доказывать; что это будет «Федот, да не тот». Однако буржуа ничего не хотел слушать и огорченно восклицал:
— Стоило ли свергать большевиков для того, чтобы на их место посадить полу-большевиков?
Приблизительно с конца июля буржуазия «территории Учредительного Собрания» перешла в открытую оппозицию к Комитету. Ее пресса, в особенности самарский «Волжский День», повела бешеную атаку против власти Учредительного Собрания. Ее политические лидеры все чаще стали выступать на съездах и собраниях с резкой критикой «демократического» правительства.
В конце июня в Омске состоялся съезд торгово-промышленников, на котором кадетский адвокат Жардецкий определенно поставил вопрос о военной диктатуре. Съезд согласился с ним и открыто выдвинул лозунг единоличной власти, как спасительницы России. В течение июля и августа эти черносотенно-монархические настроения, распространяясь с востока на запад, успели пустить прочные корни в кругах урало-поволжской буржуазии и к началу сентября выкристаллизовались в совершенно определенную черносотенную программу.
Как раз накануне уфимского государственного совещания в Уфе происходил новый съезд торгово-промышленников...
…на нем буржуазия полностью открыла свое лицо. Председатель съезда казанский промышленник А. А. Кропоткин в приветственной речи заявил:
«Лица, участвовавшие в разрушении армии, в разрушении нашей родины (намек на с.-р. - И. М.) не могут быть у власти, они должны быть устранены от нее. Теперь другие руки должны восстановить армию.
Для того чтобы сохранить Россию, нужна сильная власть с каменным сердцем и твердым разумом. Так как Россия воюет, так как фронт раскинут по всей России, не может быть в ней двух властей — должна быть единая власть — военная».
Не менее характерно было выступление на этом съезде бывшего обер-прокурора Синода в правительстве Керенского, В. Н. Львова.
«Меня послали сюда, — заявил Львов, — тысячи мелких хуторян и крестьян-посевщиков, и это дает мне право говорить от имени демократии. Не той демократии, которая в течение нашей революции свои идеи видела только в том, что отнимала имущества других, но той, которая приобрела свое достояние кровным трудом и хочет сохранить его. Эта демократия есть истинный народ.
Социалисты обманули народ. Они вовлекли его в величайшие несчастья. Народу, который тяготится общиной и гибнет от нее, они навязали социализацию. Ради чуждых народу идей Маркса и Энгельса социалисты погубили страну. Ради идей Интернационала Россия была принесена в жертву».
Обрушившись далее на с.-p., как на главных виновников постигших Россию «несчастий», Львов продолжал:
«Нужно вернуться на старый проторенный и верный путь. В строительстве государственности мы должны положить основным принципом право собственности. И необходимо, чтобы каждый воин, идя в бой, знал, что идет защищать свой домашний очаг, свое имущество. Но это может сделать не мечущаяся власть, которая сегодня гонит большевиков, а завтра готова звать их обратно. Если социалисты заявляют нам, что они одни справиться с государственным строительством не могут и ищут нашей помощи, то государственная мудрость торгово-промышленников должна им ответить: освободите ваши места, мы справимся и без вас! Необходима твердая единая власть. Такой властью может быть только власть военного диктатора».
После целого ряда речей подобного же рода съезд вынес следующую красноречивую резолюцию о власти:
«Во имя спасения России, восстановления ее чести, единства и возрождения ее экономического благосостояния все военное и гражданское управление должно быть объединено в лице верховного главнокомандующего, обладающего полнотой власти и ответственного только перед будущим Учредительным Собранием нового созыва...»
Наконец, для того, чтобы получить представление о политических настроениях, господствовавших в тот период среди остатков помещичьего класса, достаточно будет процитировать резолюцию «Союза земельных собственников Оренбургской губернии», принятую им накануне того же уфимского государственного совещания…
«Необходимо немедленно и определенно указать населению, что страна управляется на точном основании законов бывшей Российской империи до февральской революции 1917 года...
По установлении порядка в стране Всероссийское Учредительное Собрание должно быть переизбрано и выбрано на началах, в полной мере обеспечивающих нормальное отражение русской действительности по интеллекту, правопорядку и хозяйственности...
Впредь до Всероссийского Учредительного Собрания необходимо восстановление цензового земства, как отражение воли хозяйственного большинства населения Оренбургской губернии».
Как видим, имущие классы были также против Комитета. С Комитетом произошла история, которая всегда случается с теми, кто садится между двумя стульями: им были недовольны и слева и справа. Для рабочих он был недостаточно революционен, для буржуазии он был недостаточно черносотен. В результате для Комитета создавалось воистину трагическое положение: ни один из социально мощных классов не поддерживал его, наоборот, все они выступали его противниками.
Сочувствовала Комитету только городская интеллигенция да небольшие группы рабочих и крестьян, примыкавшие к меньшевистской и эсеровской партиям, но это была слишком узкая база, и держаться на ней долго, конечно, было невозможно. Вся беспочвенность Комитета была ярко демонстрирована результатом выборов в городские думы, происходивших в августе и сентябре месяце на «территории Учредительного Собрания».
В Самаре, где выборы происходили в середине августа, т. е. в момент наивысшего расцвета власти Комитета (7-го августа была взята Казань), социалистическому блоку, включавшему в себя, главным образом, с.-р. и меньшевиков, удалось собрать около половины всех поданных голосов. Точные цифры таковы: из 40.837 голосовавших за социалистов подали бюллетени 19.191. Если принять при этом во внимание, что абсентеизм был громадный (в Самаре всего числилось 120.000 избирателей), то станет совершенно очевидным, как слабо было влияние Комитета даже в «столице Учредительного Собрания». В Оренбурге социалисты собрали 14.000 голосов из поданных 26.000 — это было сравнительно прилично. В Уфе дело сложилось уже гораздо хуже — здесь из 98 гласных Городской Думы на долю с.-р. и меньшевиков приходилось только 31, а в Симбирске из 65 гласных думы к социалистам примыкали только 20.
Аналогичная картина была и в большинстве других городов.
Ясно, что Комитет, не имея нигде прочной опоры, в сущности висел в воздухе. Надо ли при таких условиях удивляться, что, не располагая ни твердостью характера, ни, что особенно важно, реальной опорой в массах, он не был в состоянии осуществить на практике даже ту скромную программу буржуазной демократии, которая была написана на его знамени?
Бессилие Комитета осуществлять на практике свою демократическую программу прежде всего сказалось в области военного дела.
Проблема взаимоотношений между государственною властью и армией принадлежит, несомненно, к числу труднейших проблем всех времен и народов. Теоретически армия должна быть лишь орудием государства, практически же армия во всех странах сильно развитого милитаризма всегда являлась чем-то гораздо большим, чем простой инструмент исполнительной власти. Армия, держащая в своих руках в наиболее непосредственном смысле силу принуждения, слишком часто из слуги государства превращалась в господина над государством и, если обнаруживала при этом достаточные гибкость и благоразумие, на долгие годы и десятилетия закрепляла за собой свое привилегированное положение. …проблема взаимоотношений между государством и армией вообще очень трудна, но труднее всего она становится в моменты острой гражданской войны, когда все вопросы политики, в сущности, сводятся к вопросам штыка.
В 1918 году для каждого из существовавших тогда в России правительств вопрос об армии ставился так: кто кого? Правительство ли сумеет взять в руки защищающую его армию, превратив ее в инструмент своей власти, или же, наоборот, армия возьмет в свои руки охраняемое ею правительство, превратив его в простую этикетку на своей винтовке?
Большевистское правительство сумело взять армию в свои руки, потому что оно опиралось на горячую поддержку со стороны широчайших масс рабочих и крестьян. Корни его власти лежали глубоко в народной толще. Его существование не зависело от желания или нежелания военных кругов. Поэтому большевики могли превратить вооруженную силу в простой инструмент своего господства, несмотря даже на то, что на первых порах им приходилось пользоваться для организации армии силами старого контрреволюционного офицерства.
Комитет членов Учредительного Собрания оказался в неизмеримо худшем положении. Сочувствия широких масс за ним не было, серьезных корней ни в одной влиятельной социальной группе он не имел. Вдобавок люди, стоявшие у власти, отличались крайней непрактичностью и мягкотелостью, которые в обстановке гражданской войны являются просто преступлением. В результате Комитет не сумел подчинить себе армию, а, наоборот, сам превратился в ее игрушку. Практически это произошло следующим образом.
Как мы знаем, самарский переворот был произведен силами чехословаков. Однако тотчас после образования Комитета членов Учредительного Собрания началось формирование антибольшевистских войск русского происхождения. Уже 8 июня, т. е. в первый день своего существования, Комитет опубликовал «Приказ №2» об организации «Народной Армии».
…в основу «Народной Армии» был положен принцип добровольчества... Отличительным знаком «Народной Армии» была принята георгиевская ленточка...
Формирование армии началось, и с первого же момента Комитет — этот пламенный рыцарь прекрасной дамы «демократии» — стал сдавать без боя одну демократическую позицию за другой.
Прежде всего необходимо было решить вопрос о лице, которое возглавляло бы всю военную работу. Если бы лидеры Комитета были настоящими революционерами, они, конечно, поставили бы на это, в тот момент наиболее ответственное, место вполне своего надежного человека. Такой человек имелся налицо… полковник Махин. … он… мог бы быть назначен начальником штаба «Народной Армии». Сделал ли это Комитет? Нет, не сделал. И вот по какой причине.
Та небольшая военная сила, на которую самарские с.-р. опирались до свержения большевиков, состояла из подпольной офицерской организации, руководимой полковником Галкиным. Организация слыла «беспартийной», на самом деле она была переполнена черносотенцами и монархистами. Эта организация сыграла роль кадра при формировании «Народной Армии». Галкинские офицеры не могли простить Махину его «сотрудничества с большевиками», несмотря на то, что… Махин попал в Красную Армию по прямому приказу эсеровского Ц. К. и что он сдал Уфу Комитету. Они считали его недостойным своего общества и отказывались работать вместе с ним. Конечно, это были ни на чем не основанные претензии, и в начале их было довольно легко переломить. Надо было только обнаружить твердость и решительность. Но ведь Комитет состоял из эсеров, из благовоспитанных интеллигентов и прекраснодушных болтунов, и, конечно, он не сумел вовремя показать кому следует кулак. Наоборот, сам Комитет капитулировал пред офицерством: Махин был отправлен командовать фронтом в Вольском направлении, а во главе «Народной Армии» был поставлен полковник Галкин, типичный солдафон царского времени, скрытый монархист и враг демократии, открыто заявлявший:
— С рабочими нечего миндальничать!
Сознавая всю опасность данного назначения, Комитет пытался парировать ее назначением в штаб армии в помощь Галкину эсеров Боголюбова, Лебедева и Фортунатова. Однако Боголюбов вскоре ушел из штаба, Лебедев и Фортунатов же все время дрались на фронтах и в органической работе военного ведомства никакого участия не принимали. В Самаре неизменно сидел Галкин, назначенный в дальнейшем управляющим военным ведомством, и строил «Народную Армию» так, как ему хотелось. Галкину же хотелось создать армию старо-монархического типа, построенную на палочной дисциплине, готовую быть слепым орудием в руках командующих классов. И он планомерно и сознательно стремился к достижению манившей его цели.
Для этого он прежде всего постарался убедить Комитет, что вооруженная сила должна быть построена на принципе «армия вне политики». Кое-кто из эсеров вздумал было протестовать против столь далеко идущего нейтрализма, но Галкина поддержали Фортунатов, Лебедев и другие эсеровские «военспецы», и бесхарактерное большинство Комитета, конечно, уступило. Тем самым эсеровская партия отрезала себе возможность действительного контроля над положением дел в армии и на фронте.
Как известно, принцип «армия вне политики» всегда до сих пор на практике означал «армия для реакционной политики». Именно это самое произошло и в Самаре. Забронировав себя от слишком явного вмешательства Комитета в военные дела, полковник Галкин упрямо повел свою линию. Все командные места в частях «Народной Армии» он заполнял офицерами старого закала, отливавшими всеми цветами монархической окраски. Наиболее ответственные места были даны махровым черносотенцам, не перестававшим мечтать о возвращении царских времен. Комитет неоднократно предъявлял Галкину требования представлять ему на утверждение важнейших кандидатов на командные должности, но Галкин систематически игнорировал эти требования. В результате вся головка армии оказалась составленной из врагов демократии, с трудом переносивших господство Комитета. Даже наиболее популярный из военачальников самарского правительства, ставший впоследствии столь известным, Каппель, не скрываясь, говорил, что по взглядам он, собственно, монархист, и что он идет с Комитетом только до тех пор, пока не будет свергнута власть большевиков. Бесконтрольное хозяйничание Галкина в вопросе о назначении офицеров приводило подчас к настоящим скандалам. Так, вскоре после захвата власти Комитетом выяснилось, что во главе военно-судебной части «Народной Армии» был поставлен генерал Тыртов, прославившийся тем, что в старой царской армии в качестве «председателя военно-полевого суда осудил к повешению большое число борцов за свободу». Такого издевательства не мог стерпеть даже беспозвоночный Комитет, и особым «Приказом № 66» от 1-го июля Тыртов был уволен от занимаемой им должности. Однако это был единичный случай. Как общее правило, торжествовал Галкин, а не Комитет.
Формируя кадры черносотенных заговорщиков, Галкин не забывал вводить в армии и старые, милые сердцу этих заговорщиков порядки. Были восстановлены старые чины, введен в действие старый дисциплинарный устав, возрождены старые зубодробительные приемы в воспитании солдат. Галкину очень хотелось также украсить офицерство старыми золотыми погонами, но пока он не решался этого сделать и до поры до времени пошел на компромисс: погоны были установлены, но маленькие и притом защитного цвета...
Нельзя сказать, чтобы Комитет не видел надвигавшейся на него опасности. Нет, Комитет эту опасность сознавал и даже пытался с ней бороться, но беда была в том, что в своем стремлении обуздать монархические тенденции в армии он неизменно обнаруживал поистине вопиющую бесхарактерность. Я помню такой случай. Воспользовавшись отъездом Галкина на челябинское совещание об организации всероссийской власти, Комитет произвел в офицерские чины ряд партийных эсеров, желая таким путем несколько ослабить монархическое засилье в рядах командного состава «Народной Армии». Когда Галкин вернулся, он устроил грандиозный скандал по поводу того, что эти назначения были произведены без его ведома. Комитет перетрусил и... уступил: назначения были аннулированы, а заместителю Галкина, санкционировавшему назначения, был объявлен выговор.
Для характеристики положения в высшей степени показателен следующий красноречивый эпизод. Над зданием Комитета развевался красный флаг. Как-то раз, во второй половине августа, в Самару ночью приехала группа сибирских офицеров. Отправившись бродить по городу, они наткнулись на здание Комитета и с удивлением… увидали реющее над головой красное знамя. Вызвавши дежурного коменданта, офицеры в весьма нахальном тоне задали ему вопрос:
— Что это за красная тряпка болтается над зданием?
Комендант пытался их урезонить, но напрасно. Произошла перебранка. Комендант хотел арестовать офицеров, но вместо того сам был ими арестован. Инцидент привлек внимание других лиц, находившихся в это время в здании Комитета. Затрещали звонки телефонов, явился управделами Комитета и, узнав в чем дело, отправился к Галкину с предложением немедленно арестовать сибирских офицеров. Однако Галкин заявил:
— Я сам неоднократно говорил, что эту тряпку надо убрать.
Конечно, никаких действительных мер к обузданию сибирских офицеров Галкиным принято не было. Узнав обо всей этой истории, члены Комитета сильно вспылили. На заседании Комитета 18 августа управляющему военным ведомством было выражено неодобрение за проявленные им во время описанного инцидента слабость и нераспорядительность. Галкин взбеленился и пригрозил своей отставкой. Это подействовало: на другой день, 19 августа, постановлением того же самого Комитета Галкин был произведен из полковников в генерал-майоры, и на этом весь инцидент был признан исчерпанным.
Припоминая теперь взаимоотношения между Галкиным и Комитетом, я должен констатировать, что этот бездарный и ограниченный офицер сумел положительно терроризовать «избранников народа» и совершенно подчинить их своему влиянию. Единственным оружием его было нахальство, но это оружие почти никогда не давало промаха. В каком унизительном положении находился Комитет, можно судить по тому, что он никак не мог добиться регулярного получения оперативных сводок. Вольский вел неоднократно переговоры об этом со штабом, Комитет делал не раз формальные постановления о доставлении ему сведений с театра военных действий, один раз Комитет даже объявил выговор Галкину за неполучение им информации с фронта, — все было тщетно. Военное командование не желало считаться с высшим органом государственной власти, а этот орган не находил в себе ни силы, ни решимости для того, чтобы принудить к повиновению непокорных офицеров. Когда после падения Самары Комитет переехал в Уфу, положение стало еще скандальнее: штаб категорически отказывался давать Комитету какие бы то ни было сведения о положении на фронте, и членам Комитета приходилось узнавать о ходе военных операций «частным путем» через знакомых офицеров, служивших в штабе. Так велик был авторитет той власти, которая считала себя единственно правомочной говорить от имени русского народа!
…в среде добровольческих элементов «Народной Армии» было достаточно сил для того, чтобы поставить в должные рамки монархическое офицерство. Нужны были только смелость и решимость, только планомерная работа по объединению демократических элементов в армии. Но лидерами Комитета были эсеры... и, конечно, они капитулировали пред натиском черной сотни.
Я хорошо помню, какой переполох произошел как-то на частном совещании наиболее влиятельных работников Комитета, когда член Учредительного Собрания Н. И. Ракитников высказал мысль о необходимости, в целях борьбы с реакционным духом в армии, командировать членов Комитета в отдельные войсковые части в качестве комиссаров, наделенных широкими полномочиями. Мысль была, несомненно, здоровая: таким путем можно было, хотя бы до некоторой степени, ослабить монархическое засилье в рядах войск. Но присутствовавшие на совещании эсеры пришли в сильное смятение. Принять предложение Ракитникова это значило, во-первых, поссориться с Галкиным, а, как я уже указывал, Комитет был терроризирован Галкиным, и, во-вторых, это слишком напоминало Красную Армию... большевиков... советскую власть, которые Комитет собирался сокрушать совсем иными «демократическими» средствами...
Формируемая Галкиным «Народная Армия» представляла собой такую возмутительную картину, что с протестом, наконец, выступили... чехословаки. Их командный состав открыто указывал Комитету на черносотенную опасность, гнездящуюся в «Народной Армии», и решительно настаивал на необходимости демократизации всего военного дела. Чтобы показать, как надо строить «демократическую» армию, чехословаки предложили организовать особые русско-чешские полки, которые комплектовались бы из русских добровольцев, но находились бы под командой чешских офицеров. Русско-чешские полки сразу приобрели значительную популярность, так как господствовавший в них дух сильно отличался от духа, вносимого в армию галкинской бандой, и стали быстро усиливаться. Монархическое офицерство забило тревогу. Военное ведомство начало систематически саботировать формирование русско-чешских полков, задерживать снабжение их оружием, продовольствием и проч. После падения Самары русско-чешские части были фактически сведены на нет и затем вскоре исчезли. Комитет не сумел отстоять даже эту многообещавшую попытку, за которой стояла сила чешских штыков.
…вначале Комитет надеялся, что сможет ограничиться одним добровольным набором, однако надежда эта не оправдалась. Добровольцев объявилось всего лишь 5-6 тысяч, и так как потребности борьбы требовали значительно больших военных сил, то Комитету уже 30 июня пришлось объявить мобилизацию...
Мобилизация с самого начала пошла туго — крестьяне не желали давать своих сыновей в армию — и вместо ожидаемых 50 тысяч было набрано не больше 12-15 тысяч. Их заперли в казармы и начали обучать военному искусству по методам царского времени. Результат получился весьма плачевный. Мобилизованные крестьяне и рабочие сражаться против большевиков не желали; они либо разбегались при первом удобном случае по домам, либо сдавались в плен советским войскам, предварительно перевязав своих офицеров. Как боевая единица, эти мобилизованные войска оказались никуда не годными, и Комитет, в конце концов, вынужден был держать их в тылу в расчете, что дальнейшая «учеба» выбьет у них дурь из головы. На фронте дрались чехи и добровольцы.
Не представляя таким образом никакой ценности для борьбы с большевиками, мобилизованные войска могли бы, однако, оказаться пригодными для борьбы с монархическим засильем в армии. Но для этого надо было уметь к ним подойти. Для этого надо было действительно «демократизировать» военные порядки, надо было ввести тот институт комиссаров, который так пугал эсеровских лидеров, надо было обуздать монархических офицеров в их черносотенно-зубодробительных устремлениях. Ничего этого Комитет не сумел и не решился сделать. Лишенный воли и энергии, он просто плыл по течению, предоставляя хозяйничать Галкину и К°. В результате в мобилизованных войсках начали вспыхивать восстания, за которыми следовали жестокие расправы (например, восстание Самарского полка, состоявшего, главным образом, из рабочих, восстание, подавленное штабом с чрезвычайной свирепостью).
Всякий раз, когда более дальновидные из эсеров, особенно из их военных работников, указывали лидерам Комитета на недопустимость положения в армии и требовали принятия решительных мер для предупреждения грозящей катастрофы, партийные генералы благочестиво заявляли:
— Мы люди штатские и в военные дела не считаем возможным вмешиваться.
Попросту они трусили. Эти маргариновые демократы, готовые десять раз на дню клясться именем Учредительного Собрания, боялись шевельнуть пальцем для осуществления действительной демократизации армии. Они отдали без боя эту огромную силу в руки монархистов и тем самым подготовили свою собственную гибель. Воистину они заслужили эту гибель.