Из книги Ивана Михайловича Майского «Демократическая контрреволюция» . Отправляясь в конце июля 1918 года в Самару, я ставил своей целью по мере моих сил помочь рождению демократической России. Ибо в то время я глубоко верил, что по своим объективным условиям наша страна дозрела только до хорошей демократии, и всякие попытки искусственно форсировать ход событий могут лишь отбросить нас далеко назад. Иными словами, в 1918 г. в обстановке русской революции я был сторонником капитализма, политическим выражением которого является демократия, и противником социализма, политическим выражением которого у нас была и остается советская власть. Я не скрывал от себя, что в борьбе с большевиками мне придется действовать совместно с реакционными элементами, но я был убежден, что в конечном счете не реакция съест демократию, а, наоборот, демократия съест реакцию, и таким образом силы реакции против собственной воли послужат благому делу укрепления народовластия. Моя вера во всемогущество демократии покоилась на убеждении, что Россия дозрела только до демократии и не больше. Что это означало в переводе на язык политической борьбы? Это означало, что выкинутое однажды знамя демократии стихийно должно собрать вокруг себя подавляющие массы населения, с помощью которых легко было бы не только сокрушить большевиков, но и держать в узде черносотенных генералов. Жизнь жестоко посмеялась над этими теоретическими построениями. После нескольких месяцев борьбы реакция без остатка съела демократию, выдвинув против «коммунистической диктатуры» диктатуру генеральскую. И это несмотря на то, что в Самаре демократия была представлена своими лучшими, наиболее революционными силами, что она выступала здесь одна, не отягчаемая мертвым грузом коалиционной крупной буржуазии... После разгрома самарской демократии борьба шла между двумя крайними флангами: советской властью с одной стороны, буржуазно-помещичьей реставрацией с другой. Никакой стоящей посредине «третьей силы» не было. Когда еще в Москве я неоднократно слышал из уст большевиков злые насмешки над этой «третьей силой», я не верил им и убеждал себя, что демократия должна спасти Россию. Теперь приходилось сознаться, что большевики были правы. Друг против друга стояли: Ленин и Колчак, между ними приходилось выбирать. Могла ли быть хоть минута сомнения в выборе для каждого искреннего революционера? Еще не будучи убежден рассудком в рациональности большевистской программы, чувством я уже склонился на сторону «коммунистической диктатуры», когда предо мной предстал этот выбор. Но дальнейшее размышление привело меня к приятию и большевистской программы. Я уже убедился на горьком опыте, что «демократия» в России не имеет будущего. Было ли это будущее за монархической идеей, которую защищали Колчак и Деникин? Об этом, конечно, не могло быть и речи. Но тогда становилось ясно, что будущее принадлежит третьему из борющихся факторов — советской идее, которая олицетворяет собой диктатуру пролетариата. Очевидно, Россия оказывалась уже перезревшей для демократии и созревшей для перехода от капитализма к социализму. Действительный ход событий вполне подтверждал это теоретическое допущение. Что было у большевиков летом 1918 года и позднее? Какой-нибудь десяток центральных губерний, без хлеба, без топлива, без железа, без выхода к морю. Государственного аппарата еще не существовало. Армии в подлинном смысле слова еще не было. В стране царили голод и холод, а внутренняя контрреволюция каждодневно грозила ударом с тылу. Что было в это время у противников большевиков? Силы их казались неизмеримыми. За ними стояли ресурсы трех четвертей России. У них были хлеб, уголь, железо и морские пути сообщения. На них работали вековые традиции прошлого. На их стороне был весь капиталистический мир со всем могуществом своих материальных, военных и идеологических ресурсов. …Советская Россия, несмотря на свое отчаянное внутреннее и внешнее положение, находила в себе колоссальный источник сил для борьбы не только с русской, но и с международной контрреволюцией. Советская Россия расправляла крылья, и невольно рождался вопрос: откуда эти силы? Я много думал над этим вопросом и в результате должен был прийти к выводу: очевидно, большевикам удалось нащупать в народной толще какую-то могучую жизненную струю, которая давала им столь поразительные крепость и упорство. Очевидно, та социалистическая революция, которую осуществляла «коммунистическая диктатура», имеет под собой какую-то реальную почву, она отвечает каким-то очень важным и серьезным интересам трудящихся, несмотря ни на холод, ни на голод, ни на кровь, ни на все разорение и весь ужас гражданской войны.