Иван Майский об Омске времён России, которую мы потеряли
Из книги Ивана Михайловича Майского «Демократическая контрреволюция».
В Омске прошли мое детство и ранняя юность. Здесь в 1901 году я кончил гимназию, и отсюда началось мое жизненное плавание...
Омск времен моего детства и юности представлял собой далекое провинциальное захолустье, о котором в столицах говорили:
— Три года скачи — не доскачешь.
[Читать далее]Действительно… путешествие от Москвы до Омска занимало не меньше 3-х недель, и даже к началу XX века, когда прошла Сибирская железная дорога, оно поглощало около недели. Сам Омск был город маленький и тихий. Одноэтажные деревянные дома, три-четыре белокаменных церкви, два убогих моста через Омь, остатки старинных укреплений на берегу Иртыша, несколько двухэтажных каменных зданий под железной крышей, в которых помещались правительственные учреждения, длинные красные казармы по окраинам города и белое здание тюрьмы на выезде — таков был Омск моих воспоминаний. Зимой город был завален громадными сугробами снега, летом задыхался в тучах песчаной пыли. Весной и осенью улицы превращались в непролазное болото, а на базарной площади лошади вязли в грязи по брюхо. Для спасения погибающих животных собирались целые толпы народа. Фонарей не было, и ночью город тонул в непроглядной тьме. Население Омска… носило какой-то случайный характер. У него не имелось никакой органической связи с местом, ибо в Омске того периода не было ни промышленности, ни серьезной торговли, ни тесной спаянности с окружающими сельскохозяйственными районами. «Искусственный город» — говорили о нем его обитатели... Генерал-губернатор был здесь бог и царь, а все остальное существовало между прочим, так себе.
Жизнь в этом городе была скучная и нудная, как в застоявшемся, покрытом плесенью болоте. Не жизнь даже была, а скорее просто существование. В центре мира стояла собственная утроба. Хлеба, мяса, рыбы и прочей снеди было много, и местное население делало из них поистине гомерическое употребление. Не ели, а жрали, не пили, а упивались, к чаю по утрам всегда готовы были горячие жирные «шаньги», за обедом съедали целые миски пельменей. На масленице блины истребляли до получения заворота кишок, а на Пасхе христосовались до тех пор, пока не распухали губы. Подвыпившие купчики били стекла в единственном ресторане города и дико носились по улицам на тройках с колокольцами, опрокидывая и давя пешеходов.
Ни культурной, ни политической жизнью в городе и не пахло. Театра не было, лишь в пасхальные дни на базарной площади вырастали убогие балаганы, да местные любители из чиновничьей среды от времени до времени устраивали хромоногие спектакли. Печать была представлена маленькой газеткой «Степной Край», выходившей два или три раза в неделю и громившей местных «отцов города» за дурные свойства уличных тротуаров. Еще, я помню, в газетке много писалось о бродячих собаках, которые были столь нахальны, что кусали всех обывателей, не разбирая ни ранга, ни положения. Чиновничество — гражданское и военное — жило от «двадцатого» до «двадцатого», занималось сплетнями и пересудами, вечера проводило в клубах за пулькой и пьянством. Офицеры упражнялись в сочинении «патриотических» песен для употребления в подчиненных им ротах и батальонах. С легкой руки одного бравого штабс-капитана весь омский гарнизон долго распевал следующее глубокомысленное четверостишие:
Орбельяни — генерал
И Свечинин тоже,
А Барятинский узнал,
Что они похожи.
Либеральная интеллигенция, вербовавшаяся главным образом из чиновников переселенческого управления, местных врачей и адвокатов, ходила по вечерам друг к другу в гости, читала «Крейцерову сонату» Толстого и во всех вопросах внутренней и внешней политики ориентировалась по «Биржевке»... Летом все интеллигенты — либеральные и нелиберальные — выезжали на дачи: снимали у окрестных киргиз юрты и ставили их группами в загородной роще или около «санитарной станции». Здесь все отдыхали, т. е. спали по 16 часов в сутки, устраивали пикники с выпивкой и удили рыбу в Иртыше.
Молодое поколение было представлено гимназистами, кадетами и учениками так называемого уездного училища, в просторечии именовавшимися «уездниками». Гимназисты дразнили кадет словами: «Кадет на палочку надет». В свою очередь кадеты называли гимназистов: «Ослиная голова» (так они расшифровывали стоявшие на бляхах гимназических поясов буквы «О. Г.», означавшие «Омская Гимназия»). Из-за обмена подобными любезностями между кадетами и гимназистами сплошь да рядом разыгрывались бои... В остальное время учащиеся зубрили свои уроки, усердно ухаживали за гимназистками и епархиалками, а, кто был постарше, начинал тянуться к табаку и водке.
В Омске прошли мое детство и ранняя юность. Здесь в 1901 году я кончил гимназию, и отсюда началось мое жизненное плавание...
Омск времен моего детства и юности представлял собой далекое провинциальное захолустье, о котором в столицах говорили:
— Три года скачи — не доскачешь.
[Читать далее]Действительно… путешествие от Москвы до Омска занимало не меньше 3-х недель, и даже к началу XX века, когда прошла Сибирская железная дорога, оно поглощало около недели. Сам Омск был город маленький и тихий. Одноэтажные деревянные дома, три-четыре белокаменных церкви, два убогих моста через Омь, остатки старинных укреплений на берегу Иртыша, несколько двухэтажных каменных зданий под железной крышей, в которых помещались правительственные учреждения, длинные красные казармы по окраинам города и белое здание тюрьмы на выезде — таков был Омск моих воспоминаний. Зимой город был завален громадными сугробами снега, летом задыхался в тучах песчаной пыли. Весной и осенью улицы превращались в непролазное болото, а на базарной площади лошади вязли в грязи по брюхо. Для спасения погибающих животных собирались целые толпы народа. Фонарей не было, и ночью город тонул в непроглядной тьме. Население Омска… носило какой-то случайный характер. У него не имелось никакой органической связи с местом, ибо в Омске того периода не было ни промышленности, ни серьезной торговли, ни тесной спаянности с окружающими сельскохозяйственными районами. «Искусственный город» — говорили о нем его обитатели... Генерал-губернатор был здесь бог и царь, а все остальное существовало между прочим, так себе.
Жизнь в этом городе была скучная и нудная, как в застоявшемся, покрытом плесенью болоте. Не жизнь даже была, а скорее просто существование. В центре мира стояла собственная утроба. Хлеба, мяса, рыбы и прочей снеди было много, и местное население делало из них поистине гомерическое употребление. Не ели, а жрали, не пили, а упивались, к чаю по утрам всегда готовы были горячие жирные «шаньги», за обедом съедали целые миски пельменей. На масленице блины истребляли до получения заворота кишок, а на Пасхе христосовались до тех пор, пока не распухали губы. Подвыпившие купчики били стекла в единственном ресторане города и дико носились по улицам на тройках с колокольцами, опрокидывая и давя пешеходов.
Ни культурной, ни политической жизнью в городе и не пахло. Театра не было, лишь в пасхальные дни на базарной площади вырастали убогие балаганы, да местные любители из чиновничьей среды от времени до времени устраивали хромоногие спектакли. Печать была представлена маленькой газеткой «Степной Край», выходившей два или три раза в неделю и громившей местных «отцов города» за дурные свойства уличных тротуаров. Еще, я помню, в газетке много писалось о бродячих собаках, которые были столь нахальны, что кусали всех обывателей, не разбирая ни ранга, ни положения. Чиновничество — гражданское и военное — жило от «двадцатого» до «двадцатого», занималось сплетнями и пересудами, вечера проводило в клубах за пулькой и пьянством. Офицеры упражнялись в сочинении «патриотических» песен для употребления в подчиненных им ротах и батальонах. С легкой руки одного бравого штабс-капитана весь омский гарнизон долго распевал следующее глубокомысленное четверостишие:
Орбельяни — генерал
И Свечинин тоже,
А Барятинский узнал,
Что они похожи.
Либеральная интеллигенция, вербовавшаяся главным образом из чиновников переселенческого управления, местных врачей и адвокатов, ходила по вечерам друг к другу в гости, читала «Крейцерову сонату» Толстого и во всех вопросах внутренней и внешней политики ориентировалась по «Биржевке»... Летом все интеллигенты — либеральные и нелиберальные — выезжали на дачи: снимали у окрестных киргиз юрты и ставили их группами в загородной роще или около «санитарной станции». Здесь все отдыхали, т. е. спали по 16 часов в сутки, устраивали пикники с выпивкой и удили рыбу в Иртыше.
Молодое поколение было представлено гимназистами, кадетами и учениками так называемого уездного училища, в просторечии именовавшимися «уездниками». Гимназисты дразнили кадет словами: «Кадет на палочку надет». В свою очередь кадеты называли гимназистов: «Ослиная голова» (так они расшифровывали стоявшие на бляхах гимназических поясов буквы «О. Г.», означавшие «Омская Гимназия»). Из-за обмена подобными любезностями между кадетами и гимназистами сплошь да рядом разыгрывались бои... В остальное время учащиеся зубрили свои уроки, усердно ухаживали за гимназистками и епархиалками, а, кто был постарше, начинал тянуться к табаку и водке.