Вера Лейкина о белых
Из книги Веры Романовны Лейкиной «Поход Юденича».
Юденич был типичный солдафон, фельдфебель в генеральском мундире. Он представлял собой яркий образчик той высшей военщины, политические и общественные симпатии которой не выходили за пределы чинопочитания и верности престолу. Он был нерассуждающим карательным орудием в руках царизма, и в этой тупой жестокости коренилась кровавая слава, окружавшая его имя.
— Я признаю только одни политические убеждения: чик — и готово! — говорил он, красноречиво проводя рукой по шее.
[Читать далее]О Юдениче заговорили впервые в 1905-1906 гг., когда его имя было связано со зверскими карательными экспедициями, залившие кровью армянские округа Кавказа, где собственно и началась его военная карьера. Система татарских и армянских погромов, нашедшая в лице Юденича своего особенно рьяного защитника, упрочила за ним славу одного из лучших проводников русификаторской политики самодержавия на Кавказе. Черносотенная и погромная печать всегда противопоставляла «твердого Юденича» либеральничавшему и игравшему в оппозицию самодержавию наместнику на Кавказе графу Воронцову-Дашкову.
Когда во время войны Юденич становится в 1915 г. главнокомандующим Кавказской армией, он повторяет в «дополненном издании» свои административные методы 1906 г. Одним из первых его мероприятий на посту главнокомандующего была организация резни в пограничной полосе Батумской области. Это было в начале 1916 г., когда под предлогом борьбы с турецким шпионажем он сжег и вырезал десятки аджарских селений. Эта страшная резня продолжалась несколько дней, и очень немногим аджарцам удалось избежать кровавой расправы. Все земли, принадлежащие местному населению, были конфискованы. Началась бешеная спекуляция аджарской землей, богатой садами и расположенной в живописных приморских районах. Петербургская знать и столбовое дворянство за бесценок скупали эти земельные участки, отнятые у зверски замученной аджарской бедноты.
Вслед за Аджарией Юденич принялся за Армению. Считая армян как и все национальные меньшинства, «врагами престола», он приказал расстреливать всех заподозренных в симпатиях к партии армянских националистов Дашнакцутюн. Были расстреляны поэтому сотни офицеров и солдат Эриванского полка, у которых были найдены воззвания и листовки дашнаков. Надо иметь в виду, что Дашнакцутюн была сугубо оборонческая буржуазная партия, призывавшая армян бороться в войсках русского самодержавия против «турецкого ига». Она требовала лишь предоставления очень куцых прав в области национальной армянской культуры, откладывая возможность осуществления больших реформ до конца войны.
Юденич очень широко практиковал метод переброски беженцев-армян, спасавшихся от турецких башибузуков на русскую территорию. Он не позволял им оседать вблизи городов и железных дорог, а направлял всю громадную беженскую волну в горы, где тысячи людей гибли от холода и голода.
Это было не головотяпство, а вполне обдуманное мероприятие, рассчитанное на массовое «бескровное» истребление армян. О зверствах Юденича заговорила печать союзников, сначала скрывавшая ужасы юденических «подвигов». В Государственную думу так называемый «прогрессивный блок» внес запрос о резне в Армении и Аджаристане. Выяснилось также, что командиры частей, входивших в состав армии Юденича, с разрешения главнокомандующего, покупали у курдов награбленное у армян имущество. Таким образом «патриот» Юденич поощрял курдские полки турецкой армии к грабежу и убийствам мирного населения русской Армении...
По внешности Юденич был коренастый хохол среднего роста, с длинными густыми усами вниз... «Глубоко провинциальный генерал, чистый техник, никакого государственного кругозора; слабое общее образование, людей знает мало, не доверяет им, думает, делает свои выводы, которые изменить трудно» — вспоминает о нем один из белых деятелей. Член политического совещания Карташев характеризовал его одним словом «кирпич». Все называют его ограниченным, вялым, пассивным человеком, упрямым, скрывающим ограниченность ума и упрямство воли под маской молчальника. Карташев, столько способствовавший его возвеличению и рекомендовавший его Колчаку, впоследствии раскаивался в этом. «Честный и безукоризненный службист Юденич, писал он, не способен был справиться с выпавшей ему политической задачей. Он совершенно чужд своей армии, неизвестен ей и непопулярен; он не живой человек, а только кабинетный бюрократ». Нерешительность и безвластие его поддерживали разложение армии; его окружали преступники, казнокрады и карьеристы, потому что он оставлял безнаказанными множество преступлений командного состава. Впрочем, эта была обычная картина во всех белых армиях.
...
После занятия советской территории у белых было два района хозяйничания: в Ямбурге—Гдове властвовал Родзянко с Хомутовым, в Пскове — Булак- Балахович. У них шла междоусобная вражда.
Родзянко… был типичный черносотенец. Он не хотел подчиняться Юденичу… считая, что он по праву возглавляет армию. Но против атмосферы, окружавшей Юденича, против «идеологии» и настроений политического совещания он ничего не имел. В его армии вел свою пропаганду против «жидов и коммунистов» и Марков второй, хотя Родзянко вообще никакой агитации не терпел и собирался вешать белых агитаторов, проникающих на фронт. В политике он мало понимал: сегодня он мог подписать листовку об Учредительном Собрании, а завтра приезжал отрезать свою подпись с напечатанной бумажки. Он стремился… лишь подчинить население военщине да восстановить бывших помещиков.
Булак-Балахович же именовал себя «батькой» и «атаманом крестьянских и партизанских отрядов». Первую роль в гражданском управлении у него играл некий Н. Н. Иванов, ловкий петроградский присяжный поверенный, разыгрывавший демократа, выпускавший листовки, в которых было обещано, что «крестьянин будет первым хозяином земли и на почетном месте», а «рабочие будут получать жалованье от государства». Конечно, по существу здесь демократией не пахло, и все дело было в подлаживании к «батьке» и стремлении к популярности. Иванов уничтожил выборную городскую управу и обложил большой контрибуцией псковских евреев. «Народный герой» Балахович не стеснялся вешать людей на улицах Пскова. «Я воюю с большевиками не за царскую, не за помещичью Россию, а за новое Учредительное Собрание», разглагольствовал Балахович на митинге по взятии города. «Я предоставляю обществу свободно решить, кого из арестованных освободить и кого покарать. Всех, за кого вы поручитесь, я отпускаю на свободу. Коммунистов же и убийц повешу до единого человека». На следующий день Псков впервые увидел высоко на фонаре труп полураздетого мужчины. В тот же день висело еще четыре трупа, около здания Банка, тоже на фонарях, в линию по тротуару. Все казни производились всегда днем, в первый месяц неизменно в центре города, иной раз на фонаре вешали троих зараз.
Позже по протесту союзников казни были перенесены за старинную Псковскую стену на сенной рынок. Там была устроена постоянная виселица, с двумя крюками и боковыми стремянками к перекладине. Каждый обреченный должен был сначала влезть но стремянке наверх, а затем, надев петлю на шею, броситься в пространство. Вешали, конечно, не коммунистов, их Балаховичу не удавалось поймать, а больше всего пленных красноармейцев, а потом и крестьян, главным образом, бедноту, которая не могла откупиться. Имевшие деньги откупались, и это служило для Балаховской контрразведки средством наживы.
Кого представляла реакционная свора в роде Родзянки — понятно. Помещиков, фабрикантов, крупных чиновников, бюрократов, крупных военных, развенчанных, выброшенных с насиженных мест, лишенных имущества революцией, имевших лишь одну мечту: «вернуть!» Но была у них и своя оппозиция, своя мелкобуржуазная демократия, городская интеллигенция, земцы, статистики, адвокаты, журналисты и просто обыватели. Помещикам они не сочувствовали, черносотенцами не были, но также ненавидели большевиков, оторвавших их от прежней сытой жизни. В России за ними стояли кулаки, лавочники, мещане, а здесь на белом фронте царила военщина, здесь они никого не представляли, висели в воздухе и поэтому никакой силы у них не было. Если они и появлялись на политической сцене, то всегда их выталкивала вперед чужая рука, и положение их было жалким и смешным. Так создалось руками Антанты северо-западное «демократическое» правительство.
Реакционная политика ярко отразилась в приказе Родзянко № 14 о том, кому принадлежит гражданская власть на местах. Главной властью по этому приказу является уездный комендант. Власть его универсальна и безгранична. Нет ничего, что бы не входило в его права. Он может совершать всякого рода реквизиции, конфискации имущества граждан, производить обыски и аресты; он назначает всех членов городского и земского управления; он надзирает за прокурором, он окончательно утверждает приговоры военно-полевых судов, он же ведает организацией духовно-просветительной борьбы с большевиками и их идеями. Таким образом, полнейший произвол и насилие были узаконены и введены в систему, и все общество лишено всяких прав и отдано на эксплуатацию белым чиновникам. Военно-полевые суды превратились в единственные суды.
Но всего характернее выразилась реакция, как и во всех других районах, занятых белыми, в восстановлении помещичьего строя. Два приказа Родзянко № 12 и 13, изданные в средине июня, восстановили помещичью собственность на землю и на движимый инвентарь.
…крестьянам запретили переделы и признали недействительными уже произведенные переделы, т. е. их загоняли в рамки дореволюционных наделов. Ретивые помещики стали выселять батраков и малоземельных крестьян из своих имений, и все без исключения потребовали аренду, иногда даже за прошедшие годы революции. На деревню посыпались допросы, дознания, аресты с вызовом за десятки верст, обиванием порогов, обвинением в сочувствии коммунистам, что приводило иногда к смертной казни.
Приказ № 12 объявлял, что «всем лицам, захватившим самовольно и незаконно или получившим от большевистских коммунистических властей чужое движимое имущество, вменяется в обязанность в течение десяти дней со дня опубликования сего постановления вернуть таковое имущество собственникам или владельцам». А за этим стояла опять-таки угроза военным судом и полная возможность сведения личных счетов, мести, наживы и т. д. Результаты не замедлили сказаться. Началось разбирательство сотен дел о возврате самовольно захваченных вещей, причем непременно указывалось на сочувствие захватчиков коммунистам. Первыми, конечно, воспользовались бывшие помещики. Таким образом, деревня оказалась в тисках прежних хозяев.
Кроме того, белые, не стесняясь, эксплуатировали мужиков, злоупотребляя разорительной подводной повинностью, под видом казенной повинности гоняли крестьянских лошадей по частным делам, отбирали хороших лошадей и оставляли плохих казенных, не платили за продукты и т. п. Крестьяне вполне могли оценить избавителей и вспомнить о красных. И когда в июле пришли красные, то те же волости Ямбургского и Гдовского уу., где в мае были антисоветские восстания, где дезертиры ловили и избивали красноармейцев, встречали красноармейцев со слезами радости. При вторичном отступлении красных с ними уходили сотни крестьян, которые раньше с молитвой ждали белых, а теперь от ужаса перед ними бросали на произвол судьбы и хозяйство и семьи.
В самой белой армии царила вакханалия. Не было никакого порядка. Интендантство грабило не стесняясь. Считалось, что оно выдавало 106 тыс. пайков, из них около 10 тыс. на разные учреждения в Нарве, остальные 96 тыс. армейским частям, в то время как в армии всего было не более, как 20-25 тыс. едоков. В штабе армии числилось 552 человека. По словам Юденича, в сентябре армия исчислялась в 27 тысяч бойцов, а разные снабженческие учреждения исчисляли ее от 56 до 100 тыс. Общая сумма ассигновок на военное дело колебалась ежемесячно от 30-35 миллионов. Отчетности не было никакой. Когда в штаб к Пермыкину явился полевой контролер, то Пермыкин показал ему револьвер и сказал, что эта штука может выстрелить.
Снабжение даже тем, что имелось, было поставлено из рук вон плохо. «Стало почти нормой, что в одну фронтовую часть поступают солдатские брюки, а в другую френчи, тогда как вся солдатская масса была полуголой. Местные интенданты ждут соответствующей «пары» и солдатам ничего не выдают. В первую очередь обмундировываются тыловые части в Нарве. Ревель кишит толпами блестящих, щегольски одетых гвардейских офицеров, заполняющих все гостиницы, рестораны, увеселительные места». На фронте мрут от голода, а главный интендант Янов, близкий приятель Юденича, ничего не делает для армии, а только спекулирует. Царит чинопомешательство. При 20-тысячной армии на фронте было 29 генералов, а всего вообще в армии 53 генерала. Полковники и генералы появлялись как грибы после дождя. Рядовые офицеры при виде этой генераломании при отсутствии серьезных военных действий, оправдывавших повышения, заражались злобой, завистью, стремились к наградам, повышениям и, в конце концов, воевали для наживы.
Северо-западная армия заслужила поддержку Антанты. Но к этому времени произошел поворот в отношениях с эстонцами, которые требовали безоговорочного признания их самостоятельности и лишь в этом случае соглашались дальше поддерживать Юденича. С другой стороны, обнаружилась возможность успеха удара на Петроград. На фронте же царил полный ералаш...
Нужно было создать единый фронт воюющих сил — белых, эстонцев и финнов. По всем этим соображениям Антанта произвела переворот 11 августа и создала «демократическое» Северо-западное правительство… единственной политической целью этого правительства было признание Эстонии. Интересно вспомнить, что на востоке военный министр Колчак проглотил с помощью Англии демократическую Директорию; здесь же видим обратную картину: необходимость военного союза враждующих сил при обострении национального вопроса заставляет Антанту прикрыть непримиримую реакцию демократической ширмой. Но как это было сделано! Всем дали по шапке. Генерал Марш принудительно создает правительство, а генерал Гоф одновременно делает внушение Юденичу относительно Эстонии и так же бесцеремонно напоминает эстонскому правительству о необходимости поддержать Юденича под угрозой лишения английской помощи.
10 августа в Ревеле генерал Марш пригласил некоторых членов политического совещания и общественных деятелей в помещение английского консульства. Здесь были уже представители американской и французской миссий и сотрудник английской правительственной газеты «Таймс». Генерал Марш обратился к созванным им русским с речью на русском языке. Положение Северо-западной армии катастрофическое. Без совместных действий с эстонцами продолжать операцию на Петроград невозможно. Нужно признать Эстонию. Но у русских нет организованной авторитетной власти, с которой эстонцы могут сговориться. Русские сами между собой сговориться не могут. Русские только говорят и спорят. «Я вас пригласил, сказал генерал Марш, как самых выдающихся людей, собранных без различия партий и политических воззрений». И он предложил этому случайному сборищу немедленно, не выходя из комнаты, образовать демократическое русское правительство, которое сегодня же должно заключить мир с Эстонией.
Для этого Марш дал сроку 40 минут — до 7 часов, прибавив в заключение, что если к 7 час. правительство не будет образовано, то «мы вас будем бросать». Затем он передал текст соглашения с эстонцами и список министров и удалился с представителями миссий. Собравшиеся приняли такой образ действия без всякого протеста... Правые объясняют, что об отказе исполнить требование ген. Марша не могло быть и речи; слишком ясно рисовались неустранимые последствия его угрозы: «гибель надежды освободить Петроград как раз в тот момент, когда только что прибыли из Англии два парохода с танками, снарядами, ружьями и пушками, с сапогами и обмундированием на 10 000 человек [в действительности эти пароходы пришли гораздо позже] — и полный развал необутой, неодетой и не получавшей два месяца жалования армии». Левые тоже находили оправдание для необыкновенного поведения Марша: «На фронте ералаш, Балахович бунтует, политическое совещание бессильно и реакционно, бурлят общественные круги, бурлят и грозят эстонцы, а выход один — «переворот»…».
Ответ ген. Маршу был готов еще раньше 7 часов. Согласились образовать правительственную власть, но персональное составление списка министров просили отложить до вечера 11 августа. Маршу потребовались три лица для подписания соглашения с эстонцами, которые должны были приехать в 7 часов. Однако прибившие представители эстонского правительства не имели полномочий, и подписание соглашения было отложено тоже до 11 августа.
11 августа ген. Марш, не открывая заседания, пригласил всех иностранцев в соседнюю комнату, вызвал туда Лианозова и потребовал от него подписать полуграмотную бумагу с признанием независимости Эстонии и с признанием ген. Юденича главнокомандующим Сев.-западной армией. Марш хотел, чтобы эту бумагу подписали поодиночке все присутствующие, так как если предоставить им решать вопрос вместе, то русские ни до чего не договорятся, а в отдельности каждый подпишет. В числе подписей была приготовлена и подпись главнокомандующего.
Юденич еще не успел приехать в Ревель. На вопрос о его согласии Марш заметил, что на случай, если Юденич не подпишет, у них готов другой главнокомандующий. Поспорив, все-таки заявление подписали. Затем ген. Марш поздравил новое правительство и заявил в утешение демократам: если ген. Юденич неприемлем левой части правительства, то он завтра же будет заменен другим генералом.
…могло ли такое правительство что-либо изменить, чего-нибудь добиться? Оно было совершенно бессильно, в полной зависимости от всех и каждого. Родзянко особым приказом не пускал его на фронт. Колчак не признал его вовсе... Юденич сам считался с этим правительством только первые недели, а потом и вовсе перестал приезжать на заседания. Декларация, выпущенная правительством 24 августа, с обещанием созыва Учредительного Собрания, не распространялась на фронте из-за противодействия офицеров. Главной деятельностью правительства в конце концов осталась заготовка технического и продовольственного снабжения для армии и запасов для голодающего Петрограда, с которыми белые должны были туда явиться. Было уже заготовлено 400 000 пудов муки в Выборге, сало, молоко, бобы, 200 000 пудов муки в Ревеле, велись переговоры о закупке в Эстонии 1½ млн пудов картофеля. Подписывалось соглашение с финскими огородниками на поставку овощей. Было заказано в Америке 600 000 пудов муки, 1½ млн пудов риса и сахара. Одним словом, недаром белые обещали в своих листовках засыпать Петроград белыми булками. Тем не менее во время их пребывания в Гатчине за 17 дней белые съели все гатчинские запасы, населению ничего не давали, а мобилизованным на окопные работы выдали по 3 фунта картошки, 2 фунта селедок и ¼ фунта муки.
Что касается управления, здесь дело обстояло хуже. Министр земледелия выработал проект землеустройства, отменявший приказ № 13 и сохранявший земельные отношения, бывшие до прихода белых. Но этот проект появился только 18 октября, т. е. в разгар наступления, и конечно никакого практического значения не имел.
Перед наступлением вообще, а в разгар его успеха в особенности, генералы стряхнули с себя ненавистное обязательство якшаться с демократами. Реакция все больше звереет, мечтает о расправе с красным Петроградом, об истреблении специальными карательными отрядами по заранее заготовленным спискам всех видных красных. Юденич писал своему другу, что в Питере будет установлена твердая власть и произведена соответствующая расправа. Среди военных ходил слух, что в течение целого месяца гражданских властей не пустят в город, чтобы не мешали умиротворять город и свободно устанавливать «вешалки». Немудрено, что Маргулиес полагал, что ехать в Петроград ему и Лианозову это значит «украсить собой какой-нибудь фонарь, ибо на генерала Юденича насядут черносотенцы, Национальный центр, немецкие агенты, и все будут убеждать изъять нас из обращения».
После организации белого правительства Англия начала наконец снабжать Северо-западную армию. Да и пора было. Запоздание помощи вызывало ропот в армии; в особенности раздражал вид присоединившихся к Северо-западной армии в июле солдат отряда Ливена из Бермондтовской армии. Старые гвардейцы, они были прекрасно вооружены и обмундированы в мундиры и шинели германского образца и по своей дисциплине и внешнему виду напоминали «доброе старое время». По сравнению с другими частями ливенцы были образцовой частью (правда, и наиболее реакционной). Иначе выглядел, например, Тульский отряд… тульский отряд превратился в распущенную разнузданную часть без всякой дисциплины. В солдатской массе преобладало одно стремление — домой. Такой упадок духа, общий для многих боевых частей, можно было переломить только хорошим снабжением.
…
Победители грабили Гатчину и Павловск, главным образом дворцы; упаковывали шелковые портьеры, посуду с царскими вензелями; для вывоза награбленного из Павловска было реквизировано до 1000 подвод. Из Гатчинского дворца вывезли три вагона дворцового имущества. После отступления награбленные вещи продавались за бесценок. До сих пор царскую посуду с вензелями можно встретить у крестьян в деревнях Ленинградской области. Царское добро продавалось потом и в эстонских городах. По Гатчине разгуливали пьяные офицеры, арестовывали и расстреливали всех заподозренных в принадлежности к коммунистической партии. За время господства белых в Гатчине было расстреляно и повешено по самым предварительным подсчетам 30 человек.
…
Северо-западная армия погибла. По требованию Советского правительства, приступившего к мирным переговорам, эстонцы должны были ее разоружить. Беженцев, следовавших за белой армией, в Эстонию не пустили, и они гибли и замерзали перед проволочными заграждениями.
Рассыпались и все власти, опиравшиеся на белую армию. 28 ноября Юденич сдал командование ген. Глазенапу. 5 декабря ликвидировалось Северо-западное правительство. 22 января 1920 г. приказом Юденича ликвидировалась Северо-западная армия. Балахович свел свои счеты. Он арестовал Юденича в Ревельской гостинице, в присутствии эстонской полиции 28 января и увез его в Тапс. Юденича освободили, получив с него все остатки денег, которых было 227 000 фунтов, ¼ млн. финских марок и 110-115 мин. эстонских марок. Это все, что осталось у него...
«Все опять у разбитого корыта, подводит итоги Маргулиес. — Германофилы уничтожены полным поражением Бермондта, черная сотня и Национальный центр — поражением Юденича, Колчака и Деникина, мы — отрицательным отношением к нам Эстонии и интригами Франции против поддерживающих нас англичан. Все поражены, одни большевики победили»...
Тот ущерб, который нанесла интервенция в Прибалтике достоянию Советской Республики, оценивается не менее, как в один миллиард рублей. Сюда входит финансирование Юденича Колчаком, отпустившим ему 800 000 фунтов в счет русского золотого запаса, и израсходование этих денег на контрреволюцию; захват и потопление судов Балтфлота; блокада Балтийского моря и закрытие портов, в которых сосредоточивалось до 1913 г. 2/3 нашей морской торговли с Западом… что приняло огромное экономическое потрясение невозможностью вывоза нашего сырья и ввоза машин и обострило разрушение промышленности.
Юденич был типичный солдафон, фельдфебель в генеральском мундире. Он представлял собой яркий образчик той высшей военщины, политические и общественные симпатии которой не выходили за пределы чинопочитания и верности престолу. Он был нерассуждающим карательным орудием в руках царизма, и в этой тупой жестокости коренилась кровавая слава, окружавшая его имя.
— Я признаю только одни политические убеждения: чик — и готово! — говорил он, красноречиво проводя рукой по шее.
[Читать далее]О Юдениче заговорили впервые в 1905-1906 гг., когда его имя было связано со зверскими карательными экспедициями, залившие кровью армянские округа Кавказа, где собственно и началась его военная карьера. Система татарских и армянских погромов, нашедшая в лице Юденича своего особенно рьяного защитника, упрочила за ним славу одного из лучших проводников русификаторской политики самодержавия на Кавказе. Черносотенная и погромная печать всегда противопоставляла «твердого Юденича» либеральничавшему и игравшему в оппозицию самодержавию наместнику на Кавказе графу Воронцову-Дашкову.
Когда во время войны Юденич становится в 1915 г. главнокомандующим Кавказской армией, он повторяет в «дополненном издании» свои административные методы 1906 г. Одним из первых его мероприятий на посту главнокомандующего была организация резни в пограничной полосе Батумской области. Это было в начале 1916 г., когда под предлогом борьбы с турецким шпионажем он сжег и вырезал десятки аджарских селений. Эта страшная резня продолжалась несколько дней, и очень немногим аджарцам удалось избежать кровавой расправы. Все земли, принадлежащие местному населению, были конфискованы. Началась бешеная спекуляция аджарской землей, богатой садами и расположенной в живописных приморских районах. Петербургская знать и столбовое дворянство за бесценок скупали эти земельные участки, отнятые у зверски замученной аджарской бедноты.
Вслед за Аджарией Юденич принялся за Армению. Считая армян как и все национальные меньшинства, «врагами престола», он приказал расстреливать всех заподозренных в симпатиях к партии армянских националистов Дашнакцутюн. Были расстреляны поэтому сотни офицеров и солдат Эриванского полка, у которых были найдены воззвания и листовки дашнаков. Надо иметь в виду, что Дашнакцутюн была сугубо оборонческая буржуазная партия, призывавшая армян бороться в войсках русского самодержавия против «турецкого ига». Она требовала лишь предоставления очень куцых прав в области национальной армянской культуры, откладывая возможность осуществления больших реформ до конца войны.
Юденич очень широко практиковал метод переброски беженцев-армян, спасавшихся от турецких башибузуков на русскую территорию. Он не позволял им оседать вблизи городов и железных дорог, а направлял всю громадную беженскую волну в горы, где тысячи людей гибли от холода и голода.
Это было не головотяпство, а вполне обдуманное мероприятие, рассчитанное на массовое «бескровное» истребление армян. О зверствах Юденича заговорила печать союзников, сначала скрывавшая ужасы юденических «подвигов». В Государственную думу так называемый «прогрессивный блок» внес запрос о резне в Армении и Аджаристане. Выяснилось также, что командиры частей, входивших в состав армии Юденича, с разрешения главнокомандующего, покупали у курдов награбленное у армян имущество. Таким образом «патриот» Юденич поощрял курдские полки турецкой армии к грабежу и убийствам мирного населения русской Армении...
По внешности Юденич был коренастый хохол среднего роста, с длинными густыми усами вниз... «Глубоко провинциальный генерал, чистый техник, никакого государственного кругозора; слабое общее образование, людей знает мало, не доверяет им, думает, делает свои выводы, которые изменить трудно» — вспоминает о нем один из белых деятелей. Член политического совещания Карташев характеризовал его одним словом «кирпич». Все называют его ограниченным, вялым, пассивным человеком, упрямым, скрывающим ограниченность ума и упрямство воли под маской молчальника. Карташев, столько способствовавший его возвеличению и рекомендовавший его Колчаку, впоследствии раскаивался в этом. «Честный и безукоризненный службист Юденич, писал он, не способен был справиться с выпавшей ему политической задачей. Он совершенно чужд своей армии, неизвестен ей и непопулярен; он не живой человек, а только кабинетный бюрократ». Нерешительность и безвластие его поддерживали разложение армии; его окружали преступники, казнокрады и карьеристы, потому что он оставлял безнаказанными множество преступлений командного состава. Впрочем, эта была обычная картина во всех белых армиях.
...
После занятия советской территории у белых было два района хозяйничания: в Ямбурге—Гдове властвовал Родзянко с Хомутовым, в Пскове — Булак- Балахович. У них шла междоусобная вражда.
Родзянко… был типичный черносотенец. Он не хотел подчиняться Юденичу… считая, что он по праву возглавляет армию. Но против атмосферы, окружавшей Юденича, против «идеологии» и настроений политического совещания он ничего не имел. В его армии вел свою пропаганду против «жидов и коммунистов» и Марков второй, хотя Родзянко вообще никакой агитации не терпел и собирался вешать белых агитаторов, проникающих на фронт. В политике он мало понимал: сегодня он мог подписать листовку об Учредительном Собрании, а завтра приезжал отрезать свою подпись с напечатанной бумажки. Он стремился… лишь подчинить население военщине да восстановить бывших помещиков.
Булак-Балахович же именовал себя «батькой» и «атаманом крестьянских и партизанских отрядов». Первую роль в гражданском управлении у него играл некий Н. Н. Иванов, ловкий петроградский присяжный поверенный, разыгрывавший демократа, выпускавший листовки, в которых было обещано, что «крестьянин будет первым хозяином земли и на почетном месте», а «рабочие будут получать жалованье от государства». Конечно, по существу здесь демократией не пахло, и все дело было в подлаживании к «батьке» и стремлении к популярности. Иванов уничтожил выборную городскую управу и обложил большой контрибуцией псковских евреев. «Народный герой» Балахович не стеснялся вешать людей на улицах Пскова. «Я воюю с большевиками не за царскую, не за помещичью Россию, а за новое Учредительное Собрание», разглагольствовал Балахович на митинге по взятии города. «Я предоставляю обществу свободно решить, кого из арестованных освободить и кого покарать. Всех, за кого вы поручитесь, я отпускаю на свободу. Коммунистов же и убийц повешу до единого человека». На следующий день Псков впервые увидел высоко на фонаре труп полураздетого мужчины. В тот же день висело еще четыре трупа, около здания Банка, тоже на фонарях, в линию по тротуару. Все казни производились всегда днем, в первый месяц неизменно в центре города, иной раз на фонаре вешали троих зараз.
Позже по протесту союзников казни были перенесены за старинную Псковскую стену на сенной рынок. Там была устроена постоянная виселица, с двумя крюками и боковыми стремянками к перекладине. Каждый обреченный должен был сначала влезть но стремянке наверх, а затем, надев петлю на шею, броситься в пространство. Вешали, конечно, не коммунистов, их Балаховичу не удавалось поймать, а больше всего пленных красноармейцев, а потом и крестьян, главным образом, бедноту, которая не могла откупиться. Имевшие деньги откупались, и это служило для Балаховской контрразведки средством наживы.
Кого представляла реакционная свора в роде Родзянки — понятно. Помещиков, фабрикантов, крупных чиновников, бюрократов, крупных военных, развенчанных, выброшенных с насиженных мест, лишенных имущества революцией, имевших лишь одну мечту: «вернуть!» Но была у них и своя оппозиция, своя мелкобуржуазная демократия, городская интеллигенция, земцы, статистики, адвокаты, журналисты и просто обыватели. Помещикам они не сочувствовали, черносотенцами не были, но также ненавидели большевиков, оторвавших их от прежней сытой жизни. В России за ними стояли кулаки, лавочники, мещане, а здесь на белом фронте царила военщина, здесь они никого не представляли, висели в воздухе и поэтому никакой силы у них не было. Если они и появлялись на политической сцене, то всегда их выталкивала вперед чужая рука, и положение их было жалким и смешным. Так создалось руками Антанты северо-западное «демократическое» правительство.
Реакционная политика ярко отразилась в приказе Родзянко № 14 о том, кому принадлежит гражданская власть на местах. Главной властью по этому приказу является уездный комендант. Власть его универсальна и безгранична. Нет ничего, что бы не входило в его права. Он может совершать всякого рода реквизиции, конфискации имущества граждан, производить обыски и аресты; он назначает всех членов городского и земского управления; он надзирает за прокурором, он окончательно утверждает приговоры военно-полевых судов, он же ведает организацией духовно-просветительной борьбы с большевиками и их идеями. Таким образом, полнейший произвол и насилие были узаконены и введены в систему, и все общество лишено всяких прав и отдано на эксплуатацию белым чиновникам. Военно-полевые суды превратились в единственные суды.
Но всего характернее выразилась реакция, как и во всех других районах, занятых белыми, в восстановлении помещичьего строя. Два приказа Родзянко № 12 и 13, изданные в средине июня, восстановили помещичью собственность на землю и на движимый инвентарь.
…крестьянам запретили переделы и признали недействительными уже произведенные переделы, т. е. их загоняли в рамки дореволюционных наделов. Ретивые помещики стали выселять батраков и малоземельных крестьян из своих имений, и все без исключения потребовали аренду, иногда даже за прошедшие годы революции. На деревню посыпались допросы, дознания, аресты с вызовом за десятки верст, обиванием порогов, обвинением в сочувствии коммунистам, что приводило иногда к смертной казни.
Приказ № 12 объявлял, что «всем лицам, захватившим самовольно и незаконно или получившим от большевистских коммунистических властей чужое движимое имущество, вменяется в обязанность в течение десяти дней со дня опубликования сего постановления вернуть таковое имущество собственникам или владельцам». А за этим стояла опять-таки угроза военным судом и полная возможность сведения личных счетов, мести, наживы и т. д. Результаты не замедлили сказаться. Началось разбирательство сотен дел о возврате самовольно захваченных вещей, причем непременно указывалось на сочувствие захватчиков коммунистам. Первыми, конечно, воспользовались бывшие помещики. Таким образом, деревня оказалась в тисках прежних хозяев.
Кроме того, белые, не стесняясь, эксплуатировали мужиков, злоупотребляя разорительной подводной повинностью, под видом казенной повинности гоняли крестьянских лошадей по частным делам, отбирали хороших лошадей и оставляли плохих казенных, не платили за продукты и т. п. Крестьяне вполне могли оценить избавителей и вспомнить о красных. И когда в июле пришли красные, то те же волости Ямбургского и Гдовского уу., где в мае были антисоветские восстания, где дезертиры ловили и избивали красноармейцев, встречали красноармейцев со слезами радости. При вторичном отступлении красных с ними уходили сотни крестьян, которые раньше с молитвой ждали белых, а теперь от ужаса перед ними бросали на произвол судьбы и хозяйство и семьи.
В самой белой армии царила вакханалия. Не было никакого порядка. Интендантство грабило не стесняясь. Считалось, что оно выдавало 106 тыс. пайков, из них около 10 тыс. на разные учреждения в Нарве, остальные 96 тыс. армейским частям, в то время как в армии всего было не более, как 20-25 тыс. едоков. В штабе армии числилось 552 человека. По словам Юденича, в сентябре армия исчислялась в 27 тысяч бойцов, а разные снабженческие учреждения исчисляли ее от 56 до 100 тыс. Общая сумма ассигновок на военное дело колебалась ежемесячно от 30-35 миллионов. Отчетности не было никакой. Когда в штаб к Пермыкину явился полевой контролер, то Пермыкин показал ему револьвер и сказал, что эта штука может выстрелить.
Снабжение даже тем, что имелось, было поставлено из рук вон плохо. «Стало почти нормой, что в одну фронтовую часть поступают солдатские брюки, а в другую френчи, тогда как вся солдатская масса была полуголой. Местные интенданты ждут соответствующей «пары» и солдатам ничего не выдают. В первую очередь обмундировываются тыловые части в Нарве. Ревель кишит толпами блестящих, щегольски одетых гвардейских офицеров, заполняющих все гостиницы, рестораны, увеселительные места». На фронте мрут от голода, а главный интендант Янов, близкий приятель Юденича, ничего не делает для армии, а только спекулирует. Царит чинопомешательство. При 20-тысячной армии на фронте было 29 генералов, а всего вообще в армии 53 генерала. Полковники и генералы появлялись как грибы после дождя. Рядовые офицеры при виде этой генераломании при отсутствии серьезных военных действий, оправдывавших повышения, заражались злобой, завистью, стремились к наградам, повышениям и, в конце концов, воевали для наживы.
Северо-западная армия заслужила поддержку Антанты. Но к этому времени произошел поворот в отношениях с эстонцами, которые требовали безоговорочного признания их самостоятельности и лишь в этом случае соглашались дальше поддерживать Юденича. С другой стороны, обнаружилась возможность успеха удара на Петроград. На фронте же царил полный ералаш...
Нужно было создать единый фронт воюющих сил — белых, эстонцев и финнов. По всем этим соображениям Антанта произвела переворот 11 августа и создала «демократическое» Северо-западное правительство… единственной политической целью этого правительства было признание Эстонии. Интересно вспомнить, что на востоке военный министр Колчак проглотил с помощью Англии демократическую Директорию; здесь же видим обратную картину: необходимость военного союза враждующих сил при обострении национального вопроса заставляет Антанту прикрыть непримиримую реакцию демократической ширмой. Но как это было сделано! Всем дали по шапке. Генерал Марш принудительно создает правительство, а генерал Гоф одновременно делает внушение Юденичу относительно Эстонии и так же бесцеремонно напоминает эстонскому правительству о необходимости поддержать Юденича под угрозой лишения английской помощи.
10 августа в Ревеле генерал Марш пригласил некоторых членов политического совещания и общественных деятелей в помещение английского консульства. Здесь были уже представители американской и французской миссий и сотрудник английской правительственной газеты «Таймс». Генерал Марш обратился к созванным им русским с речью на русском языке. Положение Северо-западной армии катастрофическое. Без совместных действий с эстонцами продолжать операцию на Петроград невозможно. Нужно признать Эстонию. Но у русских нет организованной авторитетной власти, с которой эстонцы могут сговориться. Русские сами между собой сговориться не могут. Русские только говорят и спорят. «Я вас пригласил, сказал генерал Марш, как самых выдающихся людей, собранных без различия партий и политических воззрений». И он предложил этому случайному сборищу немедленно, не выходя из комнаты, образовать демократическое русское правительство, которое сегодня же должно заключить мир с Эстонией.
Для этого Марш дал сроку 40 минут — до 7 часов, прибавив в заключение, что если к 7 час. правительство не будет образовано, то «мы вас будем бросать». Затем он передал текст соглашения с эстонцами и список министров и удалился с представителями миссий. Собравшиеся приняли такой образ действия без всякого протеста... Правые объясняют, что об отказе исполнить требование ген. Марша не могло быть и речи; слишком ясно рисовались неустранимые последствия его угрозы: «гибель надежды освободить Петроград как раз в тот момент, когда только что прибыли из Англии два парохода с танками, снарядами, ружьями и пушками, с сапогами и обмундированием на 10 000 человек [в действительности эти пароходы пришли гораздо позже] — и полный развал необутой, неодетой и не получавшей два месяца жалования армии». Левые тоже находили оправдание для необыкновенного поведения Марша: «На фронте ералаш, Балахович бунтует, политическое совещание бессильно и реакционно, бурлят общественные круги, бурлят и грозят эстонцы, а выход один — «переворот»…».
Ответ ген. Маршу был готов еще раньше 7 часов. Согласились образовать правительственную власть, но персональное составление списка министров просили отложить до вечера 11 августа. Маршу потребовались три лица для подписания соглашения с эстонцами, которые должны были приехать в 7 часов. Однако прибившие представители эстонского правительства не имели полномочий, и подписание соглашения было отложено тоже до 11 августа.
11 августа ген. Марш, не открывая заседания, пригласил всех иностранцев в соседнюю комнату, вызвал туда Лианозова и потребовал от него подписать полуграмотную бумагу с признанием независимости Эстонии и с признанием ген. Юденича главнокомандующим Сев.-западной армией. Марш хотел, чтобы эту бумагу подписали поодиночке все присутствующие, так как если предоставить им решать вопрос вместе, то русские ни до чего не договорятся, а в отдельности каждый подпишет. В числе подписей была приготовлена и подпись главнокомандующего.
Юденич еще не успел приехать в Ревель. На вопрос о его согласии Марш заметил, что на случай, если Юденич не подпишет, у них готов другой главнокомандующий. Поспорив, все-таки заявление подписали. Затем ген. Марш поздравил новое правительство и заявил в утешение демократам: если ген. Юденич неприемлем левой части правительства, то он завтра же будет заменен другим генералом.
…могло ли такое правительство что-либо изменить, чего-нибудь добиться? Оно было совершенно бессильно, в полной зависимости от всех и каждого. Родзянко особым приказом не пускал его на фронт. Колчак не признал его вовсе... Юденич сам считался с этим правительством только первые недели, а потом и вовсе перестал приезжать на заседания. Декларация, выпущенная правительством 24 августа, с обещанием созыва Учредительного Собрания, не распространялась на фронте из-за противодействия офицеров. Главной деятельностью правительства в конце концов осталась заготовка технического и продовольственного снабжения для армии и запасов для голодающего Петрограда, с которыми белые должны были туда явиться. Было уже заготовлено 400 000 пудов муки в Выборге, сало, молоко, бобы, 200 000 пудов муки в Ревеле, велись переговоры о закупке в Эстонии 1½ млн пудов картофеля. Подписывалось соглашение с финскими огородниками на поставку овощей. Было заказано в Америке 600 000 пудов муки, 1½ млн пудов риса и сахара. Одним словом, недаром белые обещали в своих листовках засыпать Петроград белыми булками. Тем не менее во время их пребывания в Гатчине за 17 дней белые съели все гатчинские запасы, населению ничего не давали, а мобилизованным на окопные работы выдали по 3 фунта картошки, 2 фунта селедок и ¼ фунта муки.
Что касается управления, здесь дело обстояло хуже. Министр земледелия выработал проект землеустройства, отменявший приказ № 13 и сохранявший земельные отношения, бывшие до прихода белых. Но этот проект появился только 18 октября, т. е. в разгар наступления, и конечно никакого практического значения не имел.
Перед наступлением вообще, а в разгар его успеха в особенности, генералы стряхнули с себя ненавистное обязательство якшаться с демократами. Реакция все больше звереет, мечтает о расправе с красным Петроградом, об истреблении специальными карательными отрядами по заранее заготовленным спискам всех видных красных. Юденич писал своему другу, что в Питере будет установлена твердая власть и произведена соответствующая расправа. Среди военных ходил слух, что в течение целого месяца гражданских властей не пустят в город, чтобы не мешали умиротворять город и свободно устанавливать «вешалки». Немудрено, что Маргулиес полагал, что ехать в Петроград ему и Лианозову это значит «украсить собой какой-нибудь фонарь, ибо на генерала Юденича насядут черносотенцы, Национальный центр, немецкие агенты, и все будут убеждать изъять нас из обращения».
После организации белого правительства Англия начала наконец снабжать Северо-западную армию. Да и пора было. Запоздание помощи вызывало ропот в армии; в особенности раздражал вид присоединившихся к Северо-западной армии в июле солдат отряда Ливена из Бермондтовской армии. Старые гвардейцы, они были прекрасно вооружены и обмундированы в мундиры и шинели германского образца и по своей дисциплине и внешнему виду напоминали «доброе старое время». По сравнению с другими частями ливенцы были образцовой частью (правда, и наиболее реакционной). Иначе выглядел, например, Тульский отряд… тульский отряд превратился в распущенную разнузданную часть без всякой дисциплины. В солдатской массе преобладало одно стремление — домой. Такой упадок духа, общий для многих боевых частей, можно было переломить только хорошим снабжением.
…
Победители грабили Гатчину и Павловск, главным образом дворцы; упаковывали шелковые портьеры, посуду с царскими вензелями; для вывоза награбленного из Павловска было реквизировано до 1000 подвод. Из Гатчинского дворца вывезли три вагона дворцового имущества. После отступления награбленные вещи продавались за бесценок. До сих пор царскую посуду с вензелями можно встретить у крестьян в деревнях Ленинградской области. Царское добро продавалось потом и в эстонских городах. По Гатчине разгуливали пьяные офицеры, арестовывали и расстреливали всех заподозренных в принадлежности к коммунистической партии. За время господства белых в Гатчине было расстреляно и повешено по самым предварительным подсчетам 30 человек.
…
Северо-западная армия погибла. По требованию Советского правительства, приступившего к мирным переговорам, эстонцы должны были ее разоружить. Беженцев, следовавших за белой армией, в Эстонию не пустили, и они гибли и замерзали перед проволочными заграждениями.
Рассыпались и все власти, опиравшиеся на белую армию. 28 ноября Юденич сдал командование ген. Глазенапу. 5 декабря ликвидировалось Северо-западное правительство. 22 января 1920 г. приказом Юденича ликвидировалась Северо-западная армия. Балахович свел свои счеты. Он арестовал Юденича в Ревельской гостинице, в присутствии эстонской полиции 28 января и увез его в Тапс. Юденича освободили, получив с него все остатки денег, которых было 227 000 фунтов, ¼ млн. финских марок и 110-115 мин. эстонских марок. Это все, что осталось у него...
«Все опять у разбитого корыта, подводит итоги Маргулиес. — Германофилы уничтожены полным поражением Бермондта, черная сотня и Национальный центр — поражением Юденича, Колчака и Деникина, мы — отрицательным отношением к нам Эстонии и интригами Франции против поддерживающих нас англичан. Все поражены, одни большевики победили»...
Тот ущерб, который нанесла интервенция в Прибалтике достоянию Советской Республики, оценивается не менее, как в один миллиард рублей. Сюда входит финансирование Юденича Колчаком, отпустившим ему 800 000 фунтов в счет русского золотого запаса, и израсходование этих денег на контрреволюцию; захват и потопление судов Балтфлота; блокада Балтийского моря и закрытие портов, в которых сосредоточивалось до 1913 г. 2/3 нашей морской торговли с Западом… что приняло огромное экономическое потрясение невозможностью вывоза нашего сырья и ввоза машин и обострило разрушение промышленности.