Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Алексей Щербаков о декабристах во глубине сибирских руд

Из книги Алексея Юрьевича Щербакова "Декабристы. Беспредел по-русски".

Каторжная история декабристов во многом «раскручена» благодаря женам некоторых из них – тем, кто последовал за мужьями в Сибирь. Сразу предупреждаю: отдельного рассказа об этом в книге не будет. Потому что это совсем другая история.
Создатели декабристского мифа следовали логике: уж если жены рванули за ними в Сибирь, значит, хорошие люди были. Но только в России тех времен женщины всех сословий этим же путем двигались очень даже часто. И следовали порой, заметим, без денег и на своих двоих. Ничего необычного в этом нет. Но, что самое главное, – сила женской любви абсолютно не зависит от моральных качеств объекта, на который она направлена. Ева Браун добровольно решила умереть вместе с Гитлером. Жена Геббельса – тоже. Могу вас уверить, что по крайней мере в последнем случае у пары самоубийц была настоящая большая любовь, которая тянет на мелодраматический сериал. И что с того?
А я расскажу, как декабристы «тяжко страдали» в заключении.
Сначала уточним: мало кто из декабристов полностью отбыл свой срок. В 1830 и 1832 годах Сенат еще два раза уменьшал сроки наказания. Так, Евгений Оболенский, который активно участвовал в восстании, ранил Милорадовича и вообще был одним их самых «крутых отморозков», был Высшей уголовной комиссией приговорен к смерти. В результате всех смягчений он отделался 13 годами. Потом вернулся, а в 1856 году он был восстановлен в дворянских правах.
[Читать далее]
Тут имеет смысл кое-что пояснить. Тогдашняя система наказаний сильно отличалась от нынешней. Сегодня человек, вышедший из тюрьмы, волен ехать, куда ему вздумается. Тогда это было не так. Бывший каторжанин, отбывший длительный срок, был ограничен в передвижении, в европейской части России он не мог селиться до конца жизни. Поэтому в европейских губерниях практически не существовало понятия «рецидивист». Тогдашние зэки шли лишь в одном направлении: в Сибирь. Назад пути не было. Всем, кроме декабристов. Но давайте по порядку.
Обычный путь в Сибирь был долгим и трудным. Люди, осужденные на каторгу, шли к месту заключения пешком, закованными в кандалы. Дорога в Сибирь занимала около полугода, и выдерживали ее далеко не все.
А ведь среди осужденных были не только уголовники. Тогда существовал закон, по которому помещик мог отправить крепостного в Сибирь, по сути дела, по своему капризу. Например, восемнадцатилетняя крестьянка Елизавета Александрова получила 25 лет каторги за то, что помещица заподозрила девушку в краже фунта сахара. Вы скажете: да ведь именно против таких гнусностей декабристы и боролись. Возможно. Я еще вернусь к тому, что могло бы произойти в случае их победы. Но пока заметим: почему-то так случилось, что жизнь декабристов на «зоне» сложилась очень даже неплохо.
Почти все декабристы не двигались к месту отсидки пешим порядком. Евгений Оболенский, к примеру, ехал на тройке. Маршрут в Сибирь к тому времени был уже достаточно четко разработан. Из Петербурга он начинался точно по теперешней трассе Е 95 (с заходом в Новгород). В районе Валдая арестованные поворачивали на Вологду. Потом через Ярославль они выходили на легендарный Владимирский тракт, «Владимирку». И по ней следовали в Сибирь.
Вот что вспоминает Оболенский: «Мы останавливались в гостиницах; Артамон Захарович (Муравьев. – А. Щ.) был общим казначеем и щедро платил за наше угощение…»
В то время в каждом крупном городе по дороге существовали пересыльные тюрьмы. Но декабристов везли с комфортом. Путь до Иркутска занял чуть больше месяца. По тем временам – очень быстро. Обычному законопослушному человеку, путешествующему «на почтовых» – а это был самый быстрый, хоть и муторный способ передвижения, – на такое путешествие понадобилось бы месяца три.
Здесь и дальше мы увидим некоторую двойственность отношения властей к заговорщикам. Формально они были «лишены прав состояния» (то есть перестали быть дворянами), а значит, утратили все привилегии. Но на деле их упорно продолжали выделять в отдельную касту, которой жилось куда лучше, чем представителям народа, за который декабристы якобы боролись. В этом смысле показательно отношение к ним сибирских представителей исполнительной власти, которые практически повсеместно создавали заговорщикам режим наибольшего благоприятствования. Происходило это отнюдь не из-за сочувствия к взглядам декабристов. В Сибири об этих взглядах если и знали, то только понаслышке. Дело было в другом – в кастовой солидарности. Да, государственные преступники, но все-таки свои. Тем более что события предыдущей эпохи приучили чиновников к осторожности. Сегодня люди преступники – а завтра их возвращают из Сибири и назначают на высокие должности.
Так дело и пошло. Оболенский и Якубович поначалу угодили на соляной завод; исследователям это давало повод расписывать их невыносимые страдания: «соляная» каторга считалась одной из самых страшных. Несколько лет на соляном заводе обеспечивали потерю здоровья, но только в случае, если наказание применяется всерьез.
«…Мы пользовались свободой, хотя и ограниченной полицейским надзором… С простым народом, населяющим завод, наши отношения ограничивались покупкою припасов и платою за простые услуги, нам оказываемые».
Но вот дошло дело и до работы. Декабристы встречаются с начальником каторги, пьют с ним кофе и ведут светскую беседу. «Отпуская нас, полковник объявил, что назначит нам работу только для формы, что мы можем быть спокойными и никакого притеснения опасаться не должны».
И вот настал рабочий день. Декабристов поставили на рубку дров, что на соляном заводе являлось «халявой». Да и там урядник дал понять, что на работе можно откровенно бить баклуши. Работать будут другие. Так что Оболенский с Якубовичем если вообще изредка махали топорами – то исключительно от скуки.
Впрочем, когда на дворе холодало, декабристы даже спускались под землю – там было теплее. Но рабочий день у них длился шесть часов (у обычных зэков – четырнадцать). Да и там они не особо напрягались. В отличие от обычных зэков, им не давали «уроков» (норм выработки). Хотели – работали, не хотели – нет.
Бытовые условия их тоже не особо удручали. Декабристы жили в отдельных комнатах, пищу им готовила охрана. К тому же вскоре прибыли жены некоторых арестантов – княгиня Трубецкая и графиня Волконская. То есть, как мы знаем, они перестали быть княгинями и графинями. Причиной того, что их лишили привилегий, называют то ли изощренную жестокость Николая, то ли его нежелание, чтобы жены декабристов ехали в Сибирь. Но на самом-то деле это являлось требованием закона. Тогда до женского равноправия было далеко. И жена, последовавшая за мужем в Сибирь, в какой-то степени разделяла его судьбу. Но и тут все было не так просто. Денег супруги декабристов привезли с собой много.
И тут начался уже полный абсурд. Складывается впечатление, что на «зонах», которые топтали декабристы, все было элементарно куплено. Потому что в скором времени наказание превратилось в откровенную фикцию.
«В 1828 году с декабристов сняли кандалы. В том же году Лепарский (начальник Читинского острога. – А. Щ.) разрешил выстроить во дворе два небольших домика: в одном поставили столярный, токарный и переплетный станки для желающих заниматься ремеслами, а в другом фортепьяно.
…Каторжная работа скоро стала чем-то вроде гимнастики для желающих. Летом засыпали они ров, носивший название «Чертовой могилы», суетились сторожа и прислуга дам, несли к месту работы складные стулья и шахматы. Караульный офицер и унтер-офицеры кричали: “Господа, пора на работу! Кто сегодня идет?” Если желающих (т. е. не сказавшихся больными) набиралось недостаточно, офицер умоляюще говорил: “Господа, да прибавьтесь же еще кто-нибудь! А то комендант заметит, что очень мало!”. Кто-нибудь из тех, кому надо было повидаться с товарищем, живущим в другом каземате, давал себя упросить: “Ну, пожалуй, я пойду”». (М. Цейтлин).
Оболенский в своих мемуарах рассказывает о прогулках по окрестностям, во время которых он отходил на десятки километров от своего «узилища». Охотился, изучал местную природу, общался, с кем хотел. Да и не только он один.
«Два брата Борисова, любители естественных наук, занимались как собиранием цветов, так и зоологическими изысканиями; они набрали множество букашек разных пород красоты необыкновенной, хранили и берегли их и впоследствии составили довольно большую коллекцию насекомых».
Вот что пишет видный исследователь истории российских тюрем профессор Гернет: «Работали понемногу на дороге и на огородах. Случалось, что дежурный офицер упрашивал выйти на работу, когда в группе было слишком мало людей. Завалишин так изображает возвращение с этих работ: «Возвращаясь, несли книги, цветы, ноты, лакомства от дам, а сзади казенные рабочие тащили кирки, носилки, лопаты… пели революционные песни!».
Таков был «скорбный труд».
«Жены постепенно выстроили себе дома на единственной улице, после их отъезда сохранившей в их память название «Дамской». Мужья сначала имели с ними свидания в тюрьме, но постепенно получили разрешение уходить домой к женам на целый день. Сначала ходили в сопровождении часового, который мирно дожидался их на кухне, где его угощала кухарка, а впоследствии они переехали в домики жен» (М. Цейтлин).
Прославленные Некрасовым Трубецкая и Волконская имели по двадцать пять человек прислуги каждая. И уж, понятное дело, не бедствовали. Вам не кажется, что все это больше похоже не на каторгу, а на турпоездку? Заметим, кстати, что в более демократических странах, таких как Англия, никаких поблажек аристократам не делали. Они отправлялись в Австралию на общих основаниях – и вели там куда менее увлекательную жизнь. Но так часто случается – люди, боровшиеся против системы, продолжают активно пользоваться как раз теми ее плодами, которые они так яростно критиковали. Автор «Конституции», в которой отменялись дворянские привилегии, спокойно ими пользовался, находясь на каторге.
Итак, реально отбывать наказание декабристы закончили значительно раньше, чем это было определено приговором – даже с учетом всех смягчений. Дальше все пошло примерно в том же ключе. Образованных людей в тогдашней Сибири катастрофически не хватало. Как только истекали их сроки, всем желающим открывалось большое поле деятельности. Многие достигали высоких должностей, особенно те, кто сумел легко отделаться и избежать лишения дворянства. Так, Александр Муравьев уже в 1828 году занял пост городничего (то есть мэра) Иркутска – не последнего сибирского города. Иван Якушкин – тот самый, который первым предлагал убить царя – в городе Ялуторовске основал частную школу, которую благополучно закончили 1600 учеников. Дмитрий Завалишин и Владимир Штейнгель занимались журналистикой. Конечно, нельзя сказать, что по отношению к декабристам не существовало никаких ограничений. Но особо тяжкими страданиями это назвать трудно.
Кое-кто из декабристов после отсидки снова пошел служить в армию. Начинать пришлось с рядовых, но бывшие заговорщики росли по службе на удивление быстро.
Впрочем, кое у кого биографии складывались более лихо, и чаще всего у представителей бедных и незнатных дворянских семейств. Вот, к примеру, подпрапорщик Московского полка Александр Луцкий, получивший двадцать лет за активное участие в декабрьском восстании: он помогал Щецину-Ростоцкому отбить знамя Московского полка. В отличие от лидеров, его отправили по этапу пешком. Он быстро сориентировался в обстановке и произвел популярную у тогдашних уголовников операцию: за 60 рублей поменялся именами с бродягой Агафоном Непомнящим и под его именем отправился на поселение. На этом попался, бежал с каторги, год болтался по Сибири. Снова попался… Он один из немногих, кто отбыл срок от звонка до звонка, и далеко не в таких комфортных условиях, как остальные.
Самый интересный пример – Михаил Лунин, пожалуй, наиболее решительный их всех участников заговора. Отсидев без особых проблем положенную «десятку», Лунин освободился и поселился в Иркутске в собственном доме. Но, видимо, ему стало скучно. Он собрал в Иркутске небольшой кружок из бывших декабристов и через них стал распространять самиздат. «Письма из Сибири» и «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1825 год» были произведениями откровенно вызывающими хотя бы потому, что в них он явно преувеличивал влияние декабристских идей и давал понять: «нас еще очень много». По сути дела, он делал попытку снова заварить кашу. Лунин нарывался и нарвался: в 1840 году он снова был арестован и направлен в Акатуй, где в 1845 году умер при непонятных обстоятельствах. По одной из версий, он был убит. Сомнительно, но, с другой стороны, возможно. Ну, достал…
История с декабристами завершилась в 1856 году, когда была объявлена окончательная амнистия. Все участники тайных обществ были восстановлены в прежних правах. Правда, княжеских титулов Оболенский и Трубецкой назад не получили. Но это в ту пору было уже не смертельно. По возвращении в цивилизованное общество декабристы вели себя по-разному. Допустим, Владимир Штейнгель (которому, кстати, баронский титул вернули) всю свою жизнь раскаивался в том, что черт угораздил его ввязаться в такое сомнительное дело. Во время его похорон (1862) в процессию затесались новые буревестники – в частности, будущий идеолог народничества Петр Лавров. Они попытались превратить траурное мероприятие в митинг, но сын бывшего декабриста, полковник Вячеслав Штейнгель, эти попытки решительно пресек («мой отец был бы против»), Иван Пущин прославился как автор мемуаров о Пушкине. Уже упоминавшийся в этой главе Александр Муравьев дослужился до генерал-майора и стал сенатором.
А вот Евгений Оболенский, наоборот, активно стал создавать миф о декабристах и с удовольствием исполнял роль свадебного генерала на новых радикальных тусовках. К нему присоединились такие люди, как «Хлестаков от декабристов», Завалишин, который, кроме того, чтобы болтать, кажется, вообще ничего не умел делать. Хотя и у этой двойки больше не имелось желания лезть в политическую нелегальщину.

Tags: Декабристы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments