Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Сталин, жена и дети

Много написано на тему взаимоотношений Кровавого Тирана (тм) с семьёй, о том, каким плохим мужем и отцом он был, как довёл жену до самоубийства. Немало существует и опровержений либерастических выдумок.

Нижеследующий фрагмент - снова из книги Святослава Рыбаса "Сталин". Слова, произведшие на меня наиболее сильное впечатление, выделены жирным шрифтом.

[Ознакомиться]
Весь день 7 ноября у Надежды мучительно болела голова. Она несколько раз вскрикивала, жалуясь на головную боль.
Седьмого ноября — главный праздник СССР, годовщина Октябрьской революции и, как обычно, холодный и серый осенний день. С утра Надежда прошла в праздничной колонне Промышленной академии и вместе со всеми приветствовала стоявших на трибуне только что отстроенного мраморного мавзолея руководителей страны и своего Иосифа. После демонстрации она подошла к правой трибуне мавзолея, где стояли дети Василий и Артем (Светлана осталась на даче в Зубалове), и, пообщавшись с ними, разрешила их тоже увезти за город.
На следующий день Сталин с женой были на ужине у Ворошиловых, во время которого между ними вспыхнула ссора.
По поводу этой размолвки существует несколько версий. По одной, Надежда приревновала мужа к жене военачальника (будущего маршала) Егорова (или жене политработника Гусева-Драбкина); по второй, оскорбилась после грубоватого приказа Сталина: «Эй, ты! Пей!»; по третьей, он бросил в нее хлебным катышем (иногда он так играл с детьми, подбрасывая им то конфеты, то корки); еще одна версия — бросил окурок.
Охранник Сталина дополняет картину случившегося.
Собравшиеся обсуждали поведение оппозиции, и был предложен тост за скорую победу над ней. Аллилуева не стала пить: из-за головных болей она тяжело воспринимала вино. Именно тогда Сталин «резко» спросил: «Ты что не пьешь?»
Вспылив, Надежда ушла с вечеринки, но ее догнала Полина Жемчужина, жена Молотова, и долго гуляла с ней по Кремлю, пока Надежда не успокоилась.
Утром ее нашли в спальне с огнестрельной раной в груди. Рядом лежал маленький пистолет, подаренный ей братом Павлом.
Об этой смерти ходили разные слухи: и что Сталин ее застрелил, и что она стала его врагом, поддерживала «правых». Слухи возникли не случайно, ибо была загадочной смерть 31-летней красивой женщины, матери двоих детей.
Все современники говорили, что она была обаятельна и красива, что фотографии не передают ее красоты.
Эту смерть нельзя назвать немотивированной: было слишком много обстоятельств, накопившихся к осени 1932 года, среди которых нервный срыв из-за ревности или обиды не мог быть решающим.
Нам не разгадать этой тайны, но мы можем назвать ряд личных проблем Надежды Сергеевны.
Неблагополучная наследственность: в ее роду были люди со слабой психикой. Постоянные физические недомогания: сильные головные и желудочные боли. Трудности в учебе. Все увеличивающаяся духовная, семейная, политическая дистанция между ней и мужем. Раскол в партийной верхушке, страшно встревоженной голодом в деревне и политикой сталинской группы.
К этому надо добавить долго хранившуюся в семье тайну: жена Сталина часто была несдержанна, ссорилась с мужем по пустякам и во время ссор даже при посторонних не выбирала выражений. Как свидетельствует Владимир Аллилуев, несколько раз говорила, что покончит с собой.
Вечером 8 ноября Надежда Сергеевна вдруг ощутила разрыв почти со всем, что делало ее жизнь полной.
Говорят, что в ее комнате нашли предсмертное письмо, которое потом было уничтожено Сталиным.
Еще говорят, что это было не письмо, а так называемая «программа Рютина», обвинявшая Сталина в развале страны.
Что ж, письмо и «программа» вполне могли существовать, но мало что изменяют в общей картине.
Аллилуева оказалась в пустыне. Если бы она была привязана к детям, она бы никогда не оставила их. Но, как мы помним, к детям она была холодна.
В воспоминаниях Светланы Аллилуевой ярко выписан образ Надежды Сергеевны: «Мама была строга с нами, детьми — неумолима, недоступна. Это было не по сухости души, нет, а от внутренней требовательности к нам и к себе. Я запомнила маму очень красивой, — она, наверное, не только мне казалась такой. Я не помню точно лица, но общее впечатление чего-то красивого, изящного, легко двигающегося, хорошо пахнущего. Это было неосознанное впечатление детства, просто так чувствовалась ее атмосфера, ее натура. Она редко ласкала меня, а отец меня вечно носил на руках, любил громко и сочно целовать, называть ласковыми словами — „воробушка“, „мушка“. Однажды я прорезала новую скатерть ножницами. Боже мой, как больно отшлепала меня мама по рукам! Я так ревела, что пришел отец, взял меня на руки, утешал, целовал и кое-как успокоил… Несколько раз он так же спасал меня от банок и горчичников, — он не переносил детского плача и крика. Мама же была неумолима и сердилась на него за „баловство“.
Вот одно-единственное сохранившееся мамино письмо ко мне, написанное году в 1930-м или 31-м.
„Здравствуй, Светланочка!
Вася мне написал, что девочка что-то пошаливает усердно. Ужасно скучно получать такие письма про девочку. Я думала, что оставила девочку большую, рассудительную, а она, оказывается, совсем маленькая и, главное, не умеет жить по-взрослому. Я тебя прошу, Светланочка, поговорить с Н. К., как бы так наладить все дела твои, чтобы я больше таких писем не получала. Поговори обязательно и напиши мне, вместе с Васей или Н. К. письмо о том, как вы договорились обо всем. Когда мама уезжала, девочка обещала очень, очень много, а оказывается, делает мало.
Так ты обязательно мне ответь, как ты решила жить дальше, по-серьезному или как-либо иначе.
Подумай как следует, девочка уже большая и умеет думать. Читаешь ли ты что-нибудь на русском языке? Жду от девочки ответ.
Твоя мама“.
Вот и все. Ни слова ласки. Проступки „большой девочки“, которой было тогда лет пять с половиной или шесть, наверно были невелики; я была спокойным, послушным ребенком. Но спрашивалось с меня строго…
Мама бывала с нами очень редко. Вечно загруженная учебой, службой, партийными поручениями, общественной работой, она где-то находилась вне дома…
…Все дело было в том, что у мамы было свое понимание жизни, которое она упорно отстаивала. Компромисс был не в ее характере. Она принадлежала сама к молодому поколению революции — к тем энтузиастам-труженикам первых пятилеток, которые были убежденными строителями новой жизни, сами были новыми людьми и свято верили в свои новые идеалы человека, освобожденного революцией от мещанства и от всех прежних пороков. Мама верила во все это со всей силой революционного идеализма, и вокруг нее было тогда очень много людей, подтверждавших своим поведением ее веру.
И среди всех самым высоким идеалом нового человека показался ей некогда отец.
Таким он был в глазах юной гимназистки, — только что вернувшийся из Сибири „несгибаемый революционер“, друг ее родителей. Таким он был для нее долго, но не всегда…
Моя няня говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно грустной, раздражительной. К ней приехала в гости ее гимназическая подруга, они сидели и разговаривали в моей детской комнате (там всегда была „мамина гостиная“), и няня слышала, как мама все повторяла, что „все надоело“, „все опостылело“, „ничего не радует“; а приятельница ее спрашивала: „Ну, а дети, дети?“ „Всё, и дети“, — повторяла мама.
И няня моя поняла, что раз так, значит, действительно ей надоела жизнь… Но и няне моей, как и всем другим, в голову не могло прийти предположение, что она сможет через несколько дней наложить на себя руки…»238
Дочь подчеркивает «сдерживание себя», «странную внутреннюю самодисциплину и напряжение», «недовольство и раздражение, загоняемые внутрь, сжимавшиеся внутри сильнее и сильнее, как пружина». Это, конечно, что-то объясняет. Но где разгадка?
Разгадка — в сумме обстоятельств, главное из которых высветила эта смерть «революционерки молодого поколения» — революция закончилась.
Она и муж очутились в разных временах. И пуля из «вальтера» пронизала оба времени, поразив и Сталина.
Отец, по воспоминаниям дочери, не понял метафизики этого самоубийства и «спрашивал окружающих: разве он был невнимателен? Разве он не любил и не уважал ее как жену? Как человека? Неужели так важно, что он не мог пойти с ней лишний раз в театр?».
С другой стороны, было бы несправедливым требовать от него отстраненного видения, какое доступно только с большого расстояния. Он же был внутри процесса, как несчастный смертный, взявшийся изменить историю.
Светлана Аллилуева, размышляя о смерти матери, делает одно очень важное замечание: «В те времена люди были вообще необычайно эмоциональны и искренни — если для них жить так невозможно, они стрелялись»239.
Это сказано о духе времени. Она еще приводит пример недавно застрелившегося 36-летнего поэта Владимира Маяковского (14 апреля 1930 года), пример очень убедительный. Смерть «трибуна и певца революции» означала конец эпохи.
Кто скажет, что Маяковский застрелился из-за неразделенной любви? Как точно подметил Троцкий, Маяковский был «с историей запанибрата, с революцией — на „ты“». Но революция уже завершилась.
Десятого ноября несколько мужчин вынесли гроб с телом Надежды Сергеевны из сталинской квартиры в Потешном дворце. Было очень холодно. Сталин шел рядом с гробом и голой рукой держался за его край. По его щекам текли слезы. Он был настолько убит горем, что близкие боялись за него.
На панихиде, которая прошла в ГУМе, напротив Кремля, оркестр играл траурные мелодии. Покойная лежала в гробу среди цветов. Ее лицо было спокойно и прекрасно.
Сталина сопровождали все члены Политбюро. Рядом стояли дети и вся родня. Шестилетнюю Светлану поднесли к гробу, но она испугалась и заплакала. Ее унесли.
Сталин тоже заплакал. Василий кинулся к отцу и закричал, чтобы тот не плакал.
Минута была ужасная.
Но еще тяжелее была сцена прощания перед тем, как закрыли крышку гроба. Сталин вдруг поднял голову жены и стал, рыдая, ее целовать.
Правда, Молотов вспоминал несколько по-другому: «Помню хорошо. Сталин подошел к гробу в момент прощания, перед похоронами — слезы на глазах. И сказал очень так грустно: „Не уберег“. Я это слышал и это запомнил: „Не уберег“».
Прощальную речь произнес Каганович: «Мы, друзья Сталина, считаем своим долгом облегчить его страдания после смерти его жены».
Хотя Светлана Аллилуева пишет, что Сталина на Новодевичьем кладбище не было, это на самом деле не так. Он там был и простился с Надеждой Сергеевной.
Его охранник в своих безыскусных воспоминаниях дал важное свидетельство: «Сталин еще долго по ночам ездил к могиле. Бывало, заходил в беседку и задумчиво курил трубку за трубкой…»240
Можно представить зимнюю ночь, тишину монастырского кладбища, искрящийся снег на могилах и крестах и одинокую фигуру вдовца. Его страдания никому не видны. Молит ли он Бога за нее? Кается ли?
Похоронив жену на кладбище (а не кремировав тело, как тогда было заведено), Сталин не нарушил православной традиции, считавшей сжигание в «адской» печи сатанинским обычаем.
Для сравнения приведем рассказ художника-карикатуриста Бориса Ефимова, брата известного журналиста Михаила Кольцова, который наблюдал за процессом кремации тела Маяковского сквозь специальное окошко: на транспортере в печь вдвинулся открытый гроб и вокруг головы поэта вмиг вспыхнули волосы, и сразу же все захлестнуло огнем. Сталин не захотел отдавать свою Надежду этому огню. (В 1939 году умерла вдова Ленина Надежда Крупская, ее тело было кремировано.)
Смерть жены — это водораздел судьбы Сталина. Отныне он становится другим человеком, и это изменение вскоре почувствовала вся страна. Сначала это были внешние перемены. Он не захотел жить в старой квартире, где витал дух покойной, и поменялся квартирами с Бухариным.
«…Квартира для жилья была очень неудобна. Она помещалась в бельэтаже здания Сената, построенного Казаковым, и была ранее просто длинным официальным коридором, в одну сторону от которого отходили комнаты — скучные, безликие, с толстыми полутораметровыми стенами и сводчатыми потолками.
Это бывшее учреждение переоборудовали под квартиру для отца только потому, что его кабинет — официальный кабинет председателя Совета министров и первого секретаря ЦК — помещался в этом же здании на втором этаже, и оттуда ему было очень удобно спуститься вниз и попасть прямо «домой», обедать. А после обеда, продолжавшегося обычно часов с шести-семи вечера до одиннадцати-двенадцати ночи, он садился в машину и уезжал на Ближнюю дачу. А на следующий день, часам к двум-трем, приезжал опять к себе в кабинет в ЦК. Такой распорядок жизни он поддерживал до самой войны. Нас, детей, он видел на квартире во время обеда; тут он и спрашивал об учебе, проверял мои отметки в дневнике, иногда просил показать тетради. Вплоть до самой войны, как это полагается делать всем родителям, он сам подписывал мой школьный дневник, а также дневник брата (пока тот не ушел в 1939 году в авиационную спецшколу). Всё же мы виделись тогда часто, почти каждый день.
Еще продолжались летние поездки в Сочи, куда брали и нас. Еще приходили повидать отца дедушка, бабушка, дядя Павлуша с женой, Реденсы, Сванидзе. Все вместе ездили к отцу на Ближнюю справлять чьи-то дни рождения или Новый год. Вместе отдыхали все в Сочи.
Но все катастрофически переменилось изнутри. В самом отце что-то сломалось. И изменился дом…»


Tags: Надежда Аллилуева, Рыбас, Светлана Аллилуева, Сталин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments