September 11th, 2016

О белых рыцарях

Оригинал взят у analitic в Белые офицеры, которые стали бандитами
Революция и гражданская война дали миру не только идеалистов и романтиков, но и тех, кто использовал смуту в своих интересах. Лихие люди захватывали власть, идеалы отступали перед жаждой наживы, мародерства и мести.



Collapse )

Немного о Горбачёве

Из книги Святослава Рыбаса "Громыко. Война, мир и дипломатия".

К 1990 году относится и еще одно событие, которое характеризует растерянность в высшем круге советской власти. Как вспоминал бывший начальник Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) Леонид Шебаршин, Горбачев принял своего студенческого товарища Зденека Млынаржа (один из активных деятелей Пражской весны, центрист), который после встречи поделился впечатлениями со своими друзьями. По оценке Млынаржа, Горбачев «был неадекватен», то есть искаженно воспринимал реальную обстановку.
Как заметил Николай Рыжков, после 1987 года Горбачев «стал чувствовать себя мессией».

Герцен о Павле I

Из книги Александра Ивановича Герцена «Былое и думы».

Народ русский отвык от смертных казней: после Мировича, казненного вместо Екатерины II, после Пугачева и его товарищей не было казней; люди умирали под кнутом, солдат гоняли (вопреки закону) до смерти сквозь строй, но смертная казнь de jure не существовала. Рассказывают, что при Павле на Дону было какое-то частное возмущение казаков, в котором замешались два офицера. Павел велел их судить военным судом и дал полную власть гетману или генералу. Суд приговорил их к смерти, но никто не осмелился утвердить приговор; гетман представил дело государю. «Все они бабы, – сказал Павел, – они хотят свалить казнь на меня, очень благодарен», – и заменил ее каторжной работой.

Герцен о танцах

Читаю книгу Александра Ивановича Герцена «Былое и думы». Как всегда, хочется поделиться тем, что показалось наиболее интересным.

Одним из самых странных эпизодов моего тогдашнего учения было приглашение французского актера Далеса давать мне уроки декламации.
– Нынче на это не обращают внимания, – говорил мне мой отец, – а вот брат Александр – он шесть месяцев сряду всякий вечер читал с Офреном Le r'ecit de Th'eramene и все не мог дойти до того совершенства, которого хотел Офрен.
Затем принялся я за декламацию.
– А что, monsieur Dales, – спросил его раз мой отец, – вы можете, я полагаю, давать уроки танцевания?
Далес, толстый старик за шестьдесят лет, с чувством глубокого сознания своих достоинств, но и с не меньше глубоким чувством скромности отвечал, что «он не может судить о своих талантах, но что часто давал советы в балетных танцах au grand opera!».
– Я так и думал, – заметил ему мой отец, поднося ему свою открытую табакерку, чего с русским или немецким учителем он никогда бы не сделал. – Я очень хотел бы, если б вы могли le d'egourdir un peu, после декламации, немного бы потанцевать.
– Monsieur le comte peut disposer de moi.
И мой отец, безмерно любивший Париж, начал вспоминать о фойе Оперы в 1810, о молодости Жорж, о преклонных летах Марс и расспрашивал о кафе и театрах.
Теперь вообразите себе мою небольшую комнатку, печальный зимний вечер, окна замерзли, и с них течет вода по веревочке, две сальные свечи на столе и наш t^ete-`a-t^ete. Далес на сцене еще говорил довольно естественно, но за уроком считал своей обязанностью наиболее удаляться от натуры в своей декламации. Он читал Расина как-то нараспев и делал тот пробор, который англичане носят на затылке, на цезуре каждого стиха, так что он выходил похожим на надломленную трость.
При этом он делал рукой движение человека, попавшего в воду и не умеющего плавать. Каждый стих он заставлял меня повторять несколько раз и все качал головой.
– Не то, совсем не то! Attention! «Je crains Dieu, cher Abner, – тут пробор, – он закрывал глаза, слегка качал головой и, нежно отталкивая рукой волны, прибавлял: – et n'ai point d'autre crainte».
Затем старичок, «ничего не боявшийся, кроме бога», смотрел на часы, свертывал роман и брал стул: это была моя дама.
После этого нечему дивиться, что я никогда не танцевал.
Уроки эти продолжались недолго и прекратились очень трагически недели через две.
Я был с Сенатором в французском театре: проиграла увертюра и раз, и два – занавесь не подымалась; передние ряды, желая показать, что они знают свой Париж, начали шуметь, как там шумят задние. На авансцену вышел какой-то режиссер, поклонился направо, поклонился налево, поклонился прямо и сказал:
– Мы просим всего снисхождения публики; нас постигло страшное несчастие, наш товарищ Далес, – и у режиссера действительно голос перервался слезами, – найден у себя в комнате мертвым от угара.
Таким-то сильным средством избавил меня русский чад от декламации, монологов и монотанцев с моей дамой о четырех точеных ножках из красного дерева.