September 16th, 2016

Ещё раз об артистах

В последнее время частенько обсуждаю в соцсетях актёров - то один Бандеру славит, то другой проклинает СССР, давший ему славу и материальные блага, и так далее. А сейчас в книге Андрея Андреевича Громыко "Памятное" попались рассуждения советского министра иностранных дел об американских лицедеях. По-моему, все эти слова актуальны и в отношении современных как западных, так и отечественных артистов.

...бывают актеры и актеры. К сожалению, правильно будет сказать, что подавляющее большинство – а их многие тысячи – это актеры, которые либо покорно и сознательно служат тем, кто утверждает вполне определенную художественную и идейную устремленность американского кинематографа, либо поглощены только материальной стороной бытия и исповедуют безыдейность.
...
Глубокое впечатление на меня произвела беседа с крупным представителем мира актеров кино – Эдвардом Робинсоном...

Он рассказывал:
– Киноиндустрию США захватила бессовестная банда миллионеров. Главное, что приводит в движение всю кинопромышленность, – это, конечно, прибыль. Миллионы должны делать новые миллионы. А как должны они их делать – это, собственно, для хозяев киноэкрана вопрос производный. Все средства, все методы для них хороши, если выдерживается таблица умножения. Другими словами, если затраченный на кинофильм капитал умножается в несколько раз после выхода картины на экран, значит, нужное дело сделано. Очень далеки хозяева этой индустрии от соображений человеческой морали, справедливости, гуманизма.
Хоть я, – продолжал Робинсон, – и не являюсь знатоком сложного механизма экономики и финансов, многое из происходящего мне трудно оценить, но я уже в течение долгих лет наблюдаю стремительное падение нравов, которое систематически проповедуется с экрана...
– Американский экран все более и более захлестывают натурализм, пошлость и культ разврата. Но самое печальное, что массовый зритель воспитывается в таком духе и ему это начинает нравиться. А кинопродюсеры используют данное обстоятельство и расширяют производство подобной продукции. Вести борьбу против этого очень трудно. Да и кто ее будет вести? Силы слишком неравные. Следствие становится причиной, та опять порождает нежелательные последствия, а они снова оказывают отрицательное влияние на нравы людей.

Александров-Агентов о Молотове

Читаю книгу советского дипломата Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева". Оценки, даваемые автором событиям и людям, далеко не бесспорны. Чего стоит, например, следующий пассаж:

И в таком очень важном для нашей страны вопросе, как решение НАТО о размещении в Западной Европе американских ядерных ракет средней дальности, линию советской дипломатии начала 80-х годов никак не назовешь ни гибкой, ни эффективной. Сначала — полный отказ от предложенных США переговоров, потом — начало переговоров, но с весьма жестких позиций, а затем (когда началось размещение «першингов» и крылатых ракет) — демонстративный уход с переговоров. Понадобился совершенно иной, гораздо более гибкий подход, выработанный Горбачевым и Шеварднадзе, чтобы решить эту проблему и избавить Европу от одного из грозных видов ядерного оружия.

Знаем мы, к чему привёл столь гибкий подход. И всё же есть в книге интересные моменты. Ими, как обычно, и хочу поделиться. Первый из них касается Вячеслава Михайловича Молотова.

...его отличали довольно широкий культурный кругозор (по крайней мере по сравнению с другими его коллегами из ближайшего окружения Сталина), скрупулезная тщательность, любовь к точности формулировок, стремление как можно основательнее вникнуть в вопросы, с которыми он имел дело. Сам он писал четко, ясно, немногословно. В представляемых ему документах не терпел фактических неточностей и халтуры, не выносил выспренности и краснобайства. Помнится, на одной из записей бесед с иностранцами своего заместителя С. А. Лозовского, отличавшегося необычайной многословностью, Молотов крупными буквами начертал размашистую резолюцию: «Когда вы, наконец, научитесь говорить по делу, а не болтать попусту?»
С подчиненными, как уже видно из этого примера, Молотов бывал груб и резок, хотя в общем по-своему справедлив. Больше всего ненавидел подхалимство. Импонирующих ему работников выделял со свойственной ему суховатой сдержанностью. Один из его помощников как-то сказал мне: «Ты знаешь, Вячеслав Михайлович нередко разносит в пух и прах за какие-нибудь ошибки докладывающих ему заведующих отделами и даже своих заместителей, но я ни разу не слышал, чтобы он повысил голос на Громыко. Самое большее, если скажет: „А вот как товарищ Громыко мог такое пропустить, я не понимаю"». Видимо, тут было какое-то созвучие характеров. Недаром и много лет позже, уже будучи давно в отставке, Молотов с одобрением говорил: «Громыко — мой выдвиженец».
Под руководством Молотова в МИД было работать нелегко. Царила своеобразная атмосфера сурового гнета. Доклад ему лично каких-либо материалов требовал всегда большого напряжения нервов. И тем не менее я отчетливо помню, с каким облегчением вздохнул многочисленный и всякое повидавший на своем веку аппарат МИД, когда в коридоре седьмого этажа высотного здания на Смоленской площади вновь появилась в марте 1953 года коренастая, плотная фигура Вэ Эм (как его звали сотрудники).

Герцен о России, которую мы потеряли

Из книги Александра Ивановича Герцена «Былое и думы».

Роясь в делах, я нашел переписку псковского губернского правления о какой-то помещице Ярыжкиной. Она засекла двух горничных до смерти, попалась под суд за третью и была почти совсем оправдана уголовной палатой, основавшей, между прочим, свое решение на том, что третья горничная не умерла. Женщина эта выдумывала удивительнейшие наказания – била утюгом, сучковатыми палками, вальком.
Не знаю, что сделала горничная, о которой идет речь, но барыня превзошла себя. Она поставила её на колени на дрань, или на тесницы, в которых были набиты гвозди. В этом положении она била ее по спине и по голове вальком и, когда выбилась из сил, позвала кучера на смену; по счастию, его не было в людской, барыня вышла, а девушка, полубезумная от боли, окровавленная, в одной рубашке, бросилась на улицу и в частный дом. Пристав принял показания, и дело пошло своим порядком, полиция возилась, уголовная палата возилась с год времени; наконец суд, явным образом закупленный, решил премудро: позвать мужа Ярыжкиной и внушить ему, чтоб он удерживал жену от таких наказаний, а ее самое, оставя в подозрении, что она способствовала смерти двух горничных, обязать подпиской их впредь не наказывать. На этом основании барыне отдавали несчастную девушку, которая в продолжение дела содержалась где-то.
Девушка, перепуганная будущностью, стала писать просьбу за просьбой; дело дошло до государя, он велел переследовать его и прислал из Петербурга чиновника. Вероятно, средства Ярыжкиной не шли до подкупа столичных, министерских и жандармских следопроизводителей, и дело приняло иной оборот. Помещица отправилась в Сибирь на поселение, ее муж был взят под опеку, все члены уголовной палаты отданы под суд: чем их дело кончилось, не знаю.
...
Горничная жены пензенского жандармского полковника несла чайник, полный кипятком; дитя ее барыни, бежавши, наткнулся на горничную, и та пролила кипяток; ребенок был обварен. Барыня, чтоб отомстить той же монетой, велела привести ребенка горничной и обварила ему руку из самовара…
...

Мы так привыкли к нашему аристократическому отношению к прислуге, что вовсе его не замечаем. Сколько есть на свете барышень, добрых и чувствительных, готовых плакать о зябнущем щенке, отдать нищему последние деньги, готовых ехать в трескучий мороз на томболу в пользу разоренных в Сибири, на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося маменьку еще остаться на кадриль, ни разу не подумали о том, как малютка-форейтор мерзнет на ночном морозе, сидя верхом с застывающей кровью в жилах.
Гнусно отношение господ с слугами. Работник, по крайней мере, знает свою работу, он что-нибудь делает, он что-нибудь может сделать поскорее, и тогда он прав, наконец, он может мечтать, что сам будет хозяином. Слуга не может кончить своей работы, он в беличьем колесе; жизнь сорит, сорит, беспрестанно, слуга беспрестанно подчищает за ней. Он должен взять на себя все мелкие неудобства жизни, все грязные, все скучные ее стороны. На него надевают ливрею, чтоб показать, что он не сам, а чей-то. Он ухаживает за человеком, вдвое больше здоровым, чем он сам, он должен ступать в грязь, чтоб тот сухо прошел, он должен мерзнуть, чтоб тому было тепло.