September 17th, 2016

Громыко о Рузвельте, Черчилле и Трумэне

Из книги Андрея Андреевича Громыко "Памятное".

[Ознакомиться]
...встреча с Рузвельтом, в ходе которой я действовал уже в качестве советского посла в США, оставила у меня хорошее впечатление. В отношениях со мной от имени США официально выступал человек, обладающий способностью вести разговор свободно, без видимой натянутости. Затронув какую-то тему, он не торопил собеседника немедленно реагировать на высказанную им мысль или предложение. Чувствовалось, что у него было желание пояснять свою точку зрения, даже если она могла показаться в общем-то ясной. Ему просто нравилось возвращаться к ней, преподнося ее каждый раз в ином словесном обрамлении и в новых ракурсах. Эти первоначальные наблюдения получали подтверждение и в моих последующих с ним беседах.
Не мог я не заметить и того, что президент старался прибегать к оригинальным выражениям, которые давались ему легко. Он любил шутку. В свою очередь Рузвельту нравилось, когда и его собеседник оживлял свои высказывания шуткой либо ироническими замечаниями, если они, конечно, не относились к самому президенту.
В то же время, беседуя с Рузвельтом, если внимательно к нему приглядеться – а я такую возможность имел на протяжении почти пятилетнего знакомства, – можно было уловить в его глазах, выражении лица налет грусти. Улыбка, иногда веселость в поведении президента казались скорее следствием каких-то внутренних усилий, призванных скрыть, а может быть, в какой-то мере и подавить тоску, таящуюся где-то в глубине души. Причиной тому служил тяжкий недуг.
Еще в 1921 году Рузвельта постигло несчастье. Он перенес болезнь, лишившую его ноги подвижности. Случилось это, когда Рузвельт отдыхал летом вместе с семьей на острове Кампобелло в штате Мэн. Однажды, вернувшись после купания в океане домой, он почувствовал недомогание и сильный озноб. Наутро у него поднялась температура. Отнялась левая, а через два дня и правая нога.
Вызванный из Нью-Йорка профессор констатировал, что у Рузвельта редкое среди взрослых инфекционное заболевание – полиомиелит (детский паралич), который получил тогда распространение в США. Через некоторое время врачи заявили, что они бессильны улучшить его состояние, и Рузвельт понял, что тяжелые последствия этого недуга он будет ощущать всю жизнь.
Однако Рузвельт и не помышлял сдаваться. Благодаря недюжинной воле он развил в своем характере качества, которые позволяли ему, особенно во время публичных выступлений, выглядеть бодрым, волевым и даже здоровым человеком.
Рузвельту много приходилось публично выступать и перед различными аудиториями, и по телевидению – его первое обращение к зрителям с голубого экрана состоялось в 1938 году, еще до того, как в 1941 году в США начался регулярный выход в эфир телевизионных передач. Традиционными были также получасовые радиообращения президента к американцам из Овального кабинета Белого дома – так называемые «Беседы у камина», которые он проводил несколько раз в году. Рузвельт умел мобилизовать необходимый резерв своей воли и сил, для того чтобы выглядеть хорошо. И ему в этом сопутствовал успех.
Во время митингов, выступлений по радио и телевидению президент говорил медленно, произносил слова четко, мысли свои излагал ясно. К жестам прибегать не любил. Выражение его лица было одухотворенным и волевым. В целом все выступления Рузвельта создавали у американцев благоприятное впечатление, вызывали к нему симпатии. И не без оснований его еще при жизни назвали «величайшим трибуном из всех современных ораторов Америки». Это произошло на одной из конференций американской Национальной ассоциации преподавателей ораторского искусства.
В последующем я не знал ни одного президента Соединенных Штатов, который в этом отношении сравнился бы с Рузвельтом. Отмечу еще одну черту, которую я и сам замечал во время встреч с президентом и о которой мне не раз рассказывали американские деятели, часто общавшиеся с ним. Он не имел манеры употреблять резкие слова по адресу своих собеседников или даже прямых политических противников. Разумеется, это не относилось к деятелям тех стран, с которыми США находились в состоянии войны.
В случаях, когда возникала такая необходимость, Рузвельт давал простор скорее своей способности ответить оппоненту с юмором. И те, по чьему адресу президент проходился основательно, имели, как говорится, «тот вид». Юмористические стрелы, выпущенные Рузвельтом, ранили больно. Это качество отмечали даже его политические противники.
Следует сказать и о том, как вел себя Рузвельт, участвуя в переговорах, и прежде всего, конечно, на Тегеранской и Крымской конференциях руководителей трех союзных держав – СССР, США и Англии. Основываясь на собственных наблюдениях за президентом во время Крымской конференции, должен подчеркнуть, что он проявлял стойкую выдержку, стремился даже в самые напряженные моменты работы этой конференции привносить в атмосферу переговоров нотки примирения и деловитости.
В этом смысле американский президент определенно в лучшую сторону отличался от английского премьер-министра Черчилля. Вообще они были людьми во многом разными и по характеру, и по темпераменту. Известно, что на конференциях в Тегеране и Ялте Черчилль не раз приходил в состояние раздражения при обсуждении тех или иных вопросов, хотя и старался оставаться перед собеседниками в рамках общепринятых норм. Таким он предстает и перед читателем в своих мемуарах.
По манере ведения дискуссии Рузвельт скорее приближался к Сталину. У последнего слова никогда не обгоняли мысль, чего нельзя сказать о Черчилле, который подчас не мог сладить с эмоциями, давал волю чувствам. В такие моменты президент США пытался разрядить обстановку, примирить спорящих, пуская в оборот соответствующие слова и фразы.
Понятно, речь тут не идет о какой-то чрезмерной уступчивости Рузвельта. Он также настойчиво отстаивал интересы США, добивался возможного, но делал это тоньше и тактичнее Черчилля.
Нелишне напомнить, что Рузвельт, как представитель класса буржуазии, выражал, конечно, ее интересы. Однако он принадлежал к тем кругам правящего класса Америки, которые более трезво подходили к оценке международной обстановки и к вопросам развития советско-американских отношений. Ведь это же не простая случайность, что именно при нем в 1933 году Советский Союз и Соединенные Штаты Америки установили дипломатические отношения.
То, что Рузвельт сумел в период войны немало сделать для укрепления доверия между Вашингтоном и Москвой, сознавал и ценил гигантский, по его определению, вклад СССР в битву с фашизмом, причем не боясь об этом сказать открыто, лишь подчеркивает его реализм как политического деятеля.
Говоря о встречах американского президента с представителями Советского Союза, следует иметь в виду, что характер и атмосфера этих встреч представляли собой явление особое. Несмотря на ограничительные рамки в отношениях СССР и США, связанные с коренным различием в их общественном строе, оставалось довольно широкое поле для достижения взаимопонимания между ними по проблемам, которые затрагивали общие интересы в борьбе против фашизма, в деле налаживания и развития сотрудничества этих великих держав.
Для тех вашингтонских деятелей, которые забывают это, вовсе не мешало бы обратиться к опыту, накопленному в советско-американских связях, когда у руля политики в Вашингтоне стоял президент Франклин Делано Рузвельт.
...

У меня осталось твердое мнение, что Рузвельт относился с большим уважением к Советскому Союзу и лично к Сталину. Известно, что секретная служба США в лице Аллена Даллеса вела переговоры в Швейцарии с некоторыми руководителями гитлеровского рейха, интересы которых представлял германский генерал Вольф.
Узнав об этих переговорах, Сталин направил американскому президенту послание с выражением своего возмущения действиями американских спецслужб.
12 апреля 1945 года Рузвельт подписал послание в адрес Сталина. В нем говорилось о твердом намерении укреплять сотрудничество США с Советским Союзом. Это было последнее письмо, написанное Рузвельтом в адрес Сталина, и вообще последний документ, подписанный этим президентом. В тот же день, к вечеру, Франклин Рузвельт скончался.
Брешь в политической жизни США образовалась зияющая. Международные последствия ее оказались огромными. К власти в США пришел Трумэн, бывший вице-президент. Как политик он до этого светил вроде Луны – отраженным светом. В советско-американских отношениях почти сразу же стали проявляться серьезные натянутости.
Добрые отношения Рузвельта к Советскому Союзу чувствовались во многих его поступках. В частности, знаменательно, что американский президент пригласил народного комиссара иностранных дел поприсутствовать на конференции в Сан-Франциско весной 1945 года. Молотов принял это приглашение и прилетел в США. Путь его лежал через Вашингтон.
Но Рузвельта уже не было в живых. И тогда Трумэн, занявший пост президента, провел встречу с советским гостем. Как посол, я сопровождал Молотова в Белый дом на беседу.
Мне приходилось и до этого встречаться с Трумэном. Как-то раз вице-президент Трумэн (это было еще месяца за два до кончины Рузвельта) пригласил меня на просмотр хроникального фильма. На экране показывали киносюжеты о сражениях американцев на Тихом океане. А потом стали демонстрировать советскую кинохронику о боях на советско-германском фронте. В небольшом зале кроме нас с вице-президентом находились еще только его помощники. Трумэн сидел рядом со мной. Глядя на экран, он почти выкрикивал:
– Это поразительно! Я потрясен! Какой героизм людей! Какая мощь армии!
Кадры, которые шли на экране, я не видел. Наше посольство еще не получило той хроники. Американцы достали ее по каким-то своим каналам. Мне хотелось слушать голос диктора, который сопровождал киноленту. Но мой сосед говорил, говорил без умолку.
После просмотра Трумэн продолжал с восхищением отзываться о Красной Армии, ее героизме, о вкладе Советского Союза в общую победу над фашизмом. Высказывания его отражали только превосходную степень восхищения. А ведь передо мной находился тот самый Гарри Трумэн, который в самом начале войны, когда гитлеровская Германия только напала на Советский Союз, сделал заявление, прогремевшее на всю страну и ставшее известным за ее пределами. Звучало оно так:
– Если мы увидим, что Германия выигрывает войну, нам следует помогать России, а если будет выигрывать Россия, нам следует помогать Германии, и пусть они убивают как можно больше.
В День Победы по американскому телевидению выступил президент Трумэн. Он тоже говорил о победе, но как-то сухо, казенно. Народ ликовал, вся Америка торжествовала, а на каменном лице нового американского президента лежала печать сдержанности. Ничего удивительного не было в том, что впоследствии он вместе с Черчиллем стал делать все, чтобы разрушить те связи и добрые союзнические отношения, которые установились между СССР и США в годы войны.
И вот Молотов и я вошли в Белый дом.
Мы не виделись с Трумэном всего лишь несколько недель, но я с трудом узнавал в этом человеке того, который еще так недавно источал любезность и обходительность. Теперь в разговоре с советским наркомом Трумэн вел себя жестко, сухость сквозила в каждом жесте. Что бы ему ни предлагалось, о чем бы разговор ни заходил, новый президент все отвергал. Казалось, временами он даже не слушал собеседника.
Речь шла тогда о предстоящей первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, на которой Советский Союз готов был выступить по некоторым вопросам и совместно с Соединенными Штатами. Молотову поручалось обговорить это с Трумэном. Но такого разговора не получилось.
Анализируя эту встречу, можно прийти к выводу, что в данном случае Трумэн вел себя так потому, что тогда он только что стал президентом, ему как лицу, облеченному высшей государственной властью, было доложено о том, что Америка вот-вот станет единоличным в мире обладателем нового грозного оружия страшной разрушительной силы – атомной бомбы. Трумэну явно казалось, что, получив в руки такое оружие, Америка сможет диктовать свою волю Советскому Союзу.
Беседа эта оставила неприятный осадок. Ни о чем договориться с Трумэном было нельзя, ни на какие компромиссы он практически не шел, даже по небольшим вопросам.
Трумэн подчеркнуто пытался обострить встречу. По всему ощущалось, что он не вполне доволен решениями Ялты в отношении ООН и некоторых принципов деятельности этой организации. Президент проявлял какую-то петушиную драчливость, придираясь чуть ли не к каждому высказыванию с советской стороны о значении будущей всемирной организации и о задаче не допустить новой агрессии со стороны Германии. Чувствовалось, что Трумэн пружину уже натянул.
Более того, совершенно неожиданно – нам казалось, что это случилось в середине беседы, – он вдруг почти поднялся и сделал знак, означавший, что разговор закончен. Мы удалились. В результате встреча в Белом доме фактически оказалась свернутой. Молотов был ею недоволен. Такие же чувства испытывал и я.
Раньше, до окончания войны, до кончины Рузвельта, Трумэн хотел создать о себе хорошее впечатление в Москве. Но уже на беседе с Молотовым его как будто подменили. Новый президент обладал солидной способностью к политическим метаморфозам, которые вскоре проявились открыто.
Сталин, естественно, был информирован об этой встрече. При мне он никогда не касался указанного эпизода. Но я убежден в том, что Сталин обратил серьезное внимание на преемника Рузвельта, который не умел, да и не желал скрывать своей неприязни к державе социализма, понесшей самые большие жертвы для достижения победы над общим врагом.

Александров-Агентов о Вышинском

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева". Набор обвинений опускаю - он стандартен. Оставил только то, что у антисоветских пропагандонов совсем или почти не встречается.

Прежде всего о внешнеполитической линии Вышин­ского. Таковой у него, по-моему, вообще не было. Как и в юриспруденции, он был лишь активным, преданным исполнителем воли и предписаний вышестоящих ин­станций. Какие-либо конкретные достижения, конструк­тивные результаты деятельности Вышинского в области дипломатии назвать я бы затруднился. Такое, видимо, было время. И в соответствии с ним Вышинский был не конструктивным политиком, а отточенным ору­жием «холодной войны» — в этом он был настоящим мастером. Иностранные делегаты в ООН из противо­положного нам лагеря его нередко просто боялись: настолько яростными и «непарламентскими» по форме бьюали порой методы его полемики. Он, например, мог, указывая пальцем на присутствующего видного государ­ственного деятеля западной державы, воскликнуть на весь зал: «Вот он, поджигатель войны, смотрите!» Но при этом оппоненты и уважали его как сильного про­тивника, находчивого, эрудированного и временами остроумного оратора.

Вышинский был, несомненно, весьма образованным человеком, причем не только в сфере права или истории. Он хорошо владел французским языком (не говоря уж о своем родном польском). Работоспособность его, быст­рота и неутомимость в работе были исключительными. Работая в своем кабинете, он мог «пропустить» через себя сотни и сотни страниц документов в день, причем не поверхностно, а вчитываясь в детали и даже успевая исправлять опечатки. Его резолюции были обычно ре­шительными, краткими, часто язвительными, а порой и не лишенными юмора. Приведу один, хотя и пустяковый, пример. В отчете об одном из заседаний Совета Безопас­ности ООН была фраза о том, что по такому-то вопросу представитель СССР «согласно имеющимся указаниям наложил вето». При этом по фатальной небрежности машинистки в слове «вето» буква «в» отскочила, была напечатана отдельно. Вышинский не замедлил обвести возникшую «пикантность» синим карандашом и аккурат­но написал на поле: «Нельзя ли уточнить, во что имен­но?»

Режим его рабочего дня был, можно сказать, нече­ловеческим. Будучи министром, он начинал работу при­мерно в 11 часов утра, а заканчивал (с двухчасовым обе­денным перерывом) около 4—5 утра следующего дня...

Сам Вышинский, очевидно, сознавал, как его характер воспринимается окружающими. Во всяком случае, однажды, гуляя с од­ним из своих помощников в парке нашего представи­тельства при ООН, он сказал ему: «Я знаю, что прора­ботать год у меня в секретариате — это все равно что семь лет каторги отбыть».

Александров-Агентов о попытках объединения Германии, о дурости Хрущёва и о многом другом. Часть I

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева".

[Ознакомиться]
Пришла Победа. Потсдам все определил на ближай­шие годы: каждый из главных победителей получил для оккупации свой «кусок» Германии, который подле­жал «полному разоружению и демилитаризации», полной денацификации и «реконструкции германской политиче­ской жизни на демократической основе». А в середине советской зоны оставался управляемый четырьмя союз­никами Берлин как символ их единства — или от­сутствия такового.
И вот в такой обстановке началась сразу же жест­кая политическая борьба.
Ставки были крупные. Речь шла о политическом будущем Европы, о новой расстановке сил в мире. Успехи, с которыми Советский Союз закончил войну в Европе, серьезно обеспокоили весь буржуазный мир За­падной Европы от консерваторов до либералов и социал-демократов, но еще больше — правящие круги США. Дело было не только в том, что под военным и поли­тическим влиянием Советского Союза оказалась Восточ­ная и значительная часть Центральной Европы. В са­мой Западной Европе, тяжело пострадавшей от войны экономически и все еще взбудораженной эмоциями ан­тифашистской борьбы, резко возросло влияние левых сил, особенно коммунистических партий, активнее всего участвовавших в борьбе с нацистскими оккупан­тами. За них голосовали миллионы на выборах, ком­мунисты вошли в состав правительств Франции, Италии, Бельгии, Финляндии, получили в Риме и Париже посты первых заместителей премьеров, а в Хельсинки — министра внутренних дел. Нетрудно представить себе, с какой тревогой воспринимали в этих условиях поли­тические руководители буржуазного мира вопрос о дальнейшей судьбе Германии — хоть и разоруженной, но потенциально самой мощной страны в Европе после СССР.
Тем более ясно представляли себе значение полити­ческого и экономического будущего Германии для судеб Европы руководители Советского Союза, только что ис­пытавшего на себе всю тяжесть германской агрессии. Соотношение сил в мире к концу войны не позволяло Москве рассчитывать рспространить свое влияние на всю Германию. Победа была общей с союзниками, СССР разорен войной, США разбогатели, надо было искать компромисс с ними. Таким компромиссом стало, как я уже упоминал, Потсдамское соглашение.
Казалось бы, Сталин добился в Потсдаме всего, что ему требовалось. Но это было не так. Во-первых, факти­чески не удалось получить в виде репараций хоть сколько-нибудь существенную часть промышленного потенциала из наиболее развитых западных регионов Германии, со­юзники на это не пошли. Во-вторых, если Сталин и его коллеги рассчитывали в какой-то мере (это, впро­чем, сомнительно), что претворение в жизнь потсдам­ских решений о демилитаризации, денацификации и де­мократизации Германии ослабит влияние правых, нацио­налистических кругов и военно-промышленный потен­циал Западной Германии, то они явно просчитались: и западногерманский монополистический капитал, и его политические представители (кроме, конечно, откровен­ных нацистов) остались, в общем-то, на своем месте, только сблизились с Западом, подчинились его контролю.
И Запад не терял времени.
Прежде всего Соединенные Штаты предприняли смелый, далеко идущий шаг по восстановлению своих позиций в послевоенной Западной Европе. «План Мар­шалла» (1947 г.) с помощью вливания миллиардов американских долларов быстро и эффективно помог поднять на ноги экономику западноевропейских союзни­ков США, а заодно и радикально устранить влияние коммунистов и других левых сил в решающих сферах политической жизни и прежде всего в правящем аппа­рате этих государств.
Тем временем развернулся процесс экономической и политической консолидации Западной Германии как главной опоры будущей политики Соединенных Штатов (и, воленс-ноленс, их союзников) в Западной Европе. Разрозненные зоны оккупации были сплочены в единый административно-экономический блок (сначала — «Бизония», затем, после привлечения Франции,— «Тризония»), скреплены единой валютой. Попытка советской стороны с помощью силовых методов (блокада Запад­ного Берлина) помешать втягиванию в эту экономиче­скую орбиту хотя бы западных секторов Берлина успе­ха не имела, а лишь обострила обстановку. В 1950 году США, Англия и Франция открыто провозгласили пред­стоящую широкую ремилитаризацию Западной Германии (к тому времени уже единого государства — ФРГ) «для защиты европейской свободы».
Пока советская администрация занималась в своей оккупационной зоне обширными изъятиями промышлен­ного оборудования и иных материальных ценностей, чтобы хоть как-то облегчить непомерно тяжкую задачу восстановления народного хозяйства в разрушенной европейской части СССР, а в самой Восточной Герма­нии осуществляла сложный и болезненный процесс дей­ствительно глубокой денацификации и демократизации (а по существу — смены общественного строя), на За­паде под энергичным руководством Соединенных Штатов все уже было подготовлено для эффективного сплоче­ния рядов. Союзники США, капиталистическая эконо­мика которых вновь воспрянула, получив живительную инъекцию с помощью «плана Маршалла», а политика определялась в основном теми же партиями, что и до войны, объединились теперь с Вашингтоном в новом воен­ном союзе — блоке НАТО для новых целей — «холод­ной войны», направленной на сдерживание Советского Союза и его новых союзников.
Испытанные капитаны западногерманской индустрии, управлявшие ею и до Гитлера, и во времена Гитлера, и после него, теперь, при солидарной поддержке своих заокеанских коллег, быстро наводили порядок в принад­лежавшей им экономике с помощью десятилетиями изве­стных немцам политиков. Все это позволило сразу же после образования блока НАТО создать отдельное за­падногерманское государство — Федеративную Респуб­лику Германии. Это был открытый стратегический вызов Советскому Союзу в германской и вообще в европейской политике.
Ответным шагом на Востоке стало возникновение полугодом позже другого германского государства — Германской Демократической Республики, где власть взяли в свои руки главным образом коммунисты и прим­кнувшие к ним левые социал-демократы, целиком ориен­тировавшиеся на СССР.
Итак, политические фронты определились. И не к вы­годе Советского Союза: сложился прочный военно-по­литический альянс самых сильных капиталистических стран Западной Европы и США с ближайшей перспек­тивой включения в него наиболее развитой части Гер­мании — двух третей этой мощной страны.
И вот в этой обстановке Сталин предпринял новый крупный политический маневр в попытке не допустить окончательного оформления военного союза западных держав с Германией. После того как в течение дли­тельного времени Советский Союз, отстаивая статус ГДР как самостоятельного государства, отклонял запад­ную идею «общегерманских выборов под международ­ным контролем», советское правительство неожиданно для многих выступило с официальным предложением о созданий единой, демократической и суверенной Герма­нии, свободной от иностранной оккупации, имеющей пра­во на свою национальную армию для обороны (но не в составе военных союзов, направленных против какого- либо из воевавших с ней государств), имеющей право на неограниченное развитие мирной экономики и доступа на мировые рынки, право стать членом ООН.
Все это содержалось в проекте основ мирного дого­вора с Германией, выдвинутом Советским Союзом 10 марта 1952 г. Выработку договора предлагалось осу­ществить при равноправном участии Германии в лице общегерманского правительства. И тут же (9 апреля) СССР предложил трем западным державам безотлага­тельно рассмотреть вопрос о проведении свободных вы­боров во всей Германии — под контролем комиссии, об­разованной четырьмя державами-победительницами (на чем так долго и упорно настаивали США и их союзни­ки во время предыдущих обсуждений германского вопроса).
Таким образом, если смотреть на дело с учетом преж­них позиций сторон по германской проблеме, можно бы­ло считать, что путь к ее решению открыт благодаря новой инициативе СССР.
Трудно сказать, рассчитывал ли Сталин на принятие Западом своего предложения. Едва ли. Так по крайней мере казалось нам, принимавшим какое-то участие в разработке этих инициатив. Скорее всего, это был шаг, направленный на то, чтобы публично возложить на за­падные державы ответственность за предстоявший окон­чательный раскол Германии и Европы на два противо­стоящих друг другу военно-политических лагеря. И дей­ствительно, этого раскола добивался тогда именно Запад.
Оценивая ситуацию в ретроспективе, можно предпо­ложить, что принятие предложения, выдвинутого Совет­ским Союзом весной 1952 года, и возникновение в центре Европы единой нейтральной Германии как «прокладки» между Западом и Востоком могло бы сформировать совершенно по-иному — и к лучшему — все развитие международных отношений в последующие годы.
Но так или иначе, советское предложение, хотя оно весьма заинтересовало многих немцев, было отвергнуто западными державами. У них уже был подготовлен совершенно другой сценарий. Они вложили слишком мно­го средств и усилий в сколачивание своего «фронта» про­тив Востока, чтобы теперь пойти на разрыхление сердце­вины этого фронта. Ответом на советские предложения явилось заключение Боннского (26 мая 1952 г.) и Парижского (27 мая) договоров, которые легализовали создание массовой армии в ФРГ и ее военный союз с за­падными державами. При этом, однако, США, Англия и Франция заботливо сохранили в этих договорах и продол­жение своей оккупации, и свои «особые» права как оккупантов Западной Германии. Путь к вступлению ФРГ в НАТО (в октябре 1954 г.) был, по существу, открыт.
Наследникам Сталина, прежде всего Хрущеву, приш­лось считаться с этим суровым фактом. Тем более су­ровым, что ближайшие месяцы принесли новое серьезное предупреждение — народное восстание летом 1953 года в Берлине и некоторых других городах Восточной Гер­мании против тогдашнего режима. В восстании приня­ли участие тысячи рабочих, и для усмирения восстав­ших советскому командованию пришлось вывести на ули­цы Берлина танки. Это событие явилось настоящим шо­ком для руководства в Москве, ибо показало, сколь непрочной может оказаться социальная основа режимов в странах народной демократии.
Впрочем, неожиданностью для московского руковод­ства явилась, по-видимому, форма проявления народно­го недовольства в ГДР — решительная, массовая, взрыв­ная, а не сам факт этого недовольства. О нем в Москве знали, даже пытались предпринять кое-какие превентив­ные шаги, оказать воздействие на слишком ревностных, во многом зарвавшихся в своей политике «строителей социализма» в странах народной демократии. Приведу два конкретных примера.
Незадолго до июньских событий в Москву стала по­ступать настойчиво повторяющаяся информация от на­ших дипломатических и иных представителей в ГДР от­носительно того, что в республике растет недовольство населения жесткой политикой, проводимой руководством СЕПГ — ГДР во главе с Ульбрихтом: нажимом на крестьянство с требованием скорейшего вступления в кооперативы (колхозы), вытеснением остававшегося еще частного сектора из системы торговли, ухудшением снабжения. И вот в этой обстановке партийный и госу­дарственный руководитель ГДР Вальтер Ульбрихт выступил 5 мая 1953 г. (день рождения Карла Маркса) с речью, явно претендовавшей на «историческое» поли­тическое значение. Ульбрихт заявил, что развитие ГДР «вступило в новый этап»: народно-демократическое госу­дарство стало теперь выполнять функции диктатуры пролетариата. «В настоящее время,— провозгласил он,— в Германской Демократической Республике... происходит переход к осуществлению задач социалистического раз­вития, к строительству основ социализма». И, конечно, тут же последовало указание аппарата ЦК СЕПГ орга­нам печати страны и партийным организациям по всей ГДР изучать, пропагандировать и комментировать осно­вополагающую речь вождя.
В Москве, где неплохо представляли себе реальную обстановку в ГДР, схватились за голову: подобная уста­новка Ульбрихта могла лишь означать дальнейшее усиление «революционного нажима» на население, дальнейшее обострение его недовольства. Никаких сове­тов подобного рода немецким «друзьям» из Москвы не давали, но, как выяснилось, текст речи Ульбрихта видел (и не возражал) политсоветник при председателе Советской контрольной комиссии в Германии П. Юдин (он же — один из «соавторов» произведений Мао Цзэдуна). Прочитав сообщение о речи Ульбрихта, Молотов немедленно указал Юдину на его «серьезную ошибку» и распорядился принять все меры, чтобы прекратить дальнейшую популяризацию «эпохальной» речи. В своей записке в Президиум ЦК КПСС (Маленкову и Хруще­ву), подготовленной у нас в 3-м Европейском отделе, Молотов подчеркивал, что сказанное Ульбрихтом «не бы­ло согласовано немецкими друзьями с Москвой и не соот­ветствует рекомендациям, полученным ими в ЦК КПСС». Ульбрихту было затем сказано, что «в Москве считают политически несвоевременным его заявление о том, что ГДР как государство осуществляет функции диктатуры пролетариата» .
Однако эта «теоретическая» поправка на ходу уже не могла, конечно, предотвратить событий 17 июня. Си­туацию пришлось постепенно выправлять уже после по­давления восстания. Так, в июле 1953 года состоялся (конечно, не без нашей подсказки) пленум ЦК СЕПГ, который наметил программу повышения жизненного уровня трудящихся и осудил курс на ускоренное строи­тельство социализма. А в августе в Москве в итоге пра­вительственных переговоров с ГДР было объявлено, что СССР прекращает с января 1954 года дальнейшее взи­мание репараций с Германии, передает ГДР 33 крупных предприятия, перешедших ранее к СССР в порядке ре­параций, и сокращает размер платежей ГДР на содержа­ние советских войск в Германии.
С помощью принятых мер в общем удалось разрядить ситуацию...
Таким образом, в разумных рекомендациях со сто­роны послесталинского советского руководства зарвав­шимся «друзьям» недостатка не было. Другое дело, что на практике до претворения в жизнь этих рекомендаций (и у них, и у нас) было далеко, хотя кое-какие паллиатив­ные меры принимались.
Что касается внешней политики в целом, то в обста­новке, сложившейся в мире к середине 50-х годов, Крем­лю пришлось серьезно подумать о разработке новой стра­тегии. Инициаторами пересмотра сталинских традиций в этой области, выработки в какой-то мере новаторского подхода к актуальным мировым проблемам были Хру­щев, близко сотрудничавший с ним первый год Мален­ков и постоянно поддерживавший его Микоян. Гораздо более осторожную, консервативную линию стремился проводить Молотов, в глазах которого, как мы знаем теперь из опубликованных недавно его высказываний, Хрущев всегда был «правым». Тормозящая роль Молото­ва в этот период была хорошо заметна нам, работ­никам МИД.
Суть новой стратегии, выработанной Хрущевым и его коллегами в изменившейся обстановке, состояла, как я понимаю, из трех основных элементов: максимально укрепить и сплотить вокруг Советского Союза страны народной демократии Восточной и Центральной Европы, создать, где возможно, нейтральную «прокладку» между двумя противостоящими друг другу военно-политически­ми блоками и постепенно налаживать экономические и иные более или менее нормальные формы мирного сот­рудничества со странами НАТО. Стратегия, как видим, не агрессивная, а скорее оборонительная. Она была подска­зана и изменившимся к невыгоде Советского Союза соот­ношением сил двух лагерей на международной арене, и внутренней обстановкой в СССР: новому советскому ру­ководству нужно было укрепить свой авторитет, завое­вать доверие народа.
Первым шагом во вновь возникшей ситуации было образование военно-политического союза социалистиче­ских и народно-демократических стран Европы — под­писание в мае 1955 года Варшавского Договора. Заме­тим, что это произошло через шесть лет после создания блока НАТО и только после того, как вступление ФРГ в НАТО было окончательно оформлено. При этом текст Варшавского Договора был составлен так, чтобы не под­черкивать, что это союз против капиталистического Запа­да, и в специальной статье договора отмечалось, что он «открыт для присоединения других государств, независи­мо от их общественного и государственного строя...».
Надо было воспрепятствовать дальнейшему распро­странению зоны НАТО в Европе. На Севере это, соб­ственно, уже было сделано: наряду со стойко нейтраль­ной Швецией в состав «прокладки» между двумя блоками вошла также Финляндия, с которой, как я говорил выше, уже в 1948 году был заключен Договор о дружбе, сотруд­ничестве и взаимной помощи, а по существу — о дру­жественном нейтралитете.
На юге континента требовал своего решения и вносил немало раздражающих моментов в отношения между Западом и Востоком вопрос об Австрии. Хотя и отделен­ная от захватившей ее Германии, но все еще оккупиро­ванная по зонам, как и ее столица Вена, войсками четы­рех держав-победительниц — СССР, США, Англии и Франции, Австрия представляла собой одну из слож­ных европейских и международных проблем. Перегово­ры о будущем этой небольшой страны продолжались годами, отражая растущую напряженность между Восто­ком и Западом. Каждая сторона тянула канат в свою сто­рону. СССР добивался, чтобы на территории обретаю­щей независимость Австрии все же в той или иной форме сохранилось присутствие советских войск наряду с вой­сками трех других держав. В этом Москве виделась гаран­тия против полного включения Австрии в сферу воен­ного господства Запада. А западные державы хотели для Австрии такой «свободы», которая обеспечила бы ее быстрое включение в блок НАТО. Без этого они пред­почитали сохранить раздел Австрии, ибо, как об этом откровенно писала в те месяцы западная печать (аме­риканская, западногерманская, французская), США рассматривали Западную Австрию как свою «альпийскую крепость», связующее звено между своими военными базами в Италии и ФРГ. Переговоры зашли в тупик, о чем правительства США, Англии и Франции официально заявили в ноябре 1954 года в ноте советскому правитель­ству. Американские войска, невзирая на межсоюзниче­ские соглашения о зонах оккупации, свободно разме­щались по усмотрению генералов США во всех регионах Западной Австрии (например, в Тироле, относившемся к французской зоне). Как бы резюмируя ситуацию, французский журнал «Комба пур ла пэ» писал 14 марта 1955 г.: «В Лондоне и Вашингтоне раздел Германии, как и раздел Австрии, рассматривается как окончатель­ный».
Поэтому в начале 1955 года Хрущев предложил чле­нам Президиума: пора кончать с этим делом, давайте согласимся на создание нейтральной Австрии, которая не будет иметь на своей территории никаких иностран­ных войск и баз, останется буржуазной страной, но, подобно Швейцарии, не войдет в состав никакого воен­но-политического блока — ни восточного, ни западного. И при этом крепко обругал МИД (т. е. Молотова) за косность и безынициативность в подходе к решению австрийской проблемы. Вопрос этот обсуждался в Пре­зидиуме не раз. До сих пор наша позиция была поло­винчатой: мы говорили о нейтральной Австрии, но свя­зывали окончательный вывод иностранных войск с реше­нием германского вопроса.
В то время я ведал австрийской референтурой 3-го Европейского отдела. На нашу долю выпала изнури­тельная работа по подготовке целого ряда записок Мо­лотова, в которых предлагалось то одно, то другое реше­ние вопроса о «нейтралитете» Австрии в условиях «вре­менного» сохранения на ее территории иностранных (т. е. для нас прежде всего советских) воинских контин­гентов, баз и т. п. Подбирались целые кипы справок о «прецедентах», которые должны были как-то обосновать такие предложения. Но все это последовательно отверга­лось Хрущевым, и чем чаще это происходило, тем больше раздражался Молотов, тем напряженнее становились его отношения с Хрущевым. Наконец было окончательно ре­шено выступить с инициативой заключения договора о действительно нейтральной Австрии — без иностран­ных войск, баз и без ее участия в каких-либо союзах. Чтобы упредить натовских стратегов и их нажим на Вену, было решено разговор об этом начать непосредст­венно с австрийцами, которых нейтралитет как раз устраивал. Такой обмен мнениями на «рабочем» уровне (главным образом через посла Австрии в Москве Бишофа) состоялся по нашей инициативе в конце февраля и в марте 1955 года. Он показал далеко идущее совпадение взглядов сторон. И тогда было решено поднять переговоры на официальный уровень. В Москву была приглашена высокопоставленная австрийская делега­ция, которую возглавили канцлер (глава правительства)
Рааб, лидер правой Народной партии, и вице-канцлер Шерф, лидер Социалистической партии. Советскую деле­гацию возглавили Молотов и Микоян, но переговоры проходили под неусыпным наблюдением Хрущева.
Всего за четыре дня (с 12 по 15 апреля) были рас­смотрены и в принципе согласованы все важнейшие вопросы будущего государственного договора о восста­новлении независимой и демократической Австрии, вклю­чая гарантии недопущения аншлюса (присоединения к Германии), строгого соблюдения нейтралитета Австрии, а также решения ряда существенных проблем эконо­мических отношений между СССР и Австрией, оплаты германских активов в Австрии, поставки в СССР авст­рийской нефти и развития торговли. Советская сторона согласилась, чтобы оккупационные войска четырех дер­жав были выведены из Австрии после вступления в силу Государственного договора, не позднее 31 декабря 1955 г. Хорошо помню, как ездил в Кремль вместе с начальником Генерального штаба А. И. Антоновым, который кратко и четко доложил руководству о практической возможности осуществить вывод войск из Австрии к концу года.
Будет справедливым отметить, что большой конструк­тивный вклад в разработку проектов советско-австрий­ских документов, в сближение позиций сторон внес в эти дни (да и ранее) посол Австрии в Москве Норберт Бишоф, горячий сторонник нейтралитета Австрии и дру­жественных отношений с Советским Союзом. Недаром прозападные чиновники австрийского МИД терпеть не могли Бишофа, а реакционер министр иностранных дел Грубер (ко времени переговоров уже смещенный Раабом) однажды заявил: «Я телеграмм этого «красного типа» вообще не читаю».
Московские переговоры завершились в духе полного согласия и ко взаимному удовлетворению сторон. Поки­дая Москву, канцлер Рааб заявил: «Мы возвращаемся в Вену счастливыми людьми. Здесь, во время переговоров в Москве, была проделана хорошая работа, которая будет иметь особое значение для мира между наро­дами».
Заколдованный круг, в котором в течение десятиле­тия был замкнут австрийский вопрос, пока западные дер­жавы изо всех сил старались втолкнуть Австрию (или хотя бы западную ее часть) в свой военный блок, а Совет­ский Союз всячески старался помешать этому да еще стремился сохранить свое военное влияние в Восточной Австрии, был наконец прорван. Проекты документов о нейтральной Австрии были разработаны в Москве столь тщательно, что на согласование их с державами Запа­да (оказавшимися в довольно неловком положении, как они сами признавали) много времени не потребовалось. 15 мая 1955 г. министры иностранных дел СССР, США, Великобритании, Франции и Австрии подписали в Вене в торжественной обстановке Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Авст­рии. Летом он вступил, в силу, к осени четыре державы завершили вывод оккупационных войск из Австрии, а 25 октября Австрия приняла обязывающий страну закон о постоянном нейтралитете, который получил широкое международное признание. Такая процедура оформле­ния постоянного нейтралитета Австрии была согласова­на еще в Москве по просьбе австрийцев, чтобы нейтра­литет выглядел как свободное выражение суверенной во­ли самой Австрии, а не как навязанный извне договором с иностранными державами.
Договоренность о нейтралитете Австрии, достигну­тая в Москве, была встречена обеими сторонами в обста­новке большого подъема. Австрийцев нейтралитет устраивал вполне и был одобрен самой широкой обще­ственностью этой страны. А руководители СССР могли с удовлетворением констатировать, что удалось предотвра­тить казавшееся почти неизбежным вовлечение Авст­рии в НАТО и создать еще одну «прокладку» между двумя противостоящими друг другу военными блоками. Более того, была на практике доказана реальная воз­можность того, к чему настойчиво призывало новое крем­левское руководство,— разрешения даже крупных и сложных противоречий между Востоком и Западом пу­тем компромиссов, на основе мирного сосуществования государств с различным общественным строем. Неволь­но вспоминается небольшая, по-своему символичная, при всем своем комизме, сценка в одной из гостиных Большого Кремлевского дворца после завершения пере­говоров с австрийцами. Крепко подвыпивший на бан­кете Хрущев, обхватив одной рукой христианского демо­крата Рааба, а другой — социалиста Шерфа (тоже очень «веселых»), крикнул вездесущим фотографам: «Ну вот, смотрите — я одной рукой обнимаю социализм, а другой — капитализм!»




Александров-Агентов о попытках объединения Германии, о дурости Хрущёва и о многом другом. Часть II

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева".

[Ознакомиться]
Так или иначе, с решением австрийского и югослав­ского вопросов две «прокладки», в какой-то мере (наряду с нейтральными Швецией и Финляндией) смягчавшие остроту прямого противостояния с НАТО в Европе и ограничивавшие возможности дальнейшей политической экспансии этого блока, были созданы. Теперь предстояло сосредоточиться на центральной проблеме всей новой ев­ропейской ситуации — на Германии.
Собственно, борьба за то, чтобы не допустить пре­вращения Западной Германии (и уж тем более всей Гер­мании) в военное ядро НАТО, главную опору Запада в его противостоянии Советскому Союзу и вошедшим в сферу его влияния европейским странам народной демо­кратии, была продолжена Хрущевым сразу же после его прихода к руководству и проводилась непрерывно, па­раллельно с усилиями по решению австрийского и юго­славского вопросов, но особенно после того, как эти две задачи были решены. Работая в те годы в 3-м Европей­ском (германо-австрийском) отделе МИД, я воочию убедился и, можно сказать, ощущал каждодневно, сколь­ко напряженного внимания и сил уделяло советское руководство (и, естественно, аппарат МИД) германским делам, сколько разрабатывалось все новых и новых идей, инициатив, предложений во имя достижения упомяну­той цели. Теперь, оценивая в общем нашу герман­скую политику тех лет в ретроспективе, довольно ясно видишь, как сочетались в ней, то идя параллельно, то сменяя друг друга, два разных метода, два разных под­хода. С одной стороны, упорное, терпеливое и настой­чивое (я бы сказал, в молотовском стиле) проталкива­ние на разных уровнях и на разных форумах идеи нейтра­литета Германии (или двух германских государств) в рамках общей системы европейской коллективной безопасности. С другой стороны (или наряду с этим), ведущие к той же цели, но чисто хрущевские по своей неожиданности новые инициативы и шаги: нетрадицион­ные решения, уступки, угрозы, откровенный и порой довольно грубый нажим. Очень интересно было наблю­дать за этим разворотом событий и в какой-то мере в нем участвовать.
Но прежде чем перейти к упоминанию некоторых конкретных фактов, хочу со всей определенностью выра­зить твердое убеждение: какими бы поворотами ни изо­биловала наша германская политика после совершивше­гося раскола Германии (и Европы) на два противо­стоящих друг другу лагеря, ни в период Хрущева, ни тем более в годы руководства Брежнева она никогда не пре­следовала агрессивных военных целей. Ее мотивы: страх перед наличием таких целей у Запада (может быть, и необоснованный, но понятный после только что пережи­того нападения гитлеровской Германии), стремление максимально обеспечить безопасность СССР, укрепить его связи с приобретенными после войны союзниками и на этой основе добиться смягчения общей международ­ной напряженности, заложить основы для нужного нам мирного сотрудничества со странами Запада.
Еще в январе 1954 года, когда процесс включения ФРГ в западный военный блок только разворачивался, СССР выступил на совещании министров иностранных дел четырех держав в Берлине с предложением заклю­чить общеевропейский договор о коллективной безопас­ности в Европе, который обеспечил бы нейтралитет обоих германских государств и облегчил бы решение германской проблемы в целом. Запад отверг это, настаи­вая на сохранении Западной Германии под контролем своего военного блока.
Когда к маю 1955 года формальное включение ФРГ в НАТО стало фактом и в ответ был заключен Варшавский Договор (с участием ГДР), в июле 1955 года в Женеве собралось совещание СССР, США, Англии и Франции на высшем уровне. Советскую делегацию возглавляли Хрущев и Булганин, в нее входили Молотов и маршал Жуков. Со стороны Запада активнее всего действовали Эйзенхауэр, Даллес, Иден. Стали обсуждать, как быть дальше в условиях состоявшегося политического раскола Европы. СССР настойчиво требовал поэтапного созда­ния системы общеевропейской безопасности, в рамках которой происходило бы сближение (а не отдаление) обоих германских государств. Запад и тут ответил отказом, считая, что объединенная Германия войдет в состав НАТО, а Советскому Союзу будут взамен пре­доставлены «гарантии безопасности». Дискуссия была острой, но безрезультатной, если не считать договорен­ности о возможных консультациях четырех министров иностранных дел с представителями ФРГ и ГДР.
Потом опять и снова совещались четыре министра — и все столь же бесплодно.
Требовались новые идеи. Над ними упорно работа­ли наши «германисты». Но прежде всего было решено покончить с ненужной нам самоизоляцией от ФРГ как государства. В 1955 году Хрущев и Булганин пригласили Аденауэра посетить в сентябре Москву. После некото­рых колебаний он явился в сопровождении группы ведущих министров. Переговоры, хотя и не «теплые», были корректными и закончились договоренностью об установлении дипломатических отношений. Это облегча­ло дальнейшие маневры в германском вопросе.
В 1956—1957 годах в недрах МИД под руководством занимавшегося германскими делами заместителя мини­стра В. С. Семенова и нашего посла в ГДР Г. М. Пушкина разрабатывалась идея создания германской конфедера­ции в составе ФРГ и ГДР как шага на пути к укрепле­нию европейского мира и воссоединения Германии, сво­бодной от милитаризма и участия в военных блоках. Идея эта была одобрена руководством ГДР, и оно высту­пило с таким предложением от своего имени в июне 1957 года. На Западе (особенно в США) отнеслись к этой идее с определенным интересом ввиду явного тупика, в который зашел германский вопрос. Но Бонн категори­чески воспротивился, и Аденауэр навязал союзникам по НАТО свою волю.
К осени 1958 года было решено поднять вопрос о нормализации положения в Западном Берлине, который в условиях западной оккупации превратился в очаг инт­риг и провокаций, отравляющий атмосферу в Европе и причиняющий громадный материальный ущерб Г ДР. Многочисленные демарши и протесты как со стороны СССР, так и тем более ГДР никакого эффекта не имели. О выводе своих оккупационных контингентов из Бер­лина в рамках общеевропейской системы безопасности Запад и слышать не хотел. Требовался какой-то новый подход. И он появился.
Мне уже приходилось писать, что я был свидетелем того, как Хрущев впервые изложил свою новую идею отн­осительно Западного Берлина. Громыко в сопровожде­нии двух сотрудников приехал к Хрущеву в ЦК, чтобы зачитать заготовленный в МИД текст очередного демар­ша США, Англии и Франции по поводу Западного Берли­на. Хрущев не стал слушать, предложил «выбросить бума­гу в корзину» и тут же стал диктовать стенографистке свою идею относительно превращения Западного Берли­на в вольный демилитаризованный город без всяких ок­купационных войск и независимый как от ФРГ, так и от Г ДР. Явно довольный и самой этой идеей, и тем, что она исходит от него (кто уж ему ее подсказал, не знаю, может быть, Аджубей, но едва ли Никита Сергеевич «родил» ее самостоятельно), Хрущев вдруг хлопнул себя ладонью по колену и весело сказал: «Вот они там на Западе зашеве­лятся, вот скажут, Хрущев, сукин сын, еще «вольный го­род» выдумал!»
А идея была действительно логичной и по-своему даже подкупающей. СССР предлагал западным державам и обоим германским государствам обеспечить вольному городу общественный строй, который захочет его насе­ление, гарантировать свободные связи со всеми странами и экономическую жизнеспособность. И ГДР давала на это согласие, хотя Западный Берлин был расположен в центре ее территории. От самого Западного Берлина требовалось только одно — не допускать враждебной деятельности с его территории против других государств. Но Бонну, конечно, не хотелось лишаться возможности фактического поглощения Западного Берлина, а США, Англии и Франции — своих оккупационных «прав» в центре ГДР.
Борьба продолжалась с неослабевающей силой. В ян­варе 1959 года СССР выступил с развернутым проектом мирного договора с Германией на новой основе: с уча­стием ФРГ и ГДР или их конфедерации, а также вольного города Западного Берлина. За немцами призна­валось право иметь свои необходимые для обороны на­циональные армии (но без ядерного оружия), признава­лось и право немецкого народа на воссоединение стра­ны на пути сближения обоих германских государств. Исключалось их участие в военных блоках.
Для обсуждения этого проекта СССР предложил со­звать мирную конференцию с участием обоих герман­ских государств. Советские предложения нашли сильный отклик среди общественности Запада. А чтобы подкре­пить предложенный компромисс дополнительным нажи­мом, с советской стороны вскоре же было заявлено, что в случае отказа Запада Советский Союз сам за­ключит мирный договор с ГДР и тем самым положит конец оккупационному режиму в Западном Берлине.
Под этим двойным давлением Москвы западные поли­тики явно заколебались. Даллес, в частности, выступил с рядом заявлений о том, что нельзя больше не считаться с фактом существования двух германских государств. Для «отца» НАТО и одного из главных вдохновителей «холодной войны» это был большой прогресс.
В итоге последовавших дипломатических контактов договорились о важном шаге: в июне — июле, а затем в июле — августе 1959 года в Женеве состоялось сове­щание по германскому вопросу министров иностранных дел СССР, США, Англии и Франции с участием минист­ра иностранных дел ГДР и министра (а затем специаль­ного представителя) ФРГ.
Атмосфера дискуссий была теперь уже иной — более корректной, уважительной и даже в чем-то конструктив­ной. Чувствовалось, что осознание необходимости так или иначе решить германскую проблему назревает. Но укоренившиеся традиции беспрерывного соперничества и противостояния, давно уже вытеснившие союзнический дух времен войны, давали себя знать не только в крупных политических вопросах, но и в ритуальных дипломати­ческих мелочах, мешая серьезной работе. Помню, на­пример, что на женевском совещании министров не один день был потрачен на споры о том, где и как сидеть в зале заседаний делегациям, представлявшим ГДР и ФРГ. Запад, конечно, и слышать не хотел, чтобы немцы (ГДР прежде всего) сидели «на равных» с остальными за общим круглым столом. Когда было решено, что немцы сядут по бокам за два приставных стола, то началась тяжба по поводу того, на каком расстоянии от главного, круглого, будут эти два стола (вплотную Запад не желал). Сошлись, помнится, на том, что при­ставные столы будут отстоять от главного на расстоя­нии, равном... толщине шести положенных рядом каран­дашей... И этим занимались государственные деятели, которым надлежало решать судьбы европейского мира! Или еще одна анекдотическая ситуация, родившаяся в ходе того же многонедельного совещания. Представи­тели западных держав, упорно не желавшие в ту пору признавать ГДР как независимое государство, именовали ее «советской оккупационной зоной», а если и употреб­ляли в переговорах для краткости термин ГДР, то обя­зательно с прибавлением слов «так называемая». Среди западных делегатов ходила шутка, что кто-то из их среды, говоря о присутствовавшем министре иностранных дел ГДР докторе JL Больце, следуя привычному обороту, назвал его «так называемый доктор Больц». Это, конечно, была не просто шутка, а своего рода самоирония по по­воду закостенелых позиций Запада.
Кое о чем в Женеве удалось договориться, но не по основным вопросам: соглашаться на неучастие немцев в военных блоках и покончить с оккупацией Западного Берлина натовцы не желали. Главное, пожалуй, состояло в том, что женевское совещание министров как бы про­ложило путь к совещанию четырех великих держав на высшем уровне по германским делам. Но прежде чем бы­ло согласовано проведение этого совещания в Париже 16 мая 1960 г., Н. С. Хрущеву пришлось немало пора­ботать «индивидуально» с лидерами западных держав. С премьером Англии Макмилланом еще весной 1959 года в Москве было согласовано, что необходимы безотла­гательные переговоры по германскому мирному договору и Западному Берлину. А вот к Эйзенхауэру в Вашингтон Хрущев направился осенью (совместив это с выступле­нием в ООН по разоруженческим проблемам). В ходе длительных бесед, проходивших, как свидетельствуют присутствовавшие, в весьма дружественном духе, Эйзен­хауэр признал, что положение в Западном Берлине ненормальное, надо искать скорейший выход, тем более что быстрое воссоединение Германии маловероятно.
В марте 1960 года Хрущев ведет переговоры с де Голлем в ходе официального визита во Францию. Фран­цузский президент вновь высказывается за нерушимость сложившихся в итоге войны границ Германии и заяв­ляет Хрущеву, что между Францией и СССР нет непрео­долимых противоречий по германскому вопросу.
Итак, советская дипломатия и руководство СССР проделали для решения германского вопроса громадную и многоплановую работу. Все было подготовлено не­плохо. Совещание «четырех великих» (бытовавший тогда в публицистике термин) могло стать важной вехой в урегулировании всего комплекса проблем, связанных с
Германией, и в оздоровлении отношений между Восто­ком и Западом в целом, а значит, и укреплении всеобщего мира. Вся наша делегация (а она была большой — с Хру­щевым направились Громыко, министр обороны Мали­новский, большое число советников, экспертов и пр., сре­ди них и автор этих строк) летела в Париж в приподня­том настроении, в предчувствии важных событий.
И важные события последовали, только совсем друго­го рода. Уже после того, как все главные участники встре­чи прибыли в столицу Франции, Хрущев неожиданно со­рвал, можно даже сказать — взорвал совещание, исполь­зовав для этого состоявшийся еще 1 мая известный раз­ведывательный полет американского самолета У-2, сбитого, к великому конфузу для американцев и лично для Эйзенхауэра, нашей ракетой «земля — воздух». В Париже Хрущев потребовал, чтобы Эйзенхауэр при­нес ему извинения и признал свою ответственность за полет, а иначе он, Хрущев, с американским президентом встречаться не будет и в совещании участия не примет. Эйзенхауэр извиняться отказался, и все попытки Мак­миллана и де Голля, поочередно посещавших поссорив­шихся лидеров, уговорить их все же собраться и начать работу успеха не имели. Совещание, на которое возла­галось столько надежд, было сорвано.
Вместо этого Хрущев перед отлетом в Москву собрал в парижском Пале-Шайо большую пресс-конференцию и произнес перед несколькими сотнями представителей ми­ровой прессы резкую антиамериканскую речь, а затем в таком же духе отвечал на их вопросы. Когда в конце длинного зала, где проходила пресс-конференция, среди явно враждебно настроенных в отношении советского премьера журналистов (скорее всего, западногерман­ских) раздался свист, Хрущев вскочил со своего места, побагровел и, стукнув кулаком по столу, закричал: «Я знаю, кто это там свистит! Это те, кого мы в 1943 году не успели закопать под Сталинградом на полтора метра в землю». И вдруг, как при переключении электрической лампочки, разъяренное лицо его осветилось добродушной улыбкой, и, обращаясь к своим соседям по столу — Гро­мыко и Малиновскому, он довольным тоном произнес: «Люблю воевать с врагами рабочего класса!»
Так закончилась, не начавшись, в мае 1960 года парижская встреча «четырех великих» по германскому вопросу. А Хрущев, вернувшись в свою резиденцию в совпосольстве, был за обедом в хорошем настроении и предложил всем нам, участникам обеда, пройти в садик при посольстве и вместе с ним сфотографироваться. После этого премьер вылетел в Москву, а Громыко был немедленно направлен в Нью-Йорк, чтобы изложить на­шу жалобу в ООН на шпионские действия американцев. По пути в самолете наша небольшая группа мидовцев, сопровождавшая министра, сочиняла на скорую руку «обвинительную речь» для Совета Безопасности. У Анд­рея Андреевича большого энтузиазма в отношении предстоящей миссии мы не заметили.
В целом, если говорить откровенно, сложилось такое впечатление, что вся эта история со срывом парижской встречи была заранее продуманным Хрущевым меро­приятием. Только зачем? Понять трудно. Может быть, он рассчитывал дополнительным нажимом добиться от Запада еще каких-то уступок в немецких делах? Во всяком случае, такого не получилось. Скорее наоборот.
Тринадцатью годами позже описываемых событий, в период переговоров американцев с Брежневым по Ближнему Востоку, у меня был в Кремле короткий разго­вор с Киссинджером, во время которого мы вспомнили майские события 1960 года в Париже. Киссинджер тогда сказал: «А знаете ли вы, что все, чего вы добились своими соглашениями с ФРГ и Западом в 1970—1971 годах (признание ГДР, признание немецких границ, берлин­ское урегулирование;— Авт.), вы могли иметь десятью годами ранее — в 1960 году. Я читал директивы, утверж­денные для нашей делегации в Париж, и там предусма­тривалась возможность подобных наших уступок по всем этим вопросам».
Если это правда, значит, мы имеем еще одно разитель­ное доказательство того, какую роковую роль могут иг­рать неконтролируемые эмоции и непродуманные экспромты во внешней политике.
Наши дела с американцами покатились вниз, общая обстановка обострилась. Намечавшийся было на лето 1960 года официальный визит Эйзенхауэра в Советский Союз, естественно, не состоялся.
Пришедший в январе 1961 года в Белый дом прези­дент Джон Кеннеди фактически начал свою деятельность с того, что содействовал организации вооруженного втор­жения кубинских контрреволюционеров на остров Свобо­ды (пресловутый «залив Кочинос», апрель 1961 г.).
А когда после провала этой авантюры Кеннеди по суще­ству предпринял попытку наладить отношения с Хруще­вым во время встречи с ним в Вене в июне того же 1961 года, из этого тоже ничего не вышло. Кеннеди, с его точки зрения, был уступчив: он признал авантюру про­тив Кубы «ошибкой» и предложил Хрущеву что-то вроде общей договоренности между США и СССР о «мирном сосуществовании» при невмешательстве в политику, про­водимую в пределах сферы влияния одного из этих государств. Восприняв это, очевидно, прежде всего как требование к СССР «не вмешиваться» в дела Кубы, Хру­щев ответил американскому президенту целой лекцией о национально-освободительном движении, мешать кото­рому никто и нигде не имеет права.
И снова началось обострение. Американцы значи­тельно увеличили численность своих войск и авиации в Западной Германии, была увеличена и численность армии ФРГ, нарастала военная истерия.
СССР и его союзники реагировали резко и немед­ленно. Молниеносно, за один-два дня (к 13 августа), была воздвигнута солидная бетонная стена, опоясав­шая всю границу между Восточным и Западным Бер­лином. Когда американцы через несколько дней решили вывести к проходам в этой стене свои тяжелые танки, они встретили по другую сторону проходов не менее тяжелые и не менее грозные советские танки. И тут же Советский Союз объявил, что возобновляет давно уже не проводившиеся им испытания ядерного оружия, при­чем новых, более совершенных типов. Международная атмосфера угрожающе накалилась.
Это бьыл еще один случай, когда обе стороны, не имея в действительности намерений совершать военную агрес­сию, попытались попугать друг друга и на самом деле напугали.
Разумеется, пресловутая Берлинская стена — это физическое доказательство оборонительных, отнюдь не наступательных, намерений СССР и ГДР. Но все осталь­ное шло уже как цепная реакция, пока не наступил мо­мент отрезвления. Американцы отвели свои танки, Вашингтон дал понять, что готов примириться с суще­ствованием второго германского государства и на этой основе говорить с СССР и другими соцстранами (за­явление специального уполномоченного президента США генерала Клея, прибывшего в Западный Берлин в конце сентября). Несмотря на возмущенные протесты Бонна (и прежде всего лично Аденауэра), снова нача­лась довольно продолжительная серия советско-амери­канских переговоров по германским делам. Они прохо­дили начиная с осени 1961 года и на протяжении 1962—1963 годов во время многочисленных встреч в Нью-Йорке, Москве, Вашингтоне с участием министров иностранных дел и послов обеих стран, а также пре­зидента Кеннеди. Даже карибский кризис 1962 года не прервал этого процесса. Было достигнуто определенное взаимопонимание по ряду вопросов (границы, суверени­тет ГДР и др.). Споткнулись, однако, снова на Западном Берлине, хотя и тут СССР предложил компромисс: сохра­нить временно часть иностранных войск в этом городе, но под флагом ООН. Положение, таким образом, оста­лось неопределенным.
Тогда было решено придать импульс германским де­лам с другой стороны: 12 июня 1964 г. во время визита Вальтера Ульбрихта в СССР между Советским Союзом и ГДР был подписан Договор о дружбе, взаимной помощи и сотрудничестве. Он подтвердил нерушимость границ ГДР и вместе с тем подчеркнул сохраняющуюся актуальность германского мирного урегулирования с участием западных держав. На Западе договор был вос­принят в общем спокойно: вся предыдущая работа, проделанная советской дипломатией в связи с герман­скими делами, подготовила для этого благоприятную почву.
Договор о дружбе, взаимной помощи и сотрудниче­стве с ГДР был последним актом советского прави­тельства в германских делах, совершенным под руковод­ством Н. С. Хрущева. Дальнейшее легло уже на плечи Л. И. Брежнева. И если говорить совершенно объектив­но, то справился Брежнев с этой задачей (разумеется, в тесном сотрудничестве с Громыко) совсем не плохо, во многом даже лучше, чем это удалось Хрущеву. Доста­точно упомянуть здесь такие несомненные достижения советской внешней политики на германском направле­нии, как заключение Московского договора между СССР и ФРГ 12 августа 1970 г. (за которым последова­ли договоры Бонна с Польшей, ГДР и Чехословакией), четырехстороннее Соглашение по проблемам Западного Берлина от 3 сентября 1971 г. и, наконец, Заключитель­ный акт Общеевропейского совещания в Хельсинки от 1 августа 1975 г.




Герцен о женщинах

Из книги Александра Ивановича Герцена «Былое и думы». Выделения мои.

– Верите ли вы в магнетизм? – спросила его при мне одна дама, довольно умная и образованная.
– Да что вы разумеете под магнетизмом? Дама ему сказала какой-то общий вздор.
– Вам ни копейки не стоит знать, – отвечал он, – верю я магнетизму или нет, а хотите, я вам расскажу, что я видел по этой части.
– Пожалуйста.
– Только слушайте внимательно.
После этого он передал очень живо, умно и интересно опыты какого-то харьковского доктора, его знакомого.
Середь разговора человек принес на подносе закуску. Дама сказала ему, когда он выходил:
– Ты забыл подать горчицы. Чеботарев остановился.
– Продолжайте, продолжайте, – сказала дама, несколько уже испуганная, – я слушаю.
– Соль-то принес ли он?
– Это вы уже и рассердились, – прибавила дама, краснея.
– Нисколько, будьте уверены; я знаю, что вы внимательно слушали, да и то знаю, что женщина, как бы ни была умна и о чем бы ни шла речь, не может никогда стать выше кухни – за что же я лично на вас смел бы сердиться?