September 20th, 2016

Сталин и Рузвельт

Из книги Андрея Андреевича Громыко "Памятное".

В дни Ялтинской конференции Рузвельт приболел. Сталин захотел навестить больного. Он пригласил наркома иностранных дел В. М. Молотова и меня сопровождать его во время визита.
В тот день заседание участников конференции было отменено, и мы пошли в покои президента, где когда-то почивала царица. Они находились здесь же, на втором этаже Ливадийского дворца. Из окна открывался отличный вид на море, и картина ласкала взор.
Президент лежал в постели и обрадовался, едва увидев гостей. Мы приветливо поздоровались. Выглядел он усталым, в таких случаях говорят: на нем лица нет. Тяжелая болезнь подтачивала силы этого человека. Рузвельт, конечно, страдал, но старался этого не показывать. Не надо было быть психологом, чтобы все это заметить.
Мы посидели возле него некоторое время. Видимо, минут двадцать. Сталин с ним обменялся вежливыми фразами о здоровье, о погоде и красотах Крыма. Я пристально наблюдал за президентом и думал, глядя на него, что у Рузвельта какой-то отрешенный взгляд. Он как будто всех нас видел и в то же время смотрел куда-то вдаль.
Вышли из его комнаты и начали спускаться по узкой лестнице. Сталин вдруг остановился, вытащил из кармана трубку, неторопливо набил ее табаком и тихо, как бы про себя, но так, чтобы слышали Молотов и я, обронил:
– Ну скажите, чем этот человек хуже других, зачем природа его наказала?

Александров-Агентов о "Пражской весне"

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева".

[Ознакомиться]
...когда к концу 1967 года положение внутри чехословацкого руководства сильно осложнилось и над Новотным стали сгущаться тучи, для Брежнева и других членов советского руководства это не было совсем неожиданным, но негативных настроений в массах, выразившихся в событиях «пражской весны», они не предвидели и не ожидали.
Ясно было, однако, что положение Новотного под угрозой: его могут сместить с непредсказуемыми по­литическими последствиями. Об этом предупреждали через совпосла наиболее близкие нам деятели (Ленарт, Биляк и др.).
И вот тогда Брежнев решился на шаг, необычный для его практики, но характерный для его веры в возможно­сти «личной дипломатии». В конце декабря 1967 года он неожиданно летит в Прагу, где, не теряя времени, при­ступает к прямым личным беседам поочередно со всеми наиболее видными и влиятельными членами чехословац­кого руководства с целью предотвратить кризис, при­мирить конфликтующих и «спасти» Новотного. Все пере­говоры шли один на один (в присутствии только совпосла и автора этих строк). И продолжались они 18 часов без перерыва — день, ночь, утро...
Это была попытка уговорить ведущих деятелей тог­дашнего Президиума ЦК не создавать угрозу стабиль­ности в партии и стране, не подвергать опасности ров­ный ход развития советско-чехословацкого сотрудни­чества. Большинство. собеседников настаивали на том, что Новотный более не в состоянии эффективно руко­
водить партией и страной, не пользуется авторитетом. При этом характерно, что обвинения носили исключи­тельно личностный характер, об изменении курса внут­ренней и уж тем более внешней политики никто из собеседников, насколько я помню, даже не говорил. Жа­ловались на самоуправство и непокладистость Новот­ного, что, по их мнению, привело к созданию в стране социальной и межнациональной напряженности. Дубчек даже со слезами на глазах жаловался, что его, первого секретаря ЦК Компартии Словакии, много лет прожив­шего в СССР, Новотный отказался включить в состав делегации на празднование 60-летия Октября в Москве. А когда секретарю Президиума ЦК КПЧ Гендриху Брежнев прямо задал вопрос, кто, по его мнению, мог бы с успехом и достаточно авторитетно заменить Но­вотного на его постах (секретарском и президентском), Гендрих, не моргнув глазом, немедленно ответил: «Я». Когда он вышел, Брежнев только покачал головой и сплюнул.
Словом, 18-часовой переговорный марафон оказался практически безрезультатным. На сплочение чехословац­ких руководителей уговорить не удалось. Дело кончилось тем, что Брежнев, махнув рукой, сказал: «Поступайте, как хотите» и улетел в Москву. Это и предрешило судьбу Новотного, а также дальнейшее развитие событий.
Судя по всему, ни Брежнев, ни другие члены Полит­бюро ЦК КПСС не представляли себе всего размаха процесса, который уже начинал разъедать КПЧ и чехо­словацкое общество, глубины протеста против админи­стративно-бюрократического режима, утвердившегося в стране, а также организованности и активности анти­социалистических сил в стране (прежде всего значи­тельной части интеллигенции) и прочности их связей с Западом, особенно с социал-демократией.
Вскоре на пленуме ЦК КПЧ Новотный был осво­божден от обязанностей первого секретаря, сохранив на время лишь пост президента республики (в тех усло­виях в значительной степени формальный). Партию возглавил Александр Дубчек — идеалист, искренне, по-видимому, стремившийся к демократизации и гуманиза­ции сложившейся в Чехословакии системы (лозунг — «социализм с человеческим лицом»), но человек слабо­характерный, склонный к позерству, поддающийся лести, даже самой грубой. Его тут же окружила плотным кольцом когорта деятелей по сути буржуазно-либераль­ного толка, для которых социалистическая фразеоло­гия была лишь прикрытием, как и безудержное восхва­ление Дубчека (расклеенные по стране плакаты-портре­ты с надписями «Дубчек Саша — гордость наша!», «Дубчек — наш Ленин» и т. п.). Эти деятели (имена некото­рых я уже называл) развернули широкую и настой­чивую кампанию, охаивая весь политический курс ЧССР, ее внутреннюю и внешнюю политику, идеологию социа­лизма, распространяя в едва прикрытой, а то и совсем откровенной форме враждебность к Советскому Союзу. Все чаще звучали призывы политических деятелей и пе­чати к изменению внешней политики Чехословакии, к «нейтралитету», выходу из Варшавского Договора и даже вступлению в НАТО. Естественно, все это встре­чало одобрительные отклики и активную поддержку на Западе.
В такой обстановке Брежнев ясно понял, что методы «личной дипломатии» не годятся и ответственность за возникшее положение и дальнейший ход событий одному нести нельзя. И собственное Политбюро, и союзники по Варшавскому Договору требовали активной реакции.
Для советского руководства и его союзников начал­ся долгий, мучительный период поисков решения «чехо­словацкой проблемы». Вопрос о положении в Чехосло­вакии не сходил с повестки дня заседаний Политбюро и контактов с союзниками. И, конечно, контактов с Пра­гой.
Споры были долгие и горячие. Однажды мне при­шлось присутствовать на заседании, где коллективно, в составе примерно 15 человек (члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК, один-два заведующих отделами ЦК), создавался текст письма, задачей кото­рого было оказать «образумливающее» воздействие на руководство КПЧ. Это было ужасное зрелище! Текст писался несколько часов подряд, причем каждый стре­мился внести свою лепту, нередко противоречившую другим. Были «ястребы», были почти «голуби», были осто­рожные молчуны. Только одного не было — общего, еди­ного подхода к вопросу. И Брежнев в то время не был готов служить камертоном: он сам еще был растерян, вдумывался, прислушивался к мнениям других. И так потом происходило неоднократно.
По мере развития в Чехословакии процесса «либе­рализации» все настойчивее стали раздаваться голоса, призывавшие к вводу войск в ЧССР для приостановки этого опасного, как считали, процесса. Особенно настой­чиво требовали этого Ульбрихт и Гомулка, беспокоив­шиеся за безопасность своих стран в случае отпадения Чехословакии от союза. Были и у нас горячие головы, требовавшие «решительно вмешаться». На одном из таких заседаний (кажется, весной 1968 г.) присутство­вавший посол в ЧССР Червоненко прямо заявил: «Если мы пойдем на такую меру, как ввод войск, без должной политической подготовки, то чехословаки будут сопро­тивляться — и прольется кровь». Этого никто не хотел. Брежнев на протяжении ряда месяцев занимал крайне осторожную позицию. Однако во время одного заседания, сойдя с председательского места, подсел на минутку к Червоненко и сказал ему: «Если мы потеряем Чехо­словакию, я уйду с поста генерального секретаря!»
«Политическая подготовка», о которой говорил посол, а вернее, поиски какой-то взаимоприемлемой догово­ренности с дубчековским руководством КПЧ продолжа­лись долго — более полугода — в различных формах. Напомню здесь только о главных этапах.
В марте 1968 года в Дрездене, по инициативе руко­водства КПСС, состоялась встреча руководителей партий и правительств пяти стран: Болгарии, Венгрии, Польши, СССР и Чехословакии. С чехословацкой стороны участ­вовали Дубчек, Черник и др. (Румын не было, так как Чаушеску с самого начала отмежевался от всяких акций в отношении ЧССР, опасаясь, очевидно, что его постоян­ные разногласия с союзниками по многим вопросам могут обернуться чем-то похожим и против его режима.)
Гомулка, Ульбрихт, Живков активно выражали свою обеспокоенность событиями в Чехословакии, призывали принять меры к предотвращению угрозы принципиаль­ным основам социалистического строя. Брежнев их под­держал. Дубчек всячески старался успокоить своих собеседников, уверяя, что КПЧ надежно контролирует ход событий и выступает за сохранение союза со стра­нами социализма. В сообщении о встрече было сказано, что «в сложившейся ситуации особенно важное значе­ние имеет повышение бдительности в отношении агрес­сивных устремлений и подрывных действий империа­листических сил, направленных против стран социалис­тического содружества». Делегации, участвовавшие во встрече, заявили о своей решимости «принимать необ­ходимые меры и шаги для дальнейшего сплочения соци­алистических стран на основе марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма».
В общем же можно сказать, что встреча окончилась ничем. Стороны ни в чем не убедили друг друга и рас­стались с чувством взаимного недоверия. Это я хорошо помню, так как присутствовал на встрече и следил за всеми ее перипетиями.
Последующие месяцы события шли по нарастающей. Все более резкой и бесцеремонной становилась кампания в средствах массовой информации и на различных об­щественных форумах ЧССР, направленная против ГДР, Польши, против внешней и внутренней политики СССР, все более развязными становились выпады против совет­ских руководителей. В апреле была обнародована об­ширная «Программа действий КПЧ», намечавшая пути отхода от прежнего общественного и экономического курса, а в июле — якобы неофициальный, но обошедший всю страну «манифест» откровенно антисоциалистиче­ского содержания «Две тысячи слов». На сентябрь был намечен созыв чрезвычайного съезда КПЧ. Дело явно шло к закреплению отхода Чехословакии от социали­стического содружества. Сторонников дружбы с СССР в рядах КПЧ преследовали и всячески травили.
В этой обстановке был предпринят еще один полити­ческий шаг: собравшись в июле в Варшаве, делегации компартий Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и СССР на­правили совместное письмо Центральному Комитету КПЧ. «Силы контрреволюции,— говорилось в письме,— поддерживаемые империалистическими центрами, раз­вернули широкое наступление на социалистический строй в Чехословакии, не встречая необходимого противодей­ствия со стороны партии и народной власти. Возникла угроза основам социализма в Чехословакии». Участники встречи выразили в заключение убеждение, что Компар­тия Чехословакии, ее рабочий класс, крестьянство и интеллигенция «примут необходимые меры, чтобы пре­градить путь реакции и силам контрреволюции, чтобы сохранить и упрочить социализм в Чехословакии».
Таким образом, язык, которым страны — участницы Варшавского Договора разговаривали с режимом Дубчека, становился все более жестким и угрожающим. Дело явно шло к той или иной форме вмешательства извне.
Видимо, примерно с этого времени и началась военно­техническая подготовка к возможному вводу войск, хотя политического решения на этот счет принято еще не было. Брежнев и ряд других членов Политбюро (Косы­гин, Суслов) продолжали колебаться.
В конце июля был предпринят еще один, совершенно необычный по своей форме, шаг: было решено пойти на «фронтальную» встречу полных составов двух политбю­ро — КПСС и КПЧ, чтобы в ходе прямого и откровен­ного обмена мнениями попытаться найти выход из воз­никшего положения. Так как ни одна из сторон не желала быть «вызванной» на территорию другой для по­добного объяснения, договорились встретиться на гра­нице. Переговоры происходили в маленьком здании желе­знодорожного клуба чехословацкой пограничной станции Чиерна-над-Тисой, а жили делегации в поездах — каж­дая по свою сторону границы. Нельзя сказать, чтобы внешняя обстановка этих продолжавшихся пять дней (с 28 июля по 1 августа) переговоров была особенно привлекательной. Маленький, душный зал, где еле-еле разместились за длинным столом участники бесед, душ­ные, жаркие купе в вагонах, деревянные будочки «удобств», построенные вдоль поездов... Да и внутренняя атмосфера переговоров была немногим лучше. Хотя со­ветская сторона практически ничего не требовала от своих партнеров, кроме прекращения антисоциалисти­ческой, антисоветской и «антиваршавской» кампании в ЧССР, Дубчек и его «команда», подогреваемые интен­сивной до предела пропагандой, развернутой (не без помощи и активного участия Запада) внутри Чехослова­кии, не склонны были быть особенно сговорчивыми. Ат­мосфера за столом постепенно накалялась. Обвинения и контробвинения сыпались с обеих сторон. Хотя Бреж­нев (как, впрочем, и Дубчек) держался спокойно, с обеих сторон нашлись запальчивые деятели, позволявшие себе и тяжелые обвинения, и грубость. С нашей стороны этим особенно отличались П. Е. Шелест и Н. В. Подгорный, у чехов — Ф. Кригель. Помню, в один из таких периодов я повстречал в фойе также вышедшего из зала Й. Ленарта (тогда он был секретарем ЦК КПЧ, а до недавнего времени — главой правительства ЧССР). Этот сдержан­ный, скромный человек, искренний друг СССР, был явно потрясен происходящим. Слабо улыбнувшись, он сказал мне: «Да, сейчас самое время подставить голову под кран с холодной водой». Когда накал страстей при­вел к прекращению переговоров и чехословацкая деле­гация демонстративно покинула зал, Леонид Ильич про­вел личную встречу с Дубчеком в его вагоне. В ходе длительной и, видимо, очень трудной беседы один на один удалось убедить чехословацкого руководителя завершить встречу в Чиерне в более или менее приличной форме, даже с опубликованием совместного коммюнике, в ко­тором говорилось о поисках путей дальнейшего развития и укрепления советско-чехословацких отношений.
Еще более существенным было то, что Дубчек дал согласие на продолжение переговоров, на этот раз с участием делегаций компартий Болгарии, Венгрии, ГДР и Польши.
Такие переговоры «шестерки» состоялись сразу же после Чиерны — 3 августа, и прошли они в столице Словакии Братиславе. Выступления делегаций ничего нового не принесли: та же критика со стороны пяте­рых союзников (особенно Ульбрихта) и те же объясне­ния и обещания чехословацкой стороны. Однако обста­новка, казалось, была более конструктивной. В течение одного дня было выработано (при самом активном учас­тии советской стороны) и принято всеми итоговое заяв­ление. Это очень любопытный документ. В нем можно найти все, в чем была заинтересована и та, и другая сто­рона. Там говорилось и о «дальнейшем развитии социа­листической демократии», и об «уважении суверенитета и национальной независимости» всех соцстран. Это долж­но было удовлетворить руководителей КПЧ. С другой стороны, в том же заявлении мы видим весьма много­значительную фразу о том, что «поддержка, укрепление и защита завоеваний социализма, достигнутых ценой героических усилий, самоотверженного труда каждого народа, являются общим интернациональным долгом всех социалистических стран». А это, согласитесь, вы­глядело как прямое оправдание возможности вмешатель­ства во внутренние дела, то есть того, чему предстояло произойти в отношении Чехословакии через какие-то две с небольшим недели. И этот текст был принят чехо­словаками.
Так кто же кого «переиграл» с этим компромиссным братиславским документом?
Примирение, к которому, я убежден, искренне стре­мился Брежнев, на поверку оказалось иллюзией. В тот же самый вечер, когда окончилась работа «шестерки», на одной из центральных площадей Братиславы был организован грандиозней митинг «в защиту Дубчека». Выступая с балкона перед десятками тысяч людей, Смрковский (председатель Национального собрания, член Президиума ЦК КПЧ) произнес истерическую речь, подогревая настроение масс против СССР и его союзни­ков, и для пущего эффекта разорвал на себе рубашку при свете мощных прожекторов.
А тем временем, если верить воспоминаниям П. Е. Шелеста, в тот же день в Братиславе представи­телями просоветски настроенных сил ЧССР ему было передано адресованное советскому руководству обраще­ние с призывом ввести в Чехословакию войска союзни­ков, чтобы не допустить крушения социалистического строя в этой стране. Мне лично этот документ видеть не довелось, но упоминания о нем я слышал неодно­кратно. Думаю, он послужил финальным импульсом к принятию давно уже назревшего решения о вводе войск. Дальнейший ход событий был уже предрешен, и посколь­ку в дни, последовавшие за Братиславой, с чехословац­кой стороны не было предпринято ровным счетом ни­чего, чтобы как-то смягчить, разрядить установившуюся в стране враждебную в отношении СССР и его союзни­ков атмосферу, Брежнев оставил свои колебания и в ночь с 20 на 21 августа акция по вводу войск Советского Союза, Польши, ГДР, Болгарии и Венгрии была осу­ществлена. Характерно, что Брежнев не пожелал фигу­рировать в качестве единственного руководителя этой операции с советской стороны: эту ночь он провел в зда­нии Генерального штаба ВС СССР вместе с А. Н. Косы­гиным и Н. В. Подгорным, наблюдая за всем ходом опе­рации.
Военно-технически она была проведена безупречно. За какие-то считанные часы через границы ЧССР сразу из нескольких стран по суше и по воздуху, совершенно неожиданно для окружающего мира, в том числе и для разведок НАТО, были переброшены сотни тысяч войск, оккупированы внешние аэродромы, прежде всего в Праге, оцеплены важнейшие объекты.
Но самое главное состоит в том, что не было пролито ни одной капли крови. Операция и задумывалась союз­никами как чисто политический шаг, но полной уверен­ности в том, как отреагируют чехословаки, не было. По­могло прямое обращение через совпосла в последний момент, за пару часов до высадки десанта, к старому другу Брежнева президенту ЧССР Людвику Свободе, поддержанное министром обороны М. Дзуром. Чехо­словацкие войска получили приказ не оказывать со­противления, подтвержденный затем руководством КПЧ.
Никаких действий против населения или администра­ции ЧССР вступившие в страну войска не предприни­мали. По договоренности с руководителями других стран — участниц акции был, однако, предпринят один существенный шаг: из-за боязни, что все-таки будет орга­низовано сопротивление, решили задержать и изолиро­вать Дубчека и наиболее активных его сторонников в руководстве (Черника, Смрковского, Кригеля и еще не­скольких человек, но, конечно, не Свободу). Задержан­ных доставили самолетами в различные пункты Польши и СССР и временно разместили там. Это, однако, продол­жалось недолго. Уже 23 августа в Москве начались офи­циальные переговоры советского руководства во главе с Брежневым и руководителей ЧССР, в том числе Свободы (прилетевшего из Праги), Дубчека, Черника и др. Тема переговоров — меры по постепенной нормализации поло­жения, недопущение эксцессов и столкновений. Соот­ветствующие договоренности были достигнуты, и уже вскоре начался процесс отвода войск. Было условлено, что немцы, поляки, болгары, венгры уйдут полностью, а в Чехословакии останется лишь небольшая часть (не­сколько десятков тысяч человек) советского континген­та, которая будет размещена не в центре страны, а в районе ее западной границы, причем ни в какой форме не будет вмешиваться во внутреннюю жизнь страны. Условия пребывания советских войск были оговорены специальным межправительственным соглашением, под­писанным в октябре.
Руководство страны, возглавляемое Свободой и Дуб­чеком, продолжало оставаться на своих местах, и лишь постепенно от него начали отпадать наиболее неприми­римые антисоветские элементы (типа Кригеля). Но об­щую тональность политики в отношении СССР и других государств — участников Варшавского Договора чехо­словакам пришлось, конечно, сменить. Враждебные вы­пады прекратились, призывов к выходу из ОВД больше не было слышно. А ведь это, если разобраться, именно то, чего прежде всего добивалось руководство КПСС в Дрездене, Чиерне, Братиславе.
В своей книге «Личность и эпоха» известный историк Р, А. Медведев приходит к выводу, что советские руко­водители, пойдя на ввод войск в Чехословакию, «в сущ­ности... потерпели крупнейшее политическое пораже­ние», поскольку им не удалось добиться замены дуб- чековского руководства в ЧССР новым, которое состояло бы из просоветских деятелей, а Дубчек и его коллеги были «восторженно» встречены в стране по возвращении из Москвы. Думаю, что такой вывод не бесспорен. И вот по каким причинам.
Конечно, вступление иностранных войск вызвало рез­ко отрицательную реакцию у значительной части насе­ления Чехословакии, и в этом смысле по чехословацко-советской дружбе был нанесен сильный удар, а СССР и его союзники, пойдя на такое вмешательство, осно­вательно скомпрометировали себя в международном пла­не. Недаром позже, в годы «перестройки», это вмеша­тельство было официально осуждено руководящими ор­ганами нашей страны.
С другой стороны, однако, надо помнить и обстанов­ку тех лет, когда происходили события, о которых идет речь: разгар «холодной войны», крайнее обострение от­ношений с Западом, в том числе из-за войны во Вьет­наме, конфликт с Китаем. В этих условиях согласиться с отходом Чехословакии в той или иной форме от союза социалистических государств и идти на риск развала это­го союза (как это и произошло двумя десятилетиями позднее, в совсем иной обстановке) для советского руко­водства было, конечно, немыслимо. И Брежнев решил то­гда эту проблему по-своему, по-брежневски — не путем организации «путча» или подавления народного движе­ния, а путем осторожного, ловкого маневрирования на протяжении примерно года, то есть до того времени, ког­да укрепило свои позиции новое руководство КПЧ во гла­ве с Г. Гусаком. В целом Брежнев выражал удовлетворе­ние тем, как прошла и завершилась «чехословацкая эпо­пея». С его точки зрения, в то время удалось отстоять го­сударственные интересы СССР и стабильность в Европе сравнительно недорогой ценой.
Как бы заключительной чертой, подведенной под че­хословацкими событиями, явился визит Брежнева в Пра­гу в мае 1970 года, подписание нового Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с ЧССР, теплый прием советского лидера на массовом митинге во дворе Пражского Кремля.


Дело о перечислении крестьянского мальчика Василья в женский пол

Из книги Александра Ивановича Герцена «Былое и думы».

Губернатор Корнилов должен был назначить от себя двух чиновников при ревизии. Я был один из назначенных. Чего не пришлось мне тут прочесть! – и печального, и смешного, и гадкого. Самые заголовки дел поражали меня удивлением.
«Дело о потери неизвестно куда дома волостного правления и о изгрызении плана оного мышами».
«Дело о потери двадцати двух казенных оброчных статей», то есть верст пятнадцати земли.
«Дело о перечислении крестьянского мальчика Василья в женский пол».
Последнее было так хорошо, что я тотчас прочел его от доски до доски.
Отец этого предполагаемого Василья пишет в своей просьбе губернатору, что лет пятнадцать тому назад у него родилась дочь, которую он хотел назвать Василисой, но что священник, быв «под хмельком», окрестил девочку Васильем и так внес в метрику. Обстоятельство это, по-видимому, мало беспокоило мужика, но когда он понял, что скоро падет на его дом рекрутская очередь и подушная, тогда он объявил о том голове и становому. Случай этот показался полиции очень мудрен. Она предварительно отказала мужику, говоря, что он пропустил десятилетнюю давность. Мужик пошел к губернатору. Губернатор назначил торжественное освидетельствование этого мальчика женского пола медиком и повивальной бабкой… Тут уж как-то завелась переписка с консисторией, и поп, наследник того, который под хмельком целомудренно не разбирал плотских различий, выступил на сцену, и дело длилось годы, и чуть ли девочку не оставили в подозрении мужеского пола.
Не думайте, что это нелепое предположение сделано мною для шутки; вовсе нет, это совершенно сообразно духу русского самодержавия.
При Павле какой-то гвардейский полковник в месячном рапорте показал умершим офицера, который отходил в больнице. Павел его исключил за смертью из списков. По несчастью, офицер не умер, а выздоровел. Полковник упросил его на год или на два уехать в свои деревни, надеясь сыскать случай поправить дело. Офицер согласился, но, на беду полковника, наследники, прочитавши в приказах о смерти родственника, ни за что не хотели его признавать живым и, безутешные от потери, настойчиво требовали ввода во владение. Когда живой мертвец увидел, что ему приходится в другой раз умирать, и не с приказу, а с голоду, тогда он поехал в Петербург и подал Павлу просьбу. Павел написал своей рукой на его просьбе: «Так как об г. офицере состоялся высочайший приказ, то в просьбе ему отказать».
Это еще лучше моей Василисы-Василья. Что значит грубый факт жизни перед высочайшим приказом? Павел был поэт и диалектик самовластья!