September 26th, 2016

Громыко о Трюгве Ли

Из книги Святослава Рыбаса "Громыко. Война, мир и дипломатия".

Зачем я это цитирую? Всё же первый генсек ООН, пусть будет.


Нелегко подбирать генерального секретаря ООН. Надо ведь найти такого, который был бы приемлем для всех. С особыми трудностями столкнулась организация, когда искала такую фигуру на этот пост в первый раз. В конце концов им оказался Трюгве Ли, норвежский политический деятель, дипломат и юрист.
После освобождения Норвегии весной 1945 года Трюгве Ли вернулся в Осло и стал министром иностранных дел в правительстве Герхардсена. Он участвовал в работе конференции в Сан-Франциско, а затем возглавлял норвежскую делегацию на Генеральной Ассамблее ООН в Лондоне (1946 г.).
Советский Союз поддержал кандидатуру Трюгве Ли, полагаясь на его порядочность, которой, однако, хватило лишь на короткое время. Здесь сказались не только его собственные политические воззрения – он представлял западный, капиталистический мир, – но и то, что аппарат генерального секретаря заполнили преимущественно представители США и других стран Запада. Все документы, справки, предложения, оседавшие на столе Трюгве Ли, пропускались через американское сито. Из этого никто не делал секрета.
Первый генеральный секретарь ООН не отличался сильным характером. Он мог пошуметь, в это время его фигура спортсмена-тяжеловеса выглядела внушительно. Но тот, кто был с ним знаком поближе, знал, что его заряд неодобрения, даже гнева, сейчас же уступит место умиротворенному, блаженному настроению, которое, впрочем, тоже может оказаться непродолжительным.
В ходе моих многих встреч с Трюгве Ли в Лондоне и Нью-Йорке он почти всегда заверял в своих добрых чувствах к Советскому Союзу, подчеркивал великие заслуги Красной Армии в разгроме гитлеровской Германии, в освобождении севера Норвегии от немецко-фашистских оккупантов. Однако при острых столкновениях в Совете Безопасности и на Генеральной Ассамблее его в политическом смысле почти всегда заносило на западный берег Атлантики.
Трюгве Ли все более уступал давлению правящих кругов США. Уже в опубликованном в сентябре 1948 года годовом отчете о деятельности ООН он фактически снимал с США и Англии всякую ответственность за срыв выполнения важнейших решений ООН, восхвалял экспансионистский «план Маршалла». А во время открытой агрессии США против корейского народа генеральный секретарь ООН использовал свой пост для активной поддержки действий американской военщины, помогая ей маскировать интервенцию в Корее флагом Организации Объединенных Наций.
Если бы меня спросили, как все-таки считать Трюгве Ли подходящим или неподходящим генеральным секретарем ООН, я дал бы такой ответ:
– Он не выдержал экзамена.
Видимо, серьезные и деликатные функции этого поста пришлись ему не по плечу из-за однобокой, прозападной политической ориентации.
Как к человеку я питал к Трюгве Ли вначале даже симпатии, особенно когда он заверял меня в дружбе к нашей стране, ее людям, когда говорил, что вполне понимает наши законные заботы оградить свою безопасность. Но эти заверения так основательно перекрывались практическими делами противоположного свойства, что к его словам нельзя было относиться с доверием. И такой вывод в общем подтверждается деятельностью Ли на посту генерального секретаря ООН.


Фалин о Брежневе

Из стенограммы семинаров Валентина Михайловича Фалина в "Институте динамического консерватизма".

Хвори и под конец физическая немощь не могли не отразиться на поведении и мышлении Брежнева. Но готов полностью подтвердить диагноз Е.И.Чазова, что Леонид Ильич в детство не впадал. Ему до конца не отказывало чувство юмора. Он любил шутку и сам был готов пошутить. Наутро после подписания Московского договора звонок от генсека:
- Что же ты наделал!
- Что, Леонид Ильич?
- В регионе от Волги до Урала народ соль, спички, мыло расхватал. Договор с немцами подписан, значит, жди войны... (пауза) Ну, ладно, я пошутил.
...
1973 г. Официальный визит Л.И.Брежнева в Федеративную Республику. Он в отличной форме. В.Брандт попросил меня убедить гостя принять приглашение главы правительства Сев. Рейн - Вестфалия Х.Кюна и посетить старинную крепость Бург, что под Кёльном. Недруги, отмечал канцлер, уже злословят о "затворничестве" Брежнева под присмотром полицейских кордонов. Ни нам, ни вам это не на пользу. Заслушав мое сообщение, Брежнев вызвал к себе Громыко, Патоличева, Бугаева и объявил, что утром на вертолете вместе с Брандтом он отправится в замок Бург. Генсек осадил Громыко, который попытался было молвить слово "против": "Кто не хочет меня сопровождать или не может, пусть остается. Все свободны".
...
Еще пример. В 1976 г. накануне встречи Брежнева с Фордом во Владивостоке генсек разругался с членами политбюро. Наш ареопаг отказался утверждать внесенный Брежневым проект директив к переговорам с президентом США. Министр обороны А.А.Гречко обвинил его в "предательстве интересов страны" (военные настаивали на включении в пакет договоренностей ракет средней дальности, США были против). Опускаю детали. В конечном счете, результаты встречи Брежнева с Фордом политбюро утвердило, а Гречко извинялся перед генсеком за свою "горячность".
Казалось бы, черная полоса миновала. Политически, пожалуй, так, чего не скажешь о здоровье Брежнева. Еще во Владивостоке он подхватил двустороннее воспаление легких. Тяжелейшим ударом стала кончина матери. Короче, в 1977 г. Брежнев вошел в чем-то другим человеком, пусть чувство меры ему еще не отказывало. Сошлюсь на поездку Брежнева в Азербайджан осенью 1978 г. Он включил меня в число сопровождающих. Помимо прочего, было запланировано посещение Бакинского музея "Малой земли". Генсек остался недоволен экспозицией. "Получается так, - услышал я от него, - что на Малой земле была выиграна Отечественная война". Во время официального приема Г.Алиев принялся расстилать перед гостем риторические ковры один цветастее другого, Брежнев одернул его, а меня обязал, не согласовывая ни с кем, вычистить из сообщения для печати пустозвонство.


Герцен о попах

Из книги Александра Ивановича Герцена «Былое и думы».

...похороны... были окружены, при всем подавляющем, угрюмом характере, скверной обстановкой и притом совершенно отечественной.
К полудню приехали становой и писарь, с ними явился и наш сельский священник, горький пьяница и старый старик. Они освидетельствовали тело, взяли допросы и сели в зале писать. Поп, ничего не писавший и ничего не читавший, надел на нос большие серебряные очки и сидел молча, вздыхая, зевая и крестя рот, потом вдруг обратился к старосте и, сделавши движение, как будто нестерпимо болит поясница, спросил его:
– А что, Савелий Гаврилович, закусочка будет?
Староста, важный мужик, произведенный Сенатором и моим отцом в старосты за то, что он был хороший плотник, не из той деревни (следственно, ничего в ней не знал) и был очень красив собой, несмотря на шестой десяток, – погладил свою бороду, расчесанную веером, и так как ему до этого никакого дела не было, отвечал густым басом, посматривая на меня исподлобья;
– А уж это не могим доложить-с!
– Будет, – отвечал я и позвал человека.
– Благодарение господу богу; да и пора, рано встаю, Лександр Иванович, так и отощал.
Становой положил перо и, потирая руки, сказал, прихорашиваясь:
– У нас, кажись, отец-то Иоанн взалкал; дело доброе-с, коли хозяин не прогневается, можно-с.
Человек принес холодную закуску, сладкой водки, настойки и хересу.
– Благословите-ка, батюшка, яко пастырь, и покажите пример, а мы, грешные, за вами, – заметил становой.
Поп с поспешностию и с какой-то чрезвычайно сжатой молитвой хватил винную рюмку сладкой водки, взял крошечный верешок хлеба в рот, погрыз его и в ту же минуту выпил другую и потом уже тихо и продолжительно занялся ветчиной.
Становой – и это мне особенно врезалось в память, – повторяя тоже сладкую водку, был ею доволен и, обращаясь ко мне с видом знатока, заметил:
– Полагаю-с, что доппель-кюммель у вас от вдовы Руже-с?
Я не имел понятия, где покупали водку, и велел подать полуштоф, действительно, водка была от вдовы Руже. Какую практику надобно было иметь, чтоб различить по букету водки – имя заводчика!
Когда они покончили, староста положил становому в телегу куль овса и мешок картофеля, писарь, напившийся в кухне, сел на облучок, и они уехали.
Священник пошел нетвердыми стопами домой ковыряя в зубах какой-то щепкой. Я приказывал людям о похоронах, как вдруг отец Иоанн остановился и замахал руками; староста побежал к нему, потом – от него ко мне.
– Что случилось?
– Да батюшка велел вашу милость спросить, – отвечал староста, не скрывая улыбки, – кто, мол, поминки будет справлять по покойнику?
– Что же ты ему сказал?
– Сказал, чтоб не сумлевался, блины, мол, будут. Матвея схоронили, блинов и водки попу дали, а все-то это оставило за собой длинную темную тень, мне же предстояло еще ужасное дело – известить его мать.
Расстаться с честным иереем храма Покрова божией матери в селе Покровском я никак не могу, не рассказав об нем следующее событие.
Отец Иоанн был не модный семинарский священник, не знал греческих спряжений и латинского синтаксиса. Ему было за семьдесят лет, полжизни он провел диаконом в большом селе «Елисавет Алексиевны Голохвастовой», которая упросила митрополита рукоположить его священником и определить на открывшуюся ваканцию в селе моего отца. Как он ни старался всею жизнию привыкнуть к употреблению большого количества сивухи, он не мог победить ее действия, и поэтому он после полудня был постоянно пьян. Пил он до того, что часто со свадьбы или с крестин в соседних деревнях, принадлежавших к его приходу, крестьяне выносили его замертво, клали, как сноп, в телегу, привязывали вожжи к передку и отправляли его под единственным надзором его лошади. Клячонка, хорошо знавшая дорогу, привозила его преаккуратно домой. Матушка попадья также пила допьяна всякий раз, когда бог пошлет. Но замечательнее этого то, что его дочь, лет четырнадцати, могла, не морщась, выпивать чайную чашку пенника.
Мужики презирали его и всю его семью; они даже раз жаловались на него миром Сенатору и моему отцу, которые просили митрополита взойти в разбор. Крестьяне обвиняли его в очень больших запросах денег за требы, в том, что он не хоронил более трех дней без платы вперед, а венчать вовсе отказывался. Митрополит или консистория нашли просьбу крестьян справедливой и послали отца Иоанна на два или на три месяца толочь воду. Поп возвратился после архипастырского исправления не только вдвое пьяницей, но и вором.
Наши люди рассказывали, что раз в храмовой праздник, под хмельком, бражничая вместе с попом, старик крестьянин ему сказал: «Ну вот, мол, ты азарник какой, довел дело до высокопреосвященнейшего! Честью не хотел, так вот тебе и подрезали крылья». Обиженный поп отвечал будто бы на это: «Зато ведь я вас, мошенников, так и венчаю, так и хороню; что ни есть самые дрянные молитвы, их-то я вам и читаю».
Через год, то есть в 1844, мы опять жили лето в Покровском. Седой, исхудалый поп все так же пил и так же не мог одолеть сильного действия алкоголя. По воскресеньям он повадился после обедни приходить ко мне, напиваться водкой и сидеть часа два. Мне это надоело, я не велел его принимать и даже прятался от него в лес, но он и тут нашелся: «Барина дома нет, – говорил он, – ну, а водка-то дома, верно? Небось не взял с собой?» Человек мой выносил ему в переднюю большую рюмку сладкой водки, и священник, выпив ее и закусив паюсной икрой, смиренно уходил восвояси.
Наконец наше знакомство рушилось окончательно.
Одним утром является ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли слезы в одно время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно картавя, рассказывали в обгонки, что на днях у них украли часы и шкатулку, в которой было рублей пятьдесят денег, что жена дьячка нашла «воя» и что этот «вой» не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе отец Иоанн.
Доказательства были непреложны: жена дьячка нашла в хламе, выброшенном из священникова дома, кусок от крышки украденного ящика.
Они приступили ко мне, чтоб я защитил их. Сколько я им ни объяснял разделения властей на духовную и светскую, но дьячок не сдавался, жена его плакала; я не знал, что делать. Жаль мне его было, потерю свою он ценил в девяносто рублей. Подумав, я велел заложить телегу и послал старосту с письмом к исправнику; у него-то я спрашивал того совета, который дьячок надеялся получить от меня. К вечеру староста воротился, исправник мне на словах велел сказать: «Бросьте это дело, а то консистория вступится и наделает хлопот. Пусть, мол, барин не трогает кутьи, коли не хочет, чтоб от рук воняло». Ответ этот, и в особенности последнее замечание, Савелий Гаврилов передавал с большим удовольствием.
– А что шкатунку украл батюшка, – прибавил он, – то это так верно, как я перед вами стою.
Я с горестью передал дьячку ответ светской власти. Староста, напротив, успокоительно говорил ему;
– Ну, что безвременно нос повесил? Погоди, подведем еще; что ты – баба или дьячок?
И подвел староста с компанией.
Был ли Савелий Гаврилов раскольник или нет, я наверное не знаю; но семья крестьян, переведенная из Васильевского, когда отец мой его продал, вся состояла из старообрядцев. Люди трезвые, смышленые и работящие, они все ненавидели попа. Один из них, которого мужики называли лабазником, имел на Неглинной в Москве свою лавку. История украденных часов тотчас дошла до него; наводя справки, лабазник узнал, что дьякон без места, зять Покровского попа предлагал кому-то купить или отдать под заклад часы, что часы эти у менялы; лабазник знал часы дьячка; он к меняле – как раз часы те самые. На радостях он не пожалел лошади и приехал сам с вестию в Покровское.
Тогда, с полными доказательствами в руках, дьячок отправился к благочинному. Дни через три я узнал, что поп заплатил дьячку сто рублей и они помирились.
– Как же это было? – спросил я дьячка.
– Благочинный соизволил, как изволили слышать, нашего Ирода выписывать к себе-с. Долго держали их-с, и уже что было, не знаю-с. Только потом изволили меня потребовать и строго сказали мне: «Что у вас там за дрязги? Стыдно, молодой человек, мало ли что под хмельком случится, старик, видишь, старый, в отцы тебе годится. Он тебе сто рублев на мировую дает. Доволен ли?» – «Доволен, – говорю я, мол, – ваше высокоблагословение». – «Ну, а доволен, так хайло-то держи, нечего в колокола звонить, – все же ему за семьдесят лет; а не то, смотри, самого в бараний рог сверну».
И этот пьяный вор, уличенный лабазником, снова явился священнодействовать при том же старосте, который так утвердительно говорил мне, что он украл «шкатунку», с тем же дьячком на крылосе, у которого теперь паки и паки в кармане измеряли скудельное время знаменитые часы, и – при тех же крестьянах!..
Как же его не прогнали?
Муж в церкви, скажут нам мудрые православия, не может быть подозреваем, как и Цезарева жена!