October 5th, 2016

Громыко о канцлере ФРГ Гельмуте Шмидте

Из книги Андрея Андреевича Громыко "Памятное".

Одним из крупных деятелей ФРГ, оставившим свой след в политике страны, а если взглянуть шире, то и повлиявшим на ход международных событий в семидесятые годы, является Гельмут Шмидт, занимавший одно время пост канцлера. Как политик Шмидт сформировался в послевоенное время. Его деятельность на протяжении трех десятилетий связана с социал-демократической партией. С ней же связаны его взлеты и падения. Он как-то рассказывал в моем присутствии:
— В годы войны я был офицером вермахта. В течение некоторого времени мы находились в одной из частей в Завидово, что в юго-восточной части Калининской области. В памяти осталось первоклассное завидовское охотничье угодье.
Шмидт не уточнял, удалось ли ему поохотиться на диких кабанов. Но можно не сомневаться, что он видел грабеж и насилие, весь набор преступлений, которые гитлеровские палачи совершали против советских граждан в городах и селах нашей страны.
Правда, Шмидт, рассказывая о своем пребывании в Завидово, заметил:
— Я принадлежал к числу тех офицеров, которые чувствовали обреченность гитлеровской авантюры против советского народа.
Конечно, исключать этого нельзя. Мы готовы поверить утверждениям Шмидта. Среди офицерского состава фашистских войск встречались такие люди. Но большинство из них пунктуально исполняло приказы своих командиров, не задумываясь над тем, какие несчастья и страдания эти приказы несли людям, народу.
Из моих бесед со Шмидтом, когда он входил в кабинет Брандта как министр обороны, затем, когда он сам стал федеральным канцлером, я вынес определенное мнение: от того духа, которым была пропитана в прошлом его жизнь, жизненная философия как офицера германского вермахта, этот способный, волевой человек так до конца и не освободился.



Александров-Агентов о Черненко

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева".

В течение года пребывания Черненко у власти, да и позже, я не раз задавал себе вопрос: как же все-таки получилось, что на высшем руководящем посту огромно­го государства оказался этот слабый и физически, и во многих других отношениях человек, не имевший для это­го ни достаточной эрудиции, ни опыта настоящей госу­дарственной работы, ни знания экономики? Ведь не мог­ли же этого не видеть избравшие его коллеги, да и сам Константин Устинович, если уж на то пошло? Ведь он был человек неглупый. Ну, самого его, очевидно, на старости лет попутал так часто обуревающий людей бес честолюбия: находясь столько лет в непосредственной близости от главного руля управления, трудно было удер­жаться от соблазна ухватиться за него, пусть ненадолго, коль скоро такая возможность появилась. А появилась она в результате внутренней борьбы в Политбюро после смерти Андропова, под сплоченным давлением «стари­ков», которые больше всего не хотели прихода к руко­водству Горбачева и его единомышленников и надеялись, что слабый и послушный Черненко обеспечит им восста­новление тех господствующих позиций, которыми они располагали в последние годы при больном Брежневе. Ими, конечно, активно использовался и такой факт, как многолетнее тесное сотрудничество Черненко с Брежне­вым, доверие, которое Леонид Ильич ему подчеркнуто оказывал. При этом, однако, предпочитали обходить то обстоятельство, что Брежнев доверял Черненко прежде всего как своему надежному помощнику, лояльному исполнителю его, Брежнева, воли и замыслов, видел в нем разумного, здравомыслящего, трудолюбивого, чест­ного и порядочного человека, на которого можно было положиться, а вовсе не творческого государственного деятеля, формирующего политику (подобно, скажем, Андропову, Громыко, Устинову). Об этом говорят все мои наблюдения за их взаимоотношениями в течение мно­гих лет. Об этом же, наконец, со всей ясностью свиде­тельствует и упоминавшаяся мной выше беседа Леони­да Ильича со мной в январе 1982 года, накануне смерти Суслова.
Но так или иначе, Черненко стал генсеком, а я, по его настоятельной просьбе, остался в роли помощника по внешнеполитическим делам. Работать с ним пришлось совсем недолго — всего несколько месяцев. Еще и до того, как Константин Устинович слег в больницу, он был все время ослабшим, полу больным и находился под неусыпной опекой своих давних ближайших сотрудни­ков (прежде всего В. В. Прибыткова), которые вся­чески старались оберегать его от больших нагрузок и ох­ранять его (а заодно и свой) престиж.
К своему предшественнику, Андропову, Черненко до конца сохранил явную неприязнь, тем более что тот, оста­вив за Черненко пост второго секретаря ЦК, факти­чески его игнорировал, ничего серьезного ему не пору­чал и вообще за глаза отзывался о его способностях слегка иронически. Не удивительно поэтому, что, став генеральным секретарем, Черненко сразу же — и с опре­деленным раздражением — заявил нам, сотрудникам своего секретариата: «Работать будем по-брежневски, как при Леониде Ильиче».
...диапазон деятельности Черненко в области внешней политики был весьма и весьма ограничен — в силу как медицинских обстоятельств, так и кратко­сти его пребывания на руководящем посту. Но общая тенденция была заметна: в пользу разрядки.
И в заключение любопытная деталь совсем другого рода, тоже говорящая о том, что Черненко был скло­нен продолжать политическую линию Брежнева. Речь идет об отношении к 94-летнему к тому времени В.  М. Молотову, виднейшему из оставшихся еще в жи­вых представителей сталинского руководства. При Хру­щеве отправленный на пенсию Молотов был постав­лен в подчеркнуто унизительные условия: исключен из партии, получал 120 рублей пенсии, лишен всяких льгот. Но в брежневские времена его положение потихоньку, без всякой огласки, начали постепенно облегчать: удвоили размер пенсии, предоставили дачу в совминов­ском поселке. Однако Черненко был первым, кто взял на себя ответственность за восстановление Молотова в партии (с сохранением прежнего партстажа) и даже вызвал его в ЦК, чтобы сообщить об этом. Но и это без всякой огласки. Даже с нами, своими помощниками, он не говорил на эту тему.


Виппер о европейской и русской государственности, дворянах и тиранах

[Ознакомиться]

Одним из важнейших фактов социальной жизни XVI века можно признать выступление на историческую сцену во всех европейских странах землевладельческого, или поместного дворянства.
Хотя титулы князей, графов, баронов, маркизов и само понятие дворянства весьма старинного происхождения и принадлежат раннему периоду феодализма, однако в XVI веке эти термины служат обозначением совершенно преобразованного класса феодалов, который как по составу своему, так и по своим повадкам – и экономическим и юридическим, – резко отличается от средневекового рыцарства. Во Франции, например, лишь небольшая часть дворянства могла похвалиться происхождением от рыцарей эпохи крестовых походов; огромное большинство дворянства составилось из людей королевской службы и обязано было своим возвышением пожалованию короля. Совершенно так же и в Московском государстве боярские дети и дворяне, набираемые из средних и даже низших слоев общества, испомещаемые землей начиная с конца XV века, имели мало общего с прежними дружинниками XII – XIII веков по характеру своей службы и своему положению в государстве.
Дворянство совершенно отходит от традиций полубродячего, косного в хозяйственном отношении рыцарства и дружинничества. Новый тип феодала вырастает в обстановке развития широкого товарного обмена и сам принимает живейшее участие в экономической жизни того времени.
Основатель школы по изучению истории европейского крестьянства, Г. Ф. Кнапп, заметил как-то, что прусские юнкеры в XVI веке впервые почувствовали лихорадку наживы. Эта характеристика нового хозяйственного типа и порядка, данная консервативным ученым в устарелой романтической форме, может быть переведена на более прозаический язык конкретных исторических фактов и отнесена к дворянству других европейских государств.
Новый класс, носитель более прогрессивного уклада хозяйства, стал слагаться в одних странах раньше, в других позже, в зависимости от степени участия каждой страны в торговом обмене, от расширения и увеличения количества рынков для сбыта сельскохозяйственных продуктов – хлеба, льна, шерсти, кож и т. п.
Раньше всего, уже в XIV веке, начинает обозначаться тип дворянина-хозяина, помещика-предпринимателя в двух странах крайнего Запада – в Англии и Франции. В XV веке этот тип появляется в Дании, в северо-восточной Германии, Чехо-Моравии, Венгрии, Польше, Ливонии, в XVI веке – в Швеции, в Литве и Московском государстве.
В более раннюю пору средневековья рыцарь жил за счет традиционных натуральных поставок зависимых крестьян и оброков мелких арендаторов, дополняя свои доходы взысканием судебных штрафов, сбором налога на помол и варение напитков и т. п. Теперь, к началу XVI века, новая торговая политика, выгоды сбыта продуктов земледелия и скотоводства на большие рынки, внутренние и внешние, дали сельскому хозяйству могущественный толчок, особенно в аграрных странах Центральной и Восточной Европы, которые начинают снабжать своим сырьем индустриальные и приморские страны Запада. Владельцы земельных ленов не могли не видеть, какой в их руках источник прибыли. Они или принимаются сами хозяйничать, увеличивают за счет земли, отдаваемой крестьянам, барскую запашку, обрабатывают пустыри, прикупают новые участки земли, округляют свои имения, или же сгоняют с места массы мелких арендаторов, плативших традиционные скудные взносы, заменяя их немногими крупными фермерами капиталистического типа и этим высоко поднимая цены на землю.
Так обозначается, пока еще в грубых чертах, фигура помещика, каким его знают последние века феодально-крепостнического периода. В XVI веке дворяне жадно скупают имения, превращаются в расчетливых хозяев, стараются выгнать из своих операций максимум прибыли, нередко выступают в качестве ростовщиков в деревне. В прибалтийских странах бароны и рыцари, уклоняясь последовательно от военной службы, вытесняют с рынка крестьян, обрезывают их торговлю с городами и сами принимаются за сбыт сельскохозяйственных продуктов в городах и больших приморских пунктах. Датское дворянство открыто нарушает старые городские привилегии, отнимает у бюргеров торговлю хлебом и скотом, заводит прямые сношения с Голландией и Ганзейским союзом, строит собственные корабли, на которых пытается вывозить деревенские товары за границу.
Дворянство переживает в XVI веке свой золотой век, эпоху подъема и бурной, напряженной деятельности. Из его среды выходят мореплаватели и колонизаторы, искатели торговых путей, исследователи и завоеватели внеевропейских стран, кондотьеры, публицисты, ораторы, историки, агрономы, романисты, богословы и философы.
В политической жизни отдельных европейских государств дворянство заняло не одинаковое положение. Хотя всюду оно выросло вместе с монархической верхушкой, однако в XV – XVI веках оно в одних странах добилось ограничения монархической власти, в других, напротив, послужило опорой для образования абсолютной монархии, первое случилось там, где, в силу различных обстоятельств, все разряды дворянства, – от крупных магнатов до мелких помещиков, – сплотились в могущественные корпорации, обеспечившие своему сословию привилегии; второе – где монархия удержала руководство над массами среднего и мелкого дворянства, и где, опираясь на эти массы, как на военную и административную организацию, она сломила отставшую от национально-политического развития века крупную феодальную аристократию.
Аристократическую организацию дворянства, выбившуюся из-под руководства монархии, можно наблюдать в особенно яркой форме в прибалтийских и прикарпатских странах, далее в мелких немецких княжествах, в Померании, Мекленбурге, Пруссии, Ливонии, а также в Польше и Венгрии; напротив, подчинение дворянства самодержавной власти вырисовывается в самых отчетливых чертах в Московской державе.
Самая важная из привилегий, которую добыло себе дворянство в государствах первой группы, это – Превращение условного владения на ленном праве в полную и неограниченную частную собственность. В Ливонии дворянство легко приобрело себе эту привилегию путем льготных грамот, вырванных у епископской и орденской власти, совершенно обессиленной ко времени реформации. Эта важнейшая юридическая перемена, происходившая одновременно и в других странах Центральной Европы, составляла нарушение средневекового обычного права и опиралась на торжество чуждого местным традициям римского права, которое не знает никаких ограничений частной собственности и признает землевладельца "государем" своей земли. Недаром прибалтийское рыцарство, польская шляхта и венгерская аристократия посылали сыновей своих учиться на юридические факультеты гуманистических университетов, недаром нанимали ученых юристов, знатоков римского права, для составления дворянских кодексов, в которых должна была прославляться привилегированная наследственная собственность, а крестьяне приравнивались к римским крепостным колонам и объявлялись недвижимым имуществом господ.
Чрезвычайно характерно для этой эволюции дворянского самоуправства и юридического обмена то что одновременно с укреплением права частной собственности на землю дворянство решительно освободилось от всяких обязательств по отношению к государству, и в первую голову – от несения воинской повинности, которая была в свое время единственным основанием владения ленами. Дворянство выработало вместе с тем выгодные для себя парламентские формы, создало аристократические конституции, заполнило своими депутатами сеймы и ландтаги, отодвинуло на последнее место или вовсе вытеснило из представительных собраний депутатов городского населения.
Создав республиканские конституции, дворянство придвинулось к власти и захватило в свои руки законодательный аппарат в государстве. Это обстоятельство имело решающее значение в определении участи крестьянства: дворяне закрепили статутами те меры. внеэкономического принуждения, которые они применили к крестьянам, чтобы увеличить продуктивность хозяйства своих имений, увеличить свою прибыль и занять господствующее положение на рынках. Обязательность тяжелой барщины и суровые наказания за побеги, за уклонение от работы были утверждены в силу законов, принятых шляхетскими сеймами (уже в конце XV и в начале XVI века).
Полный контраст этим порядкам аристократических республик Центральной Европы (Чехии, Венгрии, Польши, Пруссии) представляют строение и политика Московской державы. Московское государство выросло в непрерывной трудной борьбе с Золотой Ордой и ее преемниками; главной заботой его правителей было собирание и объединение русских земель, уничтожение уделов, истребление сепаратизма. Оно продолжало эту политику путем развития централизации управления и в особенности посредством создания войска, которое должно было служить орудием дальнейшего расширения и укрепления государства. Оно и достигло этой цели тем, что организовало дворянство в виде военно-служилого сословия, составившего опору для укрепления самодержавия. В Московском государстве дворянство подчинилось совсем иным юридическим нормам, чем в аристократических республиках Центральной Европы. Здесь оно не могло вырвать у власти никаких "вольностей", никаких привилегий; не могло оно превратить свои "лены", свое условное, зависимое от суверена владение в полную частную собственность, не могло основать свое благополучие на принципах рабовладельческого римского права. Московский великий князь со времени Дмитрия Донского сделался военным вождем, московский царь в XVI веке остался главой военной монархии.
Московское правительств стало развивать с конца XV века поместную систему, порядок вознаграждения землей, отдаваемой лишь во временное, ограниченное владение, обусловленное непрерывной, неуклонной службой. Система эта проводилась со строгой последовательностью: правительство не допускало свободной мобилизации земли, не допускало произвола помещика в пользовании данной ему землей, не позволяло запустошать ее, держало владельца под контролем, перемещало его по своему усмотрению из одной области в другую, увеличивало его надел по заслугам, подвергало его опале, лишению поместья в случае злоупотреблений.
В странах, где дворянство стало у власти, где оно обеспечило себе вольности и привилегии, а также там, где этот класс составлял могущественную оппозицию монархии, оно выдвинуло талантливых публицистов, которые развивали теории либерализма, прославляли республиканскую свободу, конституционный строй и парламентские порядки, осуждали деспотизм и абсолютную монархию, гремели против тирании "единого", единственного властителя и даже по временам проповедовали тираноубийство. Это направление политической мысли отразилось и в историографии, поскольку она исходила из дворянских кругов. В этой литературе всякого рода попытки монархии стать на путь политики, благоприятной средним и низшим классам, встречали резкую критику; монархическая демагогия оценивалась как худший сорт тирании, как злодейство, государственное преступление.
У дворянских историков такой фигурой, озаренной зловещим светом, является Христиерн II датский (1513-1523 гг.). Он перешел в память последующих поколений под кличкой "северного Нерона" как виновник "Стокгольмской кровавой бани", т. е. казни восставших против него шведских аристократов. Публицисты и историки, принадлежавшие к тому же классу в самой Дании и в других европейских странах, постарались придать его "зверству" общеполитическое освещение, очернить имя Христиерна и закрыть все другие его дела этой мрачной страницей. Их озлобление вполне понятно. В эпоху социально-экономического подъема дворянства Христиерн II пытался завести королевский бессословный даровой суд; он решился бороться с морским разбоем, которому отдавались со страстью прибрежные рыцари и среди них епископы аристократического происхождения. И недаром впоследствии, когда, свергнутый двумя высшими сословиями – духовенством и дворянством, – Христиерн II сидел в тюрьме, восстание крестьян и горожан, организованное любекским демагогом Вулленвебером, провозгласило его, заточника, своим королем.
Незадолго до своего падения Христиерн II издал помимо сейма указ, в котором звучали неслыханные среди шляхетского общества слова: "Не должно быть продажи людей крестьянского звания; такой злой, нехристианский обычай, что держался доселе в Зеландии, Фольстере и др., чтобы продавать и дарить бедных мужиков и христиан по исповеданию, подобно скоту бессмысленному, должен отныне исчезнуть". Указ остался на бумаге, как бы завещанием просвещенному абсолютизму, наступившему лишь два века спустя; автора манифеста продержали в крепком заключении в течение 36 лет – до самой смерти (1559 г.).
Нечего и говорить, что в социально-политической обстановке, сложившейся в Московской державе, было гораздо меньше оснований для возникновения литературы, враждебной монархии. Здесь монархия не только не допустила соединения среднего и мелкого дворянства с аристократией, больше того, – она использовала дворянство, организованное ею в виде военно-служилого сословия, для борьбы с "княжатами" и старым боярством. Отсюда благоприятное отношение к монархии в московской публицистике, так ярко выразившееся в двух дошедших до нас произведениях середины XVI века – в челобитных-памфлетах Ивана Пересветова и Ермолая-Еразма.
Однако осталась от эпохи Ивана Грозного еще и другая традиция, исходившая от консервативной, погибавшей под ударами самодержавия, аристократии. Она выразилась в произведениях князя А. М. Курбского, в "Беседе валаамских чудотворцев", в рассказах и описаниях летописей, в воспоминаниях современников большой крестьянской войны, которую в прежней историографии именовали "смутным временем". Это они – представители отживающей идеологии – дали материал для изображения Ивана Грозного в виде тирана, коронованного злодея и преступника, с правом, подобно Христиерну II датскому, на титул Нерона XVI века.
Странным образом эта традиция, внушенная чувством мести со стороны романтиков, оплакивавших гибель аристократии, пережила великие достижения эпохи XVI века, заглушила суждения более прогрессивных современников Ивана IV и повлияла в сильнейшей степени на историков XIX века. Грозный царь закрепился в старых школьных изображениях как жестокий тиран по преимуществу; все его крупные деяния отошли на второй план; все его заслуги по расширению и внутренней организации Московской державы и борьбе с изменниками оказались забытыми.
Русский народ дал совсем иную, глубоко мудрую оценку личности Ивана IV, выразивши ее в прозвище "Грозного". В иностранной исторической литературе смысл этой характеристики совершенно искажен переводами – Iwan der Schreckliche, Jean le Terrible, что означает "страшный", "ужасный", чем и подчеркивается обвинение Ивана IV в жестокости. В XVI в. в великой Московской державе "Грозный" звучало величественно и патриотично. Прозвища это прилагалось уже раньше к Ивану III: и дед и внук были могущественно-грозны, сокрушительно-опасны для врагов народа и государства, как внешних, так и внутренних.