October 29th, 2016

Как новозыбковцы дважды Громыко обломали

Из книги Андрея Андреевича Громыко "Памятное". О попытках устроиться в моём родном городе.

Был у меня близкий товарищ Вася. Потом его называли Василием Семеновичем, конечно же Громыко. После долгих обсуждений я и сговорился с ним: мы постараемся убедить своих родителей отпустить нас и попробуем поступить на какую-нибудь фабрику или какой-нибудь завод. Мы полагали, что наверняка найдем такую фабрику или такой завод, если пойдем в восточном или юго-восточном направлении. А тут еще по селу прошел слух, что где-то в одном из ближайших городков, не то в Клинцах, не то в Новозыбкове — теперь они в Брянской области — требуются фабричные рабочие. Толком никто не знал, где эта фабрика, что это за завод.
А мы, мальчишки, не выбирали. Нам было все равно. Мы мечтали, чтобы было побольше людей и чтобы обязательно нас звал на работу фабричный гудок. Именно гудок — он хватал нас за душу. Сказано — сделано! Набрали мы с собой сухарей — не хлеба, а именно сухарей! Да еще яблок и какого-то твердого сыра. Лишь бы не обессилеть с голоду. Ну а в остальном вывезет возраст. Мне тогда едва исполнилось двенадцать, товарищу было на год больше. Мы взяли курс на город.
Пройдем километров десять по задуманному маршруту, сядем, отдохнем, потом — еще десять. А сами все смотрим на горизонт: не появится ли там фабричная труба. Но она почему-то не появлялась…
Дошли до Новозыбкова. И только тут, уже в городе, увидели завод. Это был небольшой завод, но нам он казался гигантом, воплощением мечты. Главное, думали мы, у него есть труба, а с утра позовет гудок. Сердца забились учащенно. Вот она цель, она уже близка! Теперь-то улыбаюсь: наивность у нас была младенческая. Мы ведь не понимали, что на заводе нужны физически крепкие и взрослые люди. Но тогда сердца от волнения стучали сильно.
Переночевали под открытым небом, под какими-то торговыми навесами. Не замерзли, не простудились — дело было летом. Утром загудел гудок, и мы подошли к проходной. Увидели будочника, по-нынешнему — вахтера, мимо которого проходили рабочие по пропускам. Он обратил на нас внимание.
— Вы куда? К матерям или отцам?
— Нет, мы идем наниматься на работу.
— Как наниматься на работу?! Вы, во-первых, по возрасту не подходите. Во-вторых, мы уже набрали взрослых. Больше мест нет. Нам никто уже не требуется.
Не хотелось верить ушам. А он терпеливо объяснял, повторяя одно и то же, по-отечески вразумляя нас:
— Рабочих набран полный штат. Заводу их больше не нужно.
Мы, конечно, были убиты горем. Стоим и друг дружку спрашиваем: «Что же теперь скажем родным?» Ничего не придумали, кроме одного: надо сказать правду. И двинулись в обратный путь.
...

Мы с Васей продолжали размышлять над загадками предстоящей жизни. Куда двигаться, да и двигаться ли вообще? А может, просто осесть в деревне, заняться крестьянским делом, идти на работу туда, куда укажут старшие? В общем, может быть, и не выходить за рамки сельского хозяйства и отхожего промысла, который для большинства наших взрослых стал ежегодным?
Вдруг мой Вася по совету кого-то из своих родственников ушел из села и поступил в мелиоративный техникум в Новозыбкове. Конечно, я ему завидовал и хотел пойти по его стопам. Но оказалось, что больше приема уже не было.
...
В конце концов мой друг все же уехал в Новозыбков. Потом он получил диплом, стал мелиоратором и работал в этой отрасли долгие годы. Так моя и Васина дороги разошлись.


Наверно, и хорошо, что Андрею Андреевичу не удалось в Новозыбкове ни наняться на работу, ни поступить учиться. Ибо в случае успеха его жизнь могла бы сложиться совсем иначе, а это могло бы отразиться и на судьбе нашего государства - ведь другого такого "Мистера Нет" ещё поискать...


Александр Тюрин о Курбском

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Война и мир Ивана Грозного".

Царь послал к Туле воевод, собираясь на следующий день выступить сам. Однако на следующий день пришло сообщение, что крымские татары, разорив окрестности Тулы, уже отступили. Царь не стал выезжать в Тулу, но уже 23-го пришло новое известие, что к Туле подходит сам хан со всей ордой, а с ним — турецкая артиллерия и янычары.
Царь спешно отдал приказ воеводам перейти Оку и сам поспешил к переправе у Каширы.
Крымцы с турками били по Туле «огненными ядрами», пытаясь зажечь город, янычары ходили на штурм, но были отбиты.
На следующий день штурм должен был повториться. Однако, получив известие о том, что царь идет на помощь, тульские горожане — включая женщин и подростков — вышли из города и бросились на осаждающих. Крымские татары были разгромлены, шурин хана убит. Крымская орда стала уходить от города, но московские воеводы, посланные царем, еще настигли крымцев на р. Шивороне и отбили множество пленников. Впрочем, не все воеводы оказались столь торопливы. Курбский и его друзья «поехали есть и пить… и только после пира отправились за ними (татарами), а они уже ушли… целы невредимы». На этот упрек царя Курбский в своих знаменитых посланиях не ответил. У Андрея Михайловича, в отношении конкретных фактов его биографии, что-то всегда случалось с памятью.
...
[Читать далее]
В августе 1562 литовцы нападают на крепость Невель в псковской земле. Воевода Курбский идет на врага из Великих Лук. У него 15 тысяч воинов против 4-х тысячного литовского отряда, однако князь терпит позорное поражение, показывая или неумение, или нежелание воевать. Возможно Курбский уже рассматривает польского короля как своего следующего сюзерена. Если же считать, что Курбский был тогда еще верен Москве, то даже среди аристократов, занимавших командные посты благодяря местничеству, такой военачальник — что-то уникальное.
«А как же вы под городом нашим Невелем с пятнадцатью тысячами человек вы не смогли победить четыре тысячи?» — спрашивает царь в своем письме Курбского. И что интересно, не получает ответа от говорливого князя.
Характерно, что Карамзин просто умалчивает о невельской битве. Поступок, дозволенный для пиарщика, но не для историка. Раз, и нет никакой битвы; а Курбский получается лучшим полководцем земли русской.
...

В апреле 1564 происходит бегство Курбского, который до этого вел долгие переговоры с литовцами. Князь Курбский бежит из города Юрьева, где он был фактически на должности наместника Ливонии, в подконтрольный Литве город Вольмар.
Не заполошно, не в одной сорочке уносил свою драгоценную жизнь князь Андрей.
На границе, в Гельмете, литовская стража отбирает у него драгоценности и приличную сумму в 500 немецких талеров, 300 золотых и 30 дукатов — не те ли деньги, которые он получил за выдачу информации о движении русских войск к Орше? Золотые монеты вовсе не обращались в России, а дукаты выдавались польскими и венгерскими королями как ордена и носились на шапке или рукаве.
Представление многих историков о том, что Курбский бежал, потому что боялся казни за проигрыш Невельского сражения, мягко говоря, сомнительны. После Невеля прошло около полутора лет — раньше надо было отваливать. Да и вообще Иван IV, в отличие от царя Михаила Федоровича, не казнил потерпевших неудачу воевод.
Очевидно в тех талерах-дукатах и плата поляков еще за одну услугу. Князь А. Курбский выдал важного русского агента в Ливонии, шведского наместника графа Арца, который готовил сдачу ливонских крепостей Москве и вел переговоры лично с Андреем Михайловичем — граф был предан зверской казни, колесованию, в Риге в конце 1563.
...

Псевдориками традиционно повторяется, что кн. Курбский бежал от «царского гнева», который был, конечно, несправедлив. «Тиран», дескать, искал повод, чтобы уничтожить свободолюбца и архиталантливого полководца. Но все-таки почему Курбский вдруг почувствовал, что гнев будет направлен против него?
Вот что классик С. М. Соловьев пишет о переписке между поляками и Курбским, в которой они сманивают его обещаниями вполне материального свойства.
«Из подробностей о бегстве Курбского мы знаем, что он получил два письма: одно — от короля Сигизмунда-Августа, другое — от сенаторов, Николая Радзивилла, гетмана литовского, и Евстафия Воловича, подканцлера литовского. В этих письмах король, гетман и подканцлер приглашали Курбского оставить Московское государство и приехать в Литву. Потом Курбский получил еще от короля и Радзивилла грамоты: король обещал ему свои милости, Радзивилл уверял, что ему дано будет приличное содержание. Курбский отправился в Литву, когда получил от короля опасную грамоту и когда сенаторы присягнули, что король исполнит данные ему обещания. Известный литовский ученый Волан, восхваляя своего благодетеля гетмана Радзивилла, между другими важными заслугами его приводит и то, что по его стараниям Курбский из врага Литвы стал ее знатным обывателем».
Готовясь стать «знатным обывателем», Курбский ведет довольно обстоятельную переписку с поляками, выторговывая наилучшие условия — обстоятельства у него совсем не такие, чтобы немедля бежать, хоть в исподнем.
В книге дореволюционного историка Г. Иванишева «Жизнь Курбского в Литве и на Волыни» тщательно, на основании польско-литовских документов, проанализировано житие-бытие московского князя на чужбине и то, что предшествовало его бегству.
«После двукратного приглашения, Курбский изъявил согласие изменить России, (польские) сенаторы присягнули в том, что король исполнит свои обещания, и Курбский, получив королевскую опасную (охранную) грамоту, бежал в свое новое отечество. Следовательно, Курбский явился к королю польскому не как беглец, преследуемый страхом за проигранное сражение, напротив он обдуманно вел переговоры и только тогда решился изменить своему царю, когда плату за измену нашел выгодною».
...
Имение было дано Курбскому в ленное владение (королевские декреты 1564 и 1567), с правом передачи мужским наследникам, то есть, при обязанности исполнения королевской военной службы. Но и в этом вопросе Курбский показал свои замашки удельного властителя. Пытаясь обратить земли в полную собственность, он стал писаться князем Ковельским. Заодно величал себя и князем Андреем Ярославским, показывая что не забыл о своих правах на ярославскую землю.
Король быстро поставил «ковельско-ярославского» князя на место, воспользовавшись, как предлогом, его жестоким обращением с иудеями города Ковеля. Урядник Курбского «велел вырыть на дворе Ковельского замка яму, наполнил ее пиявками и сажал в эту яму жидов, вопль которых раздавался за стенами замка». Другой урядник Курбского получил от своего князя во владение село Борки — вскоре крепостные крестьяне сожгли его живьем вместе со всей семьей и челядью.
«Так-то поживал на Волыни князь Андрей Михайлович Курбский, которого риторы и до сего часа называют представителем земских начал!» — заключает проф. Е. А. Белов.
Кстати, после смерти Андрея Курбского большая часть земельных владений у его наследников была отобрана. Хотя некоторые авторы пытаются выставить Курбского защитником православия в Литве, уже сын его перешел в католичество. Последний раз фамилия Курбский упоминается в польских документах в связи с тем, что потомок Андрея Михайловича, князь Александр, убил свою жену и был (всего лишь) бит за это кнутом…
Лицемерные письма Курбского к царю и его длинное пропагандистское писание о Московском царстве стали «первоисточником» для многих поколений историков-западников и политиков-либералов. За чашкой кофе (в 1970-е) или бокалом «Мартини» (в 2000-е), приятно вспомнить храбреца, который кидал гневные обличительные слова в лицо тирану, не могущему протянуть свои кровавые руки сквозь надежные польские кордоны. Но половина «ужасов», изложенных в сочинениях Курбского, не подтвердилась, когда была сличена с другими источниками. Другая половина «ужасов» была вырвана из контекста, из логической цепочки событий. Курбский препарировал все свои истории так, чтобы, скрыв преступления, оставить на бумаге одни наказания, представляя таким образом Ивана в образе безумного губителя.
Как пишет Р. Скрынников о писаниях Курбского: «Слова его теряют всякую конкретность, едва речь заходит о его собственных обидах. В конце концов боярин отказывается даже перечислить эти обиды под тем предлогом, что их слишком много. В действительности Курбский ничего не мог сказать о преследованиях на родине, лично против него направленных. Поэтому он прибегнул к цитатам богословского характера, чтобы обличить царя в несправедливости».
Оценивая переписку царя и Курбского, Р. Виппер замечает: «Перед нами эпистолярное состязание во вкусе гуманистического века двух публицистов, из которых один опирается на чисто феодальное, до смешного устарелое „право отъезда“, а в сущности изменяет своему народу и своей стране, другой выступает как новатор государственного строя, сознающий себя организатором сильной централизованной державы».


Декабристы и Латинская Америка

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Правда о Николае I. Оболганный император".

Я полагаю, уместно провести параллель между гипотетической «декабристской Россией» и Латинской Америкой 1810-1820-х гг. Там местная олигархия, почти сплошь масонская, освободилась от власти испанского монарха и образовала полтора десятка парламентарных и президентских республик.
Раздел владений испанской короны происходил при деятельной поддержке британского капитала и под руководством английских спецслужб.
Хосе де Сан-Мартин, первый из героев Латиноамериканской революции, прибыл для революционных дел из Англии, где входил в состав пригретой Лондоном антииспанской организации «Общество Лаутаро». И в Латинской Америке герой не был брошен на произвол судьбы добрыми джентльменами с Уайт-Холла. К примеру, британская эскадра под командованием адмирала Кокрейла перебросила революционные войска Сан-Мартина из Чили в Перу. Завершив революционные дела, герой отбыл в Европу, на честно заработанную пенсию. Другой герой-освободитель Симон Боливар ездил в Англию за финансированием уже после начала революционной войны. Финансирование было столь щедрым, что Боливар навербовал в Европе тысячи наемников и составил Британский легион, представлявший собой ударную силу революции.
Вооруженные силы Испании в Латинской Америке были окончательно разбиты в декабре 1824. В течение последующих двух лет британцы сделали все от них зависящее, чтобы все проекты по созданию единой Латинской Америки провалились. Ставить под угрозу предприятие, в которое они вложили большие средства, джентльмены не собирались.
Симон Боливар, после убийства его ближайшего сподвижника генерала Сукре и распада возглавляемой им Великой Колумбии, покинул все посты и быстро умер от туберкулеза, не успев вернуться в Европу. Пылкому Боливару не удалось снести единую Латинскую Америку.
Все свежеиспеченные латиноамериканские государства получили республиканские формы правления, замечательные конституции, декларирующие всяческие свободы, всеобщие избирательные права, парламенты, всенародно или парламентарно избранных президентов.
Однако ни в одном регионе планеты не создалось такого устойчивого классового расслоения как в Латинской Америке, где и по сей день имущие и неимущие живут практически в разных мирах.
Во всех этих странах утвердилось грубое господство латифундистов, повсеместно воцарилась нищета кабальных арендаторов-пеонов, здесь на многие десятилетия сохранилось слегка закамуфлированное или вполне открытое рабовладение и плантационное рабство. Латиноамериканские страны демонстрировали беззастенчивое разграбление природных ресурсов со стороны иностранного капитала, наглую эксплуатацию пролетариата. Далеко не все колонии имели столь зависимую экономику, как латиноамериканские «банановые республики». Крупнейшие банки Латинского Америки с самого начала оказались под контролем британских финансовых групп, их рынки были захвачены английскими товарами, задавившими местную промышленность.
Во всех образованных республиках, на фоне республиканского и конституционного декора, в высшие органы власти десятилетиями «избирались» латифундисты и олигархи-компрадоры. А в правительствах сидели агенты иностранных корпораций. Основная масса населения, представляющая собой обездоленных крестьян и городских пауперов, послушно голосовала за богатых донов. (Или бралась за мачете.)
Приметой латиноамериканских стран стали долгие гражданские войны между элитными группировками. «Эскадроны смерти» и просто банды, нанятые плантаторами и латифундистами, наводили ужас на крестьян. Здесь то и дело происходили вспышки геноцида, так 2/3 населения Парагвая (преимущественно индейцев) было уничтожено армиями соседних Бразилии, Аргентины и Уругвая при поддержке Британии.
Мексиканской республике, которая не посчастливилось быть подальше от США, пришлось отдать больше половины территории северному соседу. Колумбию рассекли на два куска для строительства нужного западным державам канала. Парагвай разрубили как говяжью тушу. Центральноамериканские страны то и дело встречали незваных гостей, американские канонерки и морскую пехоту, устанавливающие еще большую «демократию», при которой американские компании, владеющие плантациями и рудниками, должны были получить еще большую прибыль.
Латинская Америка — и это почти всегда игнорируется либеральной общественностью — показала яркий пример того, как наивная доктрина освобождения ведет к неоколониальной зависимости и застойной нищете.


Ленин о большевиках и меньшевиках

Из книги Александра Александровича Майсуряна "Другой Ленин".

Большевики и меньшевики, по Ленину, разошлись из-за несходства самой психологии людей слова и людей действия, интеллигентов и революционеров. Он разъяснял: «Разницу эту можно понять на таком простом примере: меньшевик, желая получить яблоко, стоя под яблоней, будет ждать, пока яблоко само к нему свалится. Большевик же подойдет и сорвет яблоко».
«Быть марксистом не значит выучить наизусть формулы марксизма. Выучить их может и попугай. Марксизм без соответствующих ему дел — нуль. Это только слова, слова и слова. А чтобы были дела, действия, нужна соответствующая психология. У меньшинства слова внешне марксистские, а психология хлюпких интеллигентов, индивидуалистов, восстающих… против всего, в чем они могут увидеть обуздание их психики».
«Боязнь «тирании», — говорил он, — отпугнет от нас только дряблые и мягкотелые натуры». Большевик Н. Семашко развивал эти мысли так: «Некоторые меньшевики говорили как-то мне, что меньшевики и большевики различаются, между прочим, по темпераменту. По-моему, это — глубокое психологическое наблюдение. Рефлексия… лежит в основе меньшевика, как психологического типа. Боевой темперамент — основа психологии большевика. Я не могу себе представить большевика с меньшевистским темпераментом». «При достаточной опытности, — замечал Троцкий, — глаз даже по внешности различал большевика от меньшевика, с небольшим процентом ошибок».
По-видимому, Ленин тоже считал, что большевикам присущ определенный темперамент, который проявляется во всех мелочах. После революции он как-то спросил у большевички Елены Малиновской, отчего она такая бледная.
— Вероятно оттого, что очень обижают, — полушутливо пожаловалась она.
— Что? Обижают? Так краснеть надо, если обижают!..
...

Крупская рассказывала: «Мы вспоминали однажды с Владимиром Ильичем одно сравнение, приведенное где-то Л. Толстым: идет он и видит издали — сидит человек на корточках и машет как-то нелепо руками; он подумал — сумасшедший, подошел поближе, видит — человек нож о тротуар точит. Так бывает и с теоретическими спорами. Слушать со стороны: зря люди препираются, вникнуть в суть — дело касается самого существенного».
...

При этом Ленин не держал зла на тех товарищей, которые отошли от борьбы в силу личных причин.
«Ну что же, — говорил он в таких случаях с грустью, — устал человек, нервы не выдержали…»
Вспоминал строчки Некрасова:
Они не предали, они устали
Свой крест нести;
Покинул их дух гнева и печали
На полпути.


Райкин, Познер и неправильный народ

Познер выступил в поддержку Райкина:

Дорогой Константин Аркадьевич! Хочу поздравить Вас с Вашим недавним выступлением и выразить Вам свою полную поддержку. И еще хотел бы просить Вас не обращать внимания на окрики и оговоры тех, кто почему-то считает себя голосом народа.

Хм... А кто из возводивших "оговоры" на г-на Райкина заявил, что считает себя голосом народа?

Оставляю в стороне то, что голос народа далеко не всегда достоин уважения...

Разумеется. Это один из столпов либеральной религии. С лучшими высказываниями либералов о народе можно ознакомиться здесь.

...немецкий народ поддерживал Гитлера, советский народ требовал «врагам народа» собачьей смерти, хотя эти люди ни в чем не были виноваты. История показывает, что власть, если того захочет, поворачивает народ именно туда, куда ей, власти, надо. И народ совсем плохой судья, когда речь идет об искусстве. Вспомните, как шельмовали великих Прокофьева и Шостаковича, Пастернака и Ахматову при полной и весьма горячей поддержке народа.

Ну, как же без ритуального упоминания ужасов сталинизма и сопоставления "сталинизма" с нацизмом.

Нынешние радетели за так называемую чистоту нравов, те, которые с возмущением кричат об оскорблении чувств верующих христиан, мусульман и прочее, ничем не отличаются от фанатичных членов ИГИЛа (организации, запрещенной в РФ), которые, к возмущению всего мира, разрушали и разрушают уникальные памятники старины, потому что они, эти памятники, оскорбляют их религиозную веру. Это варвары, не больше и не меньше. Страшно подумать, что нынешние «борцы» за нравственность сделали бы, если бы пустили их в Лувр, в Античный музей Афин, в Уффици, где полно картин и статуй обнаженных мужчин и женщин, и даже детей с вполне видимыми вторичными половыми признаками.

Ага. Люди, не понимающие прелестей гомосексуализма и педофилии, не способные оценить эстетику прибивания мошонки к брусчатке или засовывания курицы во влагалище, - это варвары.

На самом деле, в Ваших критиках и противниках говорит неграмотность, комплекс неполноценности, жажда разрушения и полное отсутствие толерантности ко всему, что им не по душе.

Да-да. Те, кто нас критикует, - это просто неграмотные и неполноценные унтерменши. Позиция удобная и, главное, толерантная.

Еще раз поздравляю Вас, одного из немногих художников, у кого хватило мужества назвать вещи своими именами.

А мне кажется, не в меньшей степени назвал вещи своими именами Юрий Лоза:

По мнению худрука "Сатирикона" любой ублюдок имеет право вытирать задницу нормами человеческого общежития, а государство (то есть вы и я) не имеет права вмешиваться в процесс самовыражения и докучать артисту такими устаревшими понятиями, как мораль или уважение чьих-либо чувств или убеждений, оно обязано лишь исправно платить творцу (или считающему себя таковым) и аплодировать, аплодировать, аплодировать...

В общем, опять либералам не тот народ достался.