November 9th, 2016

Александр Тюрин о разгроме Новгорода

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Война и мир Ивана Грозного".

С масштабным московским заговором Челяднина и Старицкого были связано богатое высшее духовенство и торговая знать Новгорода и Пскова, чьи материальные интересы страдали из-за военных действий, идущих уже 9 лет в непосредственно близости от их городов.
Запись Переписной книги Посольского приказа указывает на следующий документ: «Статейный список из сыскного из изменного дела 78 (1570) году на Новгородского Епископа на Пимена и на новгородских Дьяков и на Подьячих и на гостей и на Владычных Приказных и на Детей Боярских и на Подьячих». Кратко приводится и суть дела — указанные новгородцы вместе с боярами Басмановыми, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатым, князем Афанасием Вяземским договаривались «о сдаче Вел. Новгорода и Пскова». «Архиепископ Пимен хотел с ними Новгород и Псков отдати Литов. королю…»
Само «сыскное изменное дело» 1570 года таинственным образом исчезло на рубеже 18 и 19 веков. Тоже произошло и с другими сыскными делами времен опричнины — так и чувствуется умелая рука сентиментального гуманитария, поработавшего с рукописями.
[Читать далее]
Маститые историки, не менее таинственным образом, теряли всякие аналитические способности, когда речь заходила о событиях того времени.
Сергей Соловьев скептически пишет: «Летом 1569 года явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже написана и грамота об этом и положена в Софийском соборе за образом богоматери. Иоанн отправил в Новгород вместе с волынцем доверенного человека, который действительно отыскал грамоту за образом и привез к государю; подписи — архиепископа Пимена и других лучших граждан — оказались верными; говорят, что этот Петр, бродяга, наказанный новгородцами из желания отомстить им, сам сочинил грамоту и необыкновенно искусно подписался под руку архиепископа и других граждан».
На мой взгляд, мнение уважаемого историка о том, что какой-то бродяга умело подделывал подписи архиепископа и «лучших граждан», выглядит сомнительным.
Как далее пишет Соловьев: «По возвращении царя в Москву началось следствие о сношениях новгородского архиепископа Пимена и новгородских приказных людей с боярами — Алексеем Басмановым и сыном его Федором, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатовым, Семеном Яковлевым, с дьяком Васильем Степановым, с Андреем Васильевым, с князем Афанасием Вяземским; сношения происходили о том, чтоб сдать Новгород и Псков литовскому королю, царя Иоанна извести, на государство посадить князя Владимира Андреевича. Это сыскное изменное дело до нас не дошло, а потому историк не имеет права произнести свое суждение о событии».
Тем не менее, псевдорики судят и еще как судят.
Факты показывают, что заговорщики были связаны с врагами страны, которым намеревались отдать не только завованные ливонские териитории, но и коренные русские земли.
Обратим внимание на события, предшествовавшие появлению царя в Новгороде.
11 января 1569 г. литовцы под командованием гетмана Александра Полубенского захватили важнейший пункт русской обороны на Северо-Западе, в псковской земле — доселе неприступную Изборскую крепость. Согласно описанию Р. Скрынникова, изменники, среди которых были братья Сарыхозины и боярин Тимофей Тетерин, связанный с Курбским, ночью открыли врагам ворота крепости.
События 1569 г. весьма напоминали события 1240 г., когда, вслед за сдачей Изборска псковским боярином Твердилой, немцы оккупировали Псков и часть Северо-Западной Руси.
Согласно Переписной книге Посольского приказа 1626 г., в царском архиве хранился «извет про пскович, всяких чинов людей, что они ссылались с литовским королем Жигимонтом». Не правда ли, реальные события подтверждают «извет»?
В сочинениях грозноведов-опричноведов обычно дается рассказ о «новгородском погроме», базирующийся на соответствующих страницах Н. Карамзина. Из Карамзина следует, что опричники день за днем убивали людей в каких-то невообразимых количествах, а новгородцы стояли в очередь на убой, как стадо баранов.
Внося свою ноту, Р. Скрынников замечает: «Не следует думать, что превосходно вооруженное новгородское дворянство спокойно наблюдало за насилиями опричников».
Действительно не следует. И если бы опричники действительно подвергали население Новгороду тотальному уничтожению, то новгородское дворянство смело бы их с лица земли. А не просто бы «проклинало мучителей», как предполагает вроде бы объективный Скрынников. Новгородская «кованная рать» насчитывала до двух-трех тысяч детей боярских и занимала важное место в московском войске. Однако мы не видим никаких признаков выступления дворянского ополчения против «царя-тирана».
И посошная рать, пешее и конное народное ополчение, набиралась, в основном, из новгородского простонародья, которое было привычно к ратному делу. Неужели бы оно спокойно наблюдало за истреблением горожан, а затем стало бы в очередь к палачам? Однако во время «новгородских казней» мы не видим никакого восстания народного ополчения на «царя-тирана».
Если бы в реальности шло это многонедельное страшное уничтожение населения, неужели бы новгородские люди, привыкшие за века к бесконечным войнам, столько раз проявлявшие отчаянную удаль, не попытались бы защитить свои семьи, не попробовали бы подороже продать свои жизни?
В высших новгородских слоях действительно находили опору и мятеж Андрея Старицкого 1537, и грабительская власть Шуйских в начале 1540-х. Можно вспомнить и 1444 год, когда новгородский совет господ собирался заключить договор с польско-литовским королем Казимиром, предусматривающий совместные военные действия против Москвы, и события 1471 г., когда новгородские бояре, ведомые Борецкими, брали от короля Казимира литовского князя в наместники и готовили переход новгородских земель под власть Литвы. Однако в 1471 новгородская рать, огромная по численности, собранная наспех из кого попало, вышла все-таки на бой против московских дворян, хотевших всего-лишь выдворить из города литовца. А в 1570 г. в Новгороде не было никакого сопротивления, не было и малейшей попытки вооруженного отпора при якобы совершавшейся резне. Чудеса? Такие «чудеса» вполне устраивают грозноведов-опричноведов, но никак не годятся для думающего человека.
Все эти «чудесности» легко отменяются простым рациональным доводом. Репрессии носили точечный характер и не затронули широких слоев новгородского общества. Русская Вандея не состоялась.
Вообще, псевдорики с обезьяньей ловкостью увиливают от ответа на вопрос: почему, несмотря на «кровавую тиранию», приписываемую Ивану Грозному, против него никогда не восставали ни верхи (кроме крупных феодалов), ни низы русского общества. Хотя Московская Русь времен Ивана Грозного была страной с сотнями тысяч вооруженных людей, подготовленных для ведения боевых действий. Это и дети боярские, и дворяне, и служилые по прибору, и стрельцы с казаками, и посошные ратники. Все они обладали организованностью, органами самоуправления и огромным боевым опытом.
Этот вооруженный народ мог бы в любой момент смести 3–4 тысячи опричников, как крошки со стола. Русь ведь знала превеликое множество выступлений, направленных против верховной власти (достаточно вспомнить восстания Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева, бунты периода Новгородской республики). Но за 37 лет царствования Ивана ничего такого не было.
Ключевский пытается понять то, что связывало верховную власть и народ: «высший интерес парил над обществом, над счетами и дрязгами враждовавших общественных сил, не позволяя им окончательного разрыва, заставляя их против воли действовать дружно. Этот высший интерес — оборона государства от внешних врагов. Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке. Эта внешняя борьба и сдерживала внутренние вражды. Внутренние, домашние соперники мирились в виду общих внешних врагов, политические и социальные несогласия умолкали при встрече с национальными и религиозными опасностями».
Нет никакого смысла отрицать, что Иван Грозный подвергал противников государства жестокой казни. Нами, сегодняшними россиянами, отвергающими смертную казнь даже для серийных убийц, это, конечно, не может принято на уровне эмоций и чувств. Чем и пользуются псевдорики, заполняющие страницы своих книг и реальными, и вымышленными описаниями Иоанновых казней. А затем к ним присоединяются и профессиональные историки, чутко улавливающие куда дует ветер.
Однако, осмелюсь предположить, нам «промывают мозги», нам действуют на рефлексы, связывая эпоху Ивана Грозного с одними только ужасами. Скажем, английские историки вовсе не занимают многочисленные страницы описаниями казней, которым подверг семьдесят две тысячи своих подданных Генрих VIII. Страниц тут понадобилось бы раз в тридцать больше, чем у Карамзина. Английские историки, бывает, и пару строчек забывают потратить на все эти кошмары. (Что уж говорить о Голливуде, который лихо перелицовывает кровавую эпоху Генриха VIII в мелодраматическую «Одну из рода Болейн»).
Не описывают английские историки в подробностях, как уничтожали ирландцев Манстера и Ольстера полководцы просвещенной Елизаветы I — страниц пришлось бы исписать в 100 раз больше, или как убивал 600 тысяч ирландцев и Оливер Кромвель в эпоху английской революции — тут страниц понадобится уже в 250 раз больше.
Упоминание о ста тысяч немецких крестьян, уничтоженных в 1525, вы с большим трудом найдете в немецких популярных исторических изданиях, хотя благородные рыцари могли собрать и сжечь за один присест три тысячи безоружных людей — как бревна.
Полностью уничтоженные катары и бегарды, сотни тысяч вальденсов, истребленных по большей части без суда и следствия, как то было в Провансе в 1545 — кто снимает о них фильмы, кто пишет книги об их мучениях?
50 тысяч жертв резни, произведенной воинами Карла Смелого в богатом торговом городе Льеж, не удостаиваются и десяти строк в современных энциклопедиях.
«От множества трупов выступившая из своих берегов река Аа гнала по Мюнстеру кроваво-багряные волны», — почему в нынешние западные учебники не включают хотя бы эту краткую «зарисовку» истребления анабаптистов в 1536?
Саксонский судья Бенедикт Карпцоф-младший вынес двадцать тысяч смертных приговоров «ведьмам», то есть невинным женщинам и детям. И таких судей по всей Европе были сотни. Почему ни один европейский историк не описывает на страницах своих монографий, как горела плоть и как кричали жертвы? Зато Б. Карпцофа почитают за одного из основателей современной юриспруденции.
Сорок тысяч заживо сожженных на инквизиционных кострах Испании — почему бы католическим авторам не уделить бы этим кострам десяток томов?
Даже Варфоломеевская ночь, которая залила кровью огромный Париж и имела копии во многих других французских городах, заслужила лишь довольно двусмысленного описания у романиста Дюма. Достаточно сказать, что один из двух главных героев «Королевы Марго», Коконнас, убивающий ни в чем не повинных людей во время парижской резни — самый что ни на есть положительный…
Не любят вспоминать во французской республике, что эта республика начиналась с превращения Вандеи в «национальное кладбище». До полумиллиона вандейцев, преимущественно крестьян, было уничтожено самыми зверскими способами, одних только утопленных в Луаре было около десяти тысяч. Их убивали как при радикальных якобинцах, так и при либеральных термидорианцах. Капитализм побеждал феодализм с помощью «республиканских свадеб», когда обнаженных беременных женщин связывали лицом к лицу со стариками, священников — с юными девами, а затем топили; день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Или, может, на просвещенном Западе люди захлебываются как-то иначе чем в варварской России, радостно и безболезненно?
Р. Скрынников тщательно исследует синодики, отчеты опричников, другие документы, и приходит к выводу — по Новгородскому делу было казнено не более 1,5–2,0 тыс. человек.
Исследования Р. Скрынникова, в их аналитической части, ясно показывают, что псевдорики приписали свирепости Ивана Грозного всех жертв эпидемии чумы и голода в Северо-Западной Руси 1568–1571 годов.
Как пишет Скрынников: «Неблагоприятные погодные условия дважды, в 1568 и 1569 гг., губили урожай. В результате цены на хлеб повысились к началу 1570 г. в 5–10 раз. Голодная смерть косила население городов и деревень… Вслед за голодом в стране началась чума, занесенная с Запада. К осени 1570 г. мор был отмечен в 28 городах. В Москве эпидемия уносила ежедневно до 600–1000 человеческих жизней. С наступлением осени новгородцы „загребли“ и похоронили в братских могилах 10 000 умерших».
Вот эти тысячи умерших от голода и чумы людей, зачисляются в жертвы опричнины. Любят некоторые записные правдолюбцы делать свои информационные гешефты на русских костях. (Недавно вот стали причислять 27 миллионов советских граждан, военных и гражданских, погибших в Великую Отественную войну, к жертвам советской системы. Фашисты могут отдыхать.) Карамзин пишет о «десятках тысячах погибших, о голоде и болезнях», постигших Новгород, при этом непринужденно представляет бедствия, начавшиеся еще в 1568, как результат похода Ивана 1570 года. Так что, если очень хочется, то можно включить машину времени и переставить «до» и «после».
Шведский посланник Паавали Юстен, находившийся в Новгороде именно в январе 1570, вообще не замечает массовых репрессий, хотя детально описывает унижения, которым подвергали его русские (в ответ на унижения, которым подвергались московские послы в Стокгольме), и пишет об ужасах чумы, которая «свирепствовала по всей России».
По страницам западных энциклопедий гуляет цифра в 60 тысяч новгородских жертв Ивана. Перестроечный "разоблачитель" Кобрин с трудом соглашается на 15 тысяч, однако при помощи белорусского «специалиста» Тараса она увеличивается до 200 тысяч. И вот уже в сетевых источниках начинает мелькать именно эта цифирь. (Хотя всё население Новгорода после демографического сжатия 1550-х, после неурожаев и чумы конца 1560-х едва ли составляло 15–20 тысяч человек). Где 200 тысяч, там и два миллиона. Достаточно написать первый раз, а там включай типографский пресс или сервер помощнее. Политиканы от истории соревнуются в набрасывании нулей на количество «жертв тирании». Высосанное из пальца и извлеченное из носа при помощи тысячекратного повторения становится аксиоматичным «известно, что…».
А теперь обратим внимание на важнейшие события того времени, которые почему-то выпадают из поля зрения даже маститых ученых мужей.
Осенью 1568 г. в Стокгольме был свергнут шведский король Эрик XIV, с которым России с таким трудом удалось наладить отношения. На трон был посажен его брат, прокатолический и яро русофобствующий Юхан III (герцог финляндский), который, в ознаменование своей любви к Польше, женился на Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля. Бедный Эрик, незадолго до своего свержения встречавшийся с русскими послами, говорил им, что заговор против него плетут католические круги — именно по причине того, что он заключил союз с Москвой. Вырисовывается картина масштабной игры, которую ведет папский престол для сколачивания мощной антироссийской коалиции. В ход идут польские жены и шведские мужья. Коварство Ватикана хорошо сочетается с тем маниакальным упорством, которое проявляет польско-литовская элита, чтобы закрыть Москве окно в Европу.
В 1569, накануне новгородских событий, Литва и Польша заключают унию, превращаясь в единое государство, с 7–8– милионным населением. Фактически литовское государство (или, как иногда пишут, литовско-русское) самоликвидировалось.
За сим последует завершающий этап полонизации высших сословий бывшего литовско-русского государства. Это будет заключаться в ассимиляции западно-русской шляхты, в ее отказе от культуры, языка, и религии предков, в усилении экономического, религиозного, культурного, языкового гнета над западно-русским простонародьем. Будет происходить повсеместное насаждение крепостного права в жестоком польском варианте, когда крепостного перестают считать за человека. «Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов за собак».
Две унии, государственная и церковная, уже в середине XVII века приведут к кровопролитнейшим восстаниями литовско-русского населения и гибели сотен тысяч жителей Речи Посполитой.
Не такое ли будущее готовили северо-западной Руси польские интриганы и новгородская верхушка в 1570?
Очевидно, что отпадение Великого Новгорода от Московской Руси противоречило интересам населения обширных новгородских земель. Крестьянство отнюдь не стремилось к превращению в крепостное быдло (слово польское, напомню) у панов и бояр. Торгово-промышленное сословие, богатевшее вместе с развитием русского национального рынка, вряд ли хотело превратиться в полумертвое мещанство польско-литовского типа. Сепаратистский вариант устроил бы лишь торгово-боярскую олигархию Новгорода, привыкшую к компрадорской роли и зависимости от Ганзы.
В свою очередь, отпадение псковско-новгородских земель было смертельно опасно для Московской Руси. Эти земли занимали больше половины территории московского государства, по ним проходили важнейшие коммуникации, здесь тогда находились основные ресурсы страны. Заговор московской и новгородской знати 1567–1570, удайся он, означал бы распад Руси. Московское государство моментально бы разодрали враги — польско-литовское панство, шведы, крымцы с турками, находящиеся тогда на пике агрессивности. Не было бы пощады «московитам» от западного меча и восточного аркана.
Увы, иногда в истории государств мы имеем дело с выбором — или гибель нескольких тысяч бунтовщиков или гибель многомиллионого народа. Иван Грозный предотвратил гибель народа. Так что не будем ему платить черной неблагодарностью, потому русская нация и российское государство — это его рук дело. Благодаря тому что наши предки сохранили тогда государство и веру, в последующие четыре века население и территория России росло темпами, не имеющими аналогов в Старом Свете.
Во второй половине XVIII века (до того, как Карамзин поработал со старыми русскими документами) сыскное дело о новгородской измене еще было доступно. И императрица Екатерина II, ознакомившаяся с ним, четко делала вывод, что Новгород вовлекался в унию с Польшей.
Вот что императрица Екатерина написала о порицаниях царя Ивана, вышедших из-под пера масона Радищева: «Говоря о Новгороде, о вольном его правлении и о суровости царя Иоанна Васильевича, не говорит о причине сей казни, а причина была, что Новгород, приняв Унию, предался Польской Республике, следовательно царь казнил отступников и изменников, в чем по истине сказать меры не нашел».
Императрица просвещенного века, вообще не принимавшая смертную казнь, как меру наказания, конечно, не могла одобрить размах новгородских казней, но она четко определила: новгородская верхушка готовила передачу русских земель под власть Польши. Точно также как это сделала годом раньше литовская верхушка.
В подготовке унии участвовали не только боярские верхи Новгорода, но и высшие церковные круги. Уния готовилась и на церковном уровне, ведь в XVI веке религиозный фактор играл для русских огромную роль. Переход города под иноверческую власть мог состояться лишь при одобрении новгородскими церковными иерархами. Вот почему удар Грозного пришелся, в первую очередь, по церковной верхушке Новгорода.
Примечательны слова, с которыми, как излагает Новгородская летопись, царь обратился к новгородскому епископу Пимену: «Злочестивец! В руке твоей — не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой… хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не пастырь, а враг церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!.».
Некоторые современные русские этнонационалисты (неоязычники, НОРНА, вечевики) стараются выставить новгородское дело, как некую расправу московитов, этнических угро-финно-татаро-монголов, над истинно русскими северянами. Сразу замечу, что это до боли напоминает сочинения польских панов XVI века. И становится понятно, что господ этнонационалистов дергают за ниточки те же карабасы-барабасы, которые приводят в движение и всех остальных русофобов, оранжевых, голубых, розовых. Спешу расстроить господ из НОРНА. Современные этногенетические исследования показали, что русские северяне чаще, чем москвичи, являются носителями гаплогруппы N1с1, которая соотносится с угрофинскими народами и происходит откуда-то из глубин Азии. У московского же населения преобладает гаплогруппа R1а1, соотносимая со славянами. Впрочем, угрофинская гаплогруппа N1с1 максимально распространена у поморов и вологжан, которые процветали в государстве Ивана Грозного, а вот этногенетические отличия у обитателей Новгорода Великого и Москвы совсем незначительны. Иначе говоря, новгородцы гораздо ближе к москвичам, чем к финнам и шведам. В XVI веке новгородцы и москвичи даже «окали» совершенно одинаково.
Сам Новгород уже к 1580-м вполне оправился от потрясений предыдущего периода. В это время в городе имеются два гостиных двора — Тверской и Псковский, 42 торговых ряда, 1500 лавок. Здесь насчитывается 5465 ремесленников. Джильс Флетчер в 1588 пишет, что Новгород платит внушительную сумму торговых пошлин в 6 тысяч рублей (Москва — 12 тысяч).
Последняя измена новгородских бояр состоится в 1611, когда, с их содействием, шведы возьмут город. Сколько чернил пролито при описании мнимых и реальных ужасов 1570 г., но события шведской оккупации Новгорода 1611–1617 не получат и мизерной доли внимания историков. В 1617 г., когда хорошо порезвившиеся шведы вернули город, там осталось лишь несколько десятков дворов. По сути, Новгород был отброшен на 800 лет назад. После такого удара город уже никогда не будет занимать того положения, которое он имел в московском государстве XVI века.
С новгородским делом было связано и московское дело боярина Василия Данилова, которого Шлихтинг в своем заказном «Сказании» изображал невинной жертвой «тирании». Однако русские документы позволяют установить, что автор «Сказаний» умолчал о самом важном — участии боярина в заговоре, имевшем целью отравить царя. Скрынников высмеивает версию отравления, но современная научная экспертиза показала, что были отравлены мать царя Елена Глинская и жены царя — Анастасия Романовна в 1560, Мария Темрюковна в 1569 и Марфа Собакина в 1571. С большой вероятностью умер от отравления и сам Иван Васильевич…
25 июля 1570 г., на большой рыночной площади в Китай-городе должна была состояться казнь трехсот осужденных по делу о новгородской измене и заговору Челяднина-Старицкого. 300 человек и вывели на площадь. Однако, как сообщает очевидец Шлихтинг, государь объявил о помиловании почти двух третей из них — 184 человек. Всех этих людей тотчас отвели от эшафота и сдали на поруки земским боярам и дворянам. Казнено, таким образом, было 116 человек — в основном, новгородские бояре и приказные, а также представители московских верхов, с которыми Пимен договаривался о «сдаче Великого Новгорода и Пскова». Об одном из казненных, дьяке И. Висковатом, Штаден оставил следующую запись: «Висковатый был не прочь, чтобы крымский царь забрал Русскую землю».


Ленин о революции на Западе

Из книги Александра Александровича Майсуряна "Другой Ленин".

«Только глупец может спрашивать, когда наступит революция на Западе. Революцию нельзя учесть, революцию нельзя предсказать, она является сама собой… Разве за неделю до февральской революции кто-либо знал, что она разразится? Разве в тот момент, когда сумасшедший поп вел народ ко дворцу, кто-либо думал, что разразится революция 1905-го года?»

Александр Тюрин о переходе Запада к Новому времени

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Правда о Николае I. Оболганный император".

С французской революции начинается переход от аграрного сословного общества к индустариальному буржуазно-демократическому, который занял около 80 лет. Сопровождалось это большими кровопусканиями. Во Франции так и не произошло решительного раскрестьянивания как в Британии. Однако излишки аграрного населения были перемолоты репрессиями и войнами, которые длились без перерыва 23 года. Десятки тысяч голов сняла революционная гильотина. В провинциальных городах примечательным видом казни было массовое утопление. В одной только Вандее было уничтожено до трёхсот тысяч человек, преимущественно простых крестьян. Буржуазные демократы истребляли социальные слои, задержавшихся в феодализме, с размахом и изобретательностью Нового времени. Например, во время «республиканских свадеб» связывали вместе голышем священника и крестьянку, после чего топили. Наполеоновские походы стоили Франции потери двух миллионов человек. Причем знаменитое «бабы еще нарожают» принадлежит именно великому буржуазному воителю и реформатору. Как-то глядя на полегшие во время боя ряды французской пехоты, Бонапарт сказал: «всего одна парижская ночь». И улыбнулся наверное. Однако на одного солдата, погибшего в бою, приходилось десять умерших от болезней и недоедания.
...
Реформация и контрреформация бесповоротно изменили психологический тип среднего европейца. Носители созерцательного сознания были истреблены физически («ведьмы», бродяги и т. д.). Жадность из порицаемого душевного свойства сделалась мотором развития. Европа научилась развиваться за счет эксплуатации более примитивных социальных систем, находящихся на мировой периферии. Западная цивилизация широким шагом шагала по планете — шлёп и погибло 9/10 населения ацтекской Мексики, шлёп и нет 80 % населения инкского Перу, шлёп и нет индейцев Карибского моря, шлеп и нет коренных американцев Атлантического побережья. Но все ради мирового прогресса. Кто уцелеет, тот научится быть полезным.