November 10th, 2016

Александр Тюрин о боярском заговоре 1567-го года

Сыскное дело по заговору 1567 г. пропало таинственным образом, также как и многие другие документы относящиеся к эпохе Ивана Грозного. Не афишировалось оно и самим царем, потому что показывало зарубежным недругам внутриполитическую нестабильность России.
Обычно псевдорики начинают рассказ о заговоре 1567 с конца, с казней, ничего сообщая о предшествующих событиях, о заговоре — таков уж непринужденный стиль этих правдолюбцев.
Однако сведения о заговоре все же сохранились — у польского хрониста М. Вельского, ливонцев Кельха и Геннинга, в рассказах двух перебежчиков, немца Генриха Штадена и польского шляхтича немецкого происхождения Войтеха (Альберта) Шлихтинга.
[Читать далее]
Если отбросить цареборческую риторику, то Штаден выдает вполне ясную информацию о целях заговора:
«Великое горе сотворили они (опричники) по всей земле! И многие из них (опричников) были тайно убиты. У земских (бояр) лопнуло терпение! Они начали совещаться, чтобы избрать великим князем князя Володимира Андреевича, на дочери которого был женат герцог Магнус; а великого князя (Ивана Грозного) с его опричниками убить и извести. Договор был уже подписан».
Штаден рассказывает о первых лицах в земском заговоре:
«Первыми (боярами) и князьями в земщине были следующие: князь Володимир Андреевич, князь Иван Дмитриевич Бельский, Микита Романович, митрополит Филипп с его епископами — Казанским и Астраханским, Рязанским, Владимирским, Вологодским, Ростовским, (и) Суздальским, Тверским, Полоцким, Новгородским, Нижегородским, Псковским и в Лифляндии Дерптским».
Далее Штаден показывает, что и момент для свержения Ивана был выбран подходящий. 21 сентября 1567 г. царь вышел с войском для участия в большом хорошо подготовленном походе и находился уже неподалеку от литовских рубежей. А ведь большие походы на Запад случались далеко не каждый год.
«Великий князь (царь Иван) ушел с большим нарядом; он не знал ничего об этом сговоре и шел к литовской границе в Порхов. План его был таков: забрать Вильну в Литве, а если нет, так Ригу в Лифляндии…»
Таким образом, мы видим заговор в разгар войны, в период максимального напряжения сил, накануне важнейшего похода на Литву, который мог бы кардинально изменить ход войны. (Литовско-русское простонародье и часть мелкопоместной литовско-русской шляхты были фактически союзниками царя, а Иван Васильевич был всегда крайне удачлив в своих военных походах.)
В это же время, осенью 1567 г., польский король Сигизмунд II собрал в белорусском местечке Радошковичи большую армию. Польско-литовские войска готовятся вовсе не к защите Вильны или Риги, не к борьбе с наступающими царскими войсками. Король замер в предвкушении радостных известий из Москвы и готов немедленно поддержать бояр-заговорщиков. Польско-литовская армия в Радошковичах — это сила, которые должна закрепить успех заговора при помощи интервенции (так и хочется сказать но новоязе — «гуманитарной интервенции»).
Шлихтинг был информирован о сговоре польского короля с московскими боярами, но, как боец пропагандного фронта, скрыл правду. Единственная его задача была выставить царя Ивана в виде такого-сякого тирана, а бояр-заговорщиков, как невинных жертв такого-сякого тиранства. (Кстати, этот польский шляхтич, будучи военнопленным, жил в Москве совершенно вольно, опровергая басни об ужасных муках поляков и немцев, попавших в лапы московитов.)
Впрочем, на всякого мудреца довольно простоты. В своих кратких «Новостях», которые Шлихтинг составил сразу после бегства из Москвы, он напрямую называет Челяднина-Федорова злонамеренным заговорщиком. И даже в чисто-пропагандистских «Сказаниях», сочиненных позднее по указанию короля Сигизмунда II Августа, Шлихтинг проговаривается: «Если бы король не вернулся из Радошковиц и не прекратил войны, то с жизнью и властью тирана все было бы покончено, потому что все его подданные были в сильной степени преданы польскому королю». Если под «подданными» понимать бояр-заговорщиков из партии Челяднина и Старицкого, то мы видим, что интересы родовой аристократии окончательно разошлись с интересами других сословий государства (которые выразили свою позицию на состоявшемся в 1566 г. Земском соборе).
Историк Р. Скрынников, многие годы бывший главным разоблачителем «кровавой опричнины» в последнем варианте своей книги «Иван Грозный» вынужден был признать: «Будучи осведомлены об усилившихся трениях между опричниной и земщиной, литовцы попытались ускорить выступление недовольных и обратились с тайными воззваниями к главным руководителям земщины — Челяднину, Бельскому, Мстиславскому и Воротынскому. Ввиду того что Воротынский по милости царя сидел в тюрьме (он только что получил свободу), литовцы возлагали на него особые надежды. Удельный князь должен был возглавить вооруженный мятеж. Король обязался прислать ему в помощь войска и передать во владение все земли, которые будут отвоеваны у царя. Чтобы ускорить дело, король послал в Россию в качестве лазутчика старого „послужильца“ Воротынских Козлова, ранее бежавшего в Литву. Лазутчик пробрался в Полоцк, где находился Челяднин, и вручил ему письма… Планы вооруженного мятежа в земщине были разработаны в мельчайших деталях».
Король Сигизмунд II Август в своих посланиях не только обещал передать князьям и боярам земли, отвоеванные поляками у царя, но и договаривался с ними о выдаче Ивана Васильевич. «… Много знатных лиц, приблизительно 30 человек, с князем Иваном Петровичем (Челядниным) во главе, вместе со своими слугами и подвластными, письменно обязались, что передали бы великого князя вместе с его опричниками в руки вашего королевского высочества, если бы только ваше королевское высочество двинулись на страну», — пишет Шлихтинг в кратких «Новостях». Можно предположить, что благодарные бояре отдали бы в руки ляхов не только государя. В случае успеха, заговор привел бы к радикальному ослаблению России в ее противостоянии с Западом, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Карамзин, безусловно осведомленный о подноготной событий 1567, тем не менее в своем непринужденном стиле называет получение грамот от короля Сигизмунда «бесчестным подманом наших вельмож со стороны царя». Однако, даже Карамзин считает князя Владимира Старицкого «действительно виновным в попытке захвата власти в противносность закону».
Как пишет Штаден: «Князь Володимир Андреевич открыл великому князю заговор и все, что замышляли и готовили земские (бояре). Тогда великий князь распустил слух, что он вовсе не хотел итти в Литву или под Ригу, а что он ездил „прохладиться“ и осмотреть прародительскую вотчину. На ямских вернулся он обратно в Александрову слободу и приказал переписать земских бояр, которых он хотел убить и истребить при первой же казни…»
В любом государстве, и не только в XVI веке, раскрытие серьезного заговора, в который были вовлечены внешние силы, стало бы причиной скорой расправы над заговорщиками.
Штаден описывает разгром заговора так: «Затем великий князь отправился из Александровой слободы вместе со всеми опричниками. Все города, большие дороги и монастыри от Слободы до Лифляндии были заняты опричными заставами, как будто бы из-за чумы; так что один город или монастырь ничего не знал о другом».
«…Челяднин был вызван в Москву; (здесь) в Москве он был убит и брошен у речки Неглинной в навозную яму. А великий князь вместе со своими опричниками поехал и пожег по всей стране все вотчины, принадлежавшие упомянутому Ивану Петровичу…»
В этом описании мы видим быструю и умную ликвидацию угрозы. Вотчины Ивана Петровича — это не загородные дачки, а феодальные владения, находившиеся в Бежецком Верхе и других регионах страны, с многочисленными военными слугами и боевыми холопами. Согласно синодикам, проанализированным Скрынниковым, во время опричного рейда погибло 293 военных слуг и 50–60 дворян Челяднина-Федорова, крестьяне же не пострадали.
Душещипательная история, рассказанная Шлихтингом, гласила, что Челяднин-Федоров был казнен годом позже — собственноручно заколот царем.
Напомним, что Иван Петрович Челяднин-Федоров был не только одним из богатейших бояр, но и давним сторонником клана Шуйских. Именно его летописцы прямо называли организатором московских бунтов огненного лета 1547, в ходе которых были истреблены приверженцы Глинских и создана непосредственная угроза жизни царя. В 1562, на должности юрьевского воеводы, он саботировал указания царя. Ко времени заговора 1567 г. Челяднин-Федоров был воеводой в ключевом городе на присоединенной белорусской территории, в Полоцке.
Штаден пишет: «Митрополит Филипп не мог долее молчать в виду этого… И благодаря этим речам добрый митрополит попал в опалу и до самой смерти должен был сидеть в железных, очень тяжелых цепях…»
Такой уж ли «добрый» был метрополит Филипп, если Штаден говорит о его прямой связи с заговорщиками? Новгородский род Колычевых, кстати, поддерживал и мятеж Андрея Старицкого в 1537.
Рассказ Штадена опровергает байки Таубе и Крузе о том, что опричники, по приказу царя, задушили Филиппа Колычева. На самом деле Филипп был сведен с кафедры метрополита только в 1568 г. и находился в тверском Орочском монастыре. Участвовал ли Колычев в заговоре Челяднина-Старицкого сегодня, конечно, уже не определить. В любом случае, казнен он не был и в синодиках не упоминается.
Царь раскрыл заговор, но ему пришлось пожертвовать важнейшим военным походом. Усилия, потраченные на подготовку наступления на Литву, оказались напрасными. Также, как во время оршанского похода 1564 г., боярство нанесло удар в спину армии и государству.
Хотя московский заговор не увенчался успехом, король мог быть доволен. Русские не придут в Вильно. Из пограничной крепости Радошковиц Сигизмунд II вернулся в свой столичный дворец.
Для Владимира Старицкого участие во втором, после 1553, заговоре против царя будет означать смерть. Но не слишком ли долго князь Владимир испытывал терпение своего кузена? Как писал Грозный во втором послании Курбскому: «А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним? Что же ваши дяди и господины уморили отца его в тюрьме, а его с матерью в тюрьме держали? А я его и его мать освободил и держал их в чести и благоденствии; а он уже от всего этого отвык».
Вот уже 400 лет, начиная с Курбского и кончая Лунгиным, нам врут о событиях 1567. Умело, расчетливо и основательно.
Но факты, которые не удалось полностью скрыть и замазать, показывают, что суровые решения Ивана IV определялись государственной логикой, а не маньяческим желанием кого-то убить и покалечить. А то, насколько сурово царь реагировал на государственную измену, зависело от нравов эпохи. Иван Грозный боролся с заговорами, как любой волевой сильный монарх XVI века — разгромом и казнью заговорщиков.
Ожесточенная борьба боярства против Ивана Грозного делала шансы русского государства на победу в Ливонской войне всё более призрачными. Как писал историк 18 века Василий Татищев, «он Казань и Астрахань себе покорил… и есть ли бы ему некоторых беспутных вельмож бунты и измены не восприпятствовали, то бы, конечно, не трудно было завоеванную Ливонию и часть немалую Литвы удержать».



Ленин о Брестском мире

Из книги Александра Александровича Майсуряна "Другой Ленин".

Выступая на съезде партии, Ленин язвительно отвечал на... сетования: «Если ты не сумеешь приспособиться, не расположен идти ползком на брюхе, в грязи, тогда ты не революционер, а болтун, и не потому я предлагаю так идти, что это мне нравится, а потому, что другой дороги нет, потому что история сложилась не так приятно…»
Тем же товарищам, кто гордо уверял, что таким путем они не пойдут, Владимир Ильич спокойно и веско возражал: «Пойдете. Жизнь масс, история — сильнее, чем ваши уверения. Не пойдете, так вас история заставит». «Перехитрить историю нельзя». Он замечал о своих противниках: «Тупоглазие у них — им бы все по шоссейной дороге; а ведь идти-то приходится иной раз по болоту. А по болоту, если прямо, угодишь в трясину по самые уши. А то еще хуже. Надо по кочкам. А она иной раз вон где, в стороне. А им уж кажется, что с нее и дороги дальше не найти: придется назад идти. Вздор какой. Без компаса в себе, потому и кажется».


Запад и Россия

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Правда о Николае I. Оболганный император".

Чтобы объявить Россию агрессором и вторгнуться на ее территорию, просвещенному Западу надо так мало. Всего лишь нескольких слов из частной беседы, подвергнутых дополнительной редактуре. Фактически Россия для Запада есть некий предустановленный агрессор. Запад всегда «обороняется», если даже ведет наступательную войну за десять тысяч километров от своей территории. Великобритания решила «обороняться» от России не на скалах Дувра, даже не в Гибралтаре или Датских проливах, а на берегах Черного моря, на которых русские появились тогда, когда англичан вообще не существовало.
Уже в середине 19 в. западного обывателя ежедневно запугивали размерами России. Европейские счетоводы подсчитывали, на какое количество квадратных миль в среднем за год прирастало Российское государство. Получалось много, обыватель дрожал, боялся за свой уютный западноевропейский домик с геранью в горшках, которые может разбить русский татаромонгол, охочий до большого количества квадратных миль.
[Читать далее]
Ему бы, обывателю, почитать Менделеева: «В отношении к самой России нельзя упускать из виду, что ее громадная величина получилась исключительно благодаря стечению обстоятельств, окружавших сравнительно небольшой сознательный союз центральных русских людей. Завоевателей у нас не было ни одного, и завоевательных стремлений у нас не было и нет, да и быть по всему духу народному не может. Пришлось нам со всех-таки сторон только защищаться, а при защите нередко занимать места, из которых наши теснители сами вытеснялись. Нечего вспоминать тут половцев или татар, а достаточно указать на остзейцев, шведов, кавказцев, киргизов, крымцев и среднеазиатов. Огромные края Малороссии, Грузии и Сибири сами пристали к нам, поняв будущую силу России и невозможность держаться самостоятельно. Литва и Польша за свои многочисленные напоры на нашу страну поплатились покорением и разделом, потому что русский реализм выше и крепче ихних от латынщины навеянных начал.»
Данилевский также отвечал западному обывателю, считающему, что «Россия давит на нас своею массой, как нависшая туча, как какой-то грозный кошмар»: «Франция при Людовике XIV и Наполеоне, Испания при Карле V и Филиппе II, Австрия при Фердинанде II действительно тяготели над Европой, грозили уничтожить самостоятельное, свободное развитие различных ее национальностей, и большого труда стоило ей освободиться от такого давления. Но есть ли что-нибудь подобное в прошедшей истории России? Правда, не раз вмешивалась она в судьбы Европы, но каков был повод к этим вмешательствам? В 1799-м, в 1805-м, в 1807 гг. сражалась русская армия, с разным успехом, не за русские, а за европейские интересы. Из-за этих же интересов, для нее, собственно, чуждых, навлекла она на себя грозу двенадцатого года; когда же смела с лица земли полумиллионную армию и этим одним, казалось бы, уже довольно послужила свободе Европы, она не остановилась на этом, а, вопреки своим выгодам, — таково было в 1813 году мнение Кутузова и вообще всей так называемой русской партии, — два года боролась за Германию и Европу и, окончив борьбу низвержением Наполеона, точно так же спасла Францию от мщения Европы, как спасла Европу от угнетения Франции…».
Другой любимой темой западной пропаганды были русское «рабство», противостоящие западной «свободе». Еще в 16 в. Западом был создан информационный симулакр Московии, в котором её власти тиранствуют, потому что им нравится тиранствовать, а народ раболепствует, потому ему нравится быть в рабстве. Но когда этот симулакр создавался, сам Запад производил второе издание рабовладения и второе издание крепостного права, это он превращал людей в рабочий скот.
За «русскую тиранию» Запад с ловкостью старого плута выдавал централизацию в огромной стране просто необходимую. За «нецивилизованность» — материальную скудость и недоразвитие социальных институтов в условиях, когда концентрированные усилия государства направлялись на преодоление неблагоприятной географии, на отражение внешнего давления.
Это не Россия, а Запад вдыхал зажаренную плоть еретиков и ведьм, без суда и следствия уничтожал под корень иноверцев. Уже в относительно просвещенное время, посреди Европы селения вальденсов уничтожались вместе со всеми их обитателями, словно это были крысиные норы.
В середине 18 в. единственная страна Европы, где нет жестоких казней, где вообще нет смертной казни — это Россия.
Не в России, а в Британии у крестьян отнимают землю-кормилицу, превращая их в бесправных бродяг, по которым плачет виселица.
Не в России, а во Франции применяют беспощадный садистический террор против тех, кто мешает идти в светлое будущее.
Французскую революция первым делом бросаются подавлять не российские монарх, а «передовые» англичане, австрийцы и пруссаки.
Не в России, а в Англии десятилетние дети трудятся по 14 часов в день в шахтах.
В первой половине 19 в. Западная Европа стала получать огромные призы за ограбление колоний, по ней шагает промышленная революция и доступный кредит, а вслед за тем добивается политических прав третий класс, из остатков крестьянства выделяются богатые бауеры. Рука буржуазии не менее крепка, чем рука дворянства; любые возмущения обездоленных пролетариев, подавляются с такой же беспощадностью, как и крестьянские восстания в средние века. Это происходит в Европе, а не в России.
Когда-нибудь возникнет честная наука «социальная механика» (жаль, что уж жить в эту пору прекрасную уж не придется…). Эта наука сформулирует законы свободы для больших социальных систем. Она похоронит прежнее понимание свободы, как некоего неотъемлемого свойства западных людей, которым они могут якобы наделить всех остальных — если те будут послушными мальчиками. В этой новой науке свобода предстанет как способность социальной системы подерживать свое устойчивое развитие (гомеостаз) за счет внешней среды, в том числе и более слабых социумов.
Рабство-свобода — две стороны одной медали. За свободу одних платят своим рабством другие — начиная со знаменитой афинской демократии, где на одного свободного (гражданина, гоплита, философа и т. д) приходилось пара десятков рабов…
За британские свободы, которые изначально касались весьма небольшой прослойки джентльменов, платили ирландские крестьяне, английские пролетарии, африканцы, индейцы, индусы, австрало-аборигены и т. д. И платой была порой даже не рабство, не а гибель.
Да и нашей стране за эмансипацию дворянства было уплачено унижением низших слоев, причем именно в то время, когда на московитов снизошли блага западной цивилизации.
Однако обвинение № 1, которое Запад бросал России, в экспансионизме, по сути, опровергало обвинение №, в рабстве. Русский народ распространился на шестую часть земной суши, причем такими темпами, которые не снились и западным нациям. Фактически русские присоединили большую часть Азии к Европе. Никаким рабам это было б не по силам и не по духу. И никакой раб не будет до последней капли крови сражаться против иноземных завоевателей — ему всё равно, кто им владеет.
На протяжении этой книги я не раз цитировал книгу маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году». Хитроумному маркизу, представлявшему французских национал-либералов, удалось написать хлесткий антироссийский памфлет, в котором он удачно выдал социальное и техническое отставание континентальной России от колониальных морских держав за свидетельства вековечной русской «тирании». Впрочем свидетельствами «тирании» были для него и прекрасно организованная Нижегородская ярмарка, и четкая ямская служба, и растущая русская промышленность, и дружелюбие русских крестьян, и чувство собственного достоинства у мелких чиновников, и телесные наказания, которые он мог легко найти и в «просвещенной» Европе, и подавление польского бунта, хотя любая европейская держава расправилась бы с бунтовщиками со стократно большей жестокостью. И даже самобытное русское искусство. «Очевидно, что страна, где такого рода монументы называют местом молитв — не Европа; это Индия, Персия, Китай, и люди, идущие поклоняться Богу в этой банке варенья не христиане», — пишет информационный разбойник о храме Василия Блаженного.
По совокупности заслуг маркиз де Кюстин получает от русского поэта Тютчева совершенно справедливый титул «собака», что однако не помешало многократному переизданию собачьего опуса в нашей стране.
...
Данилевский замечает: «Русский в глазах их (европейцев) может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик».