December 8th, 2016

Бушков о Петре III. Часть I

При всём скептическом отношении ко многому из того, что делает Бушков, есть у него вполне достойные произведения, содержащие факты, подтверждаемые источниками, заслуживаемыми доверия. Одно из таких произведений - "Гвардейское столетие".

Когда заходит речь о Петре III, моментально сталкиваешься с удивительной вещью, какая встречается редко: в трогательном единомыслии сливаются те, кто обычно согласия достигнуть не способны ни в чем… Вот, скажем, числящийся среди либералов и демократов питерский историк Е. Анисимов и один из самых упрямых «национал-патриотов» москвич М. Лобанов поносят императора чуть ли не одинаковыми словами. «Недалекий», – рубит сплеча питерец. «Холуй Пруссии, враждебный всему русскому, – подхватывает москвич. – Слишком все очевидно».
Увы, недолгое царствование Петра III настолько оболгано и измазано черной краской, а его незаурядные реформы замолчаны либо приписаны другим, что чуть ли не двести лет наука вместо объективного подхода пробавляется главным образом сплетнями и анекдотами, а следом, задрав штаны, спешит и литература.
Причины ясны. Беспристрастные свидетели, те, кто находился рядом с Петром, либо предали его, переметнувшись к победителям, либо лет по тридцать просидели в своих имениях, не участвуя в столичной жизни. И вдобавок три главных создателя легенды о «дурачке» и «прусском холуе» были, надо признать, людьми в высшей степени незаурядными…
Это, во-первых, сама Екатерина II. Во-вторых, княгиня Екатерина Дашкова, филолог и писательница, директор Петербургской академии наук и президент основанной при ее прямом участии Российской академии (занимавшейся разработкой русского языка и литературы). И, в-третьих, Андрей Болотов – офицер, потом ученый и писатель, один из основоположников русской агрономической науки, автор классического труда «О разделении полей» и многотомных воспоминаний. Авторитет их в свое время был слишком велик. Настолько, что совершенно забытыми оказались другие мнения: мало кто помнит, что весьма положительную оценку Петру в бытность его и наследником, и императором дали столь видные деятели русской культуры, как В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов, Я. Я. Штелин. Гаврила Державин назвал ликвидацию Петром жуткой Тайной канцелярии «монументом милосердия». Карамзин в 1797 г. решительно заявлял: «Обманутая Европа все это время судила об этом государе со слов его смертельных врагов или их подлых сторонников…»
Побудительные мотивы тройки критиков предельно ясны. Екатерина, свергнувшая супруга, захватившая трон, на который не имела никаких прав, молчаливо одобрившая убийство Петра кучкой гвардейской сволочи, более всех остальных нуждалась в том, чтобы создать образ полного кретина и предателя русских национальных интересов, от коего она просто-таки была обязана спасти страну. Дашкова – ее сподвижница по перевороту. Болотов… с ним непросто. Далее убедимся.
[Убедиться далее]
Шитые белыми нитками места их творений видны невооруженным глазом. Типичнейший пример: до своего вступления на престол Екатерина выражалась о муже следующим образом: «Тогда я впервые увидела великого князя, который был действительно красив, любезен и хорошо воспитан. Про одиннадцатилетнего мальчика рассказывали прямо-таки чудеса». Много лет спустя, уже давно будучи императрицей российской, она кое-что добавляет: «Тут я услыхала, как собравшиеся родственники толковали между собою, что молодой герцог наклонен к пьянству». С великолепным пренебрежением к логике Екатерина в одном месте обвиняет Петра в «неспособности исполнять супружеский долг», а в другом – в связи с Елизаветой Воронцовой, на которой Петр, вот наглость, возмечтал жениться. Учитывая, что Екатерина к тому времени меняла любовников, как перчатки, стремление Петра развестись и вступить в новый брак не выглядит ни странным, ни глупым. Между прочим, такие намерения были еще и возвратом к старым русским обычаям, когда цари брали в жены не иностранных принцесс, а соотечественниц-дворянок.
Дашкова, поддерживая всемерно легенду о глупости Петра, сама же приводит опровергающее это высказывание, с которым к ней однажды обратился Петр: «Дочь моя, помните, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон».
Впоследствии именно так и случилось: использовав Дашкову, ее родственные связи со старой русской знатью и светские знакомства, Екатерина отбросила «наперсницу» как выжатый лимон.
Болотов, собравший немало анекдотов о «ничтожном монархе» и до конца дней своих отстаивавший версию о «всенародном возмущении императором», однажды допускает серьезнейший прокол: «Как вдруг получаем мы то важное и всех нас до крайности поразившее известие, что произошла у нас в Петербурге известная революция… Не могу и поныне забыть того, как много удивлялись все тогда такой великой и неожиданной перемене, как и была она всем поразительна…»
Прямо скажем, странные строки для человека, утверждавшего, что Петр «возбудил в народе ропот и неудовольствие», «сие народное неудовольствие было велико…» Но таких проколов у Болотова немало…
Ну что же, начнем по порядку, подробно рассмотрим главные обвинения против Петра – они же мифы.
Миф 1. «Петр: будучи наследником престола, не заботился о России, о государственных делах. Вместо этого он, будучи сущим младенцем по уму, пьянствовал со своими голштинцами, играл в солдатики и вешал крыс…»
В общем-то, тут есть своя сермяжная правда. Наследник и в самом деле, будучи вполне взрослым, играл в солдатики, однажды повесил крысу на игрушечной виселице, он, точно, пьянствовал с голштинскими офицерами (хотя, замечу в скобках, этим пирушкам было далеко до пиров Елизаветы и уж тем более – до непревзойденных никем по размаху и цинизму пьяных игрищ Петра Великого…)
Однако некоторая толика еврейской крови, текущая в жилах автора этих строк, побуждает по старой еврейской привычке ответить критиканам вопросом на вопрос:
– А чем еще было заниматься наследнику?
В самом деле, чем? Совершеннолетнего наследника престола Елизавета откровенно отстранила от каких бы то ни было государственных дел. Тут внесли свою лепту и сановники. Канцлер Бестужев, с самого начала ориентировавшийся не на Петра, а на Екатерину, как вспоминают современники, немало потрудился, внушая Елизавете мысль, что Петр, чего доброго, может, набравшись опыта, и захватить престол…
В этой связи возникает гипотеза: а не было ли «дело Батурина» опять-таки бестужевской провокацией?
И посему Бестужев «много способствовал его отстранению от участия в русских государственных делах и ограничил его деятельность управлением одной Голштинией».
Как видим, Петр бездельничал не по лености характера, а оттого, что его попросту отстранили от любых дел! А поскольку со скукой нужно как-то бороться, нет ничего удивительного и в пирушках с офицерами, и в игре в солдатики, и даже в казни крысы. Все это – от скуки… (Помнится, двадцать с лишним лет назад, когда наша геологическая партия оказалась на неделю без работы в отдаленной крохотной деревушке, и даже водку пить было скучно, ради развлечения несколько взрослых, психически здоровых мужиков хоронили старый ботинок – с траурным шествием, долгими речами над могилой, воздвижением монумента…)
Вот, кстати, о птичках – то есть о крысах. Историк Ключевский писал о Дашковой следующее: «Когда она разошлась с Екатериной и удалилась в частную жизнь, то стала нелюдимой и, поселившись в Москве, редко с кем виделась, еще реже с кем разговаривала и ничем не интересовалась. Чтобы заполнить свой досуг, она, президент Академии наук, приучила к себе несколько домашних крыс, которые составляли ее общество. Смерть детей ее трогала мало, но судьба крыс делала ее тревожной на целый день».
Но вернемся к Петру. В тех случаях, когда он все же пытался что-то делать, отношение к его попыткам было самое отрицательное. Историк Мыльников, автор объективной книги о Петре, приводит воспоминания тогдашнего генерал-прокурора Сената Шаховского, с явным осуждением вспоминавшего, как наследник отвлекал его от дел разными пустяками. Какими же? Оказывается, Петр посылал ему ходатайства «в пользу фабрикантам, откупщикам и по другим по большей части таким делам!» Другими словами – серьезно пытался заниматься экономикой, что встречало, увы, не поддержку, а отторжение…
А в единственном случае, когда Петру все же удалось заняться чем-то серьезным, он проявил себя вовсе не дурачком!
Весной 1756 г. Шуваловы, чтобы отвлечь на всякий случай наследника от военных забав с голштинским отрядом, пробили у Елизаветы его назначение на пост главнокомандующего Сухопутным шляхетским кадетским корпусом. Тем самым, что основал Миних. На этом посту Петр как раз был толковым руководителем, относившимся к своим обязанностям всерьез. Сохранилась масса бумаг: Петр «выбивает» финансирование, налаживает работу корпусной типографии, заботится о расширении общежития-казармы (в старой очень уж тесно), закупке амуниции, боеприпасов, оружия, мундирного сукна, лошадей, озабочен нормальным питанием кадетов, направляет в сенат требование создать своего рода «географическо-этнографическое описание России», «дабы воспитываемые в оном корпусе молодые люди не токмо иностранных земель географию, которой их действительно обучают, основательно знали, но и о состоянии отечества своего ясное имели понимание».
Петр также лично составляет другую бумагу в сенат – о подготовке «хороших национальных мастеров» (его собственная терминология!). Речь идет о том, что с момента основания корпуса в нем трудится множество квалифицированных мастеров-иностранцев: кузнецы, слесари, шорники, коновалы, сапожники, садовники. Однако передавать опыт русской молодежи им не вполне удается, поскольку учеников набирают из рекрутов, а среди них преобладают лица неграмотные «или грамотные, только весьма порочные, потому что ни один помещик грамотного доброго человека в рекруты не отдаст». Поэтому Петр предлагал «взять из гарнизонной школы от 13 до 15 лет 150 человек школьников», передать их Корпусу и учить всерьез, обучая не только вышеперечисленным ремеслам, но и грамоте, немецкому языку, арифметике, геометрии, рисованию. «Чрез оное и во всем государстве национальные хорошие ремесленные люди заведутся, а особливо чрез умножение знающих коновалов могут конские и рогатого скота частые падежи отвращены быть».
Перед нами, без всяких преувеличений, проект одновременно технического и сельскохозяйственного института! Или, по крайней мере, техникума. Ремесло, иностранный язык, прикладные дисциплины… Кстати, несколькими годами раньше Петр создал в Ораниенбауме школу для подготовки музыкантов и театральных артистов из детей «садовниковых и бобылских». Он и сам неплохо играл на скрипке.
Словом, в тех редких случаях, когда Петру удавалось заняться чем-то серьезным, он проявлял себя неплохо.
Миф 2. «Петр питал нездоровое поклонение перед Фридрихом и предал интересы России, заключив мир с Пруссией и отдав Фридриху завоеванную русскими Восточную Пруссию. Общественное мнение России было возмущено миром с Пруссией».
По-моему, из всех связанных с личностью Петра мифов этот – наиболее распространенный. В самом деле, даже Исабель де Мадариага, испанка из знатного рода, почетный профессор Лондонского университета и глава британской школы историков-славистов, не отстает от российских коллег: «Победоносных русских генералов, как гром среди ясного неба поразила весть…» (о мире с Пруссией. – А. Б.).
Ну, начнем с того, что никакого такого «общественного мнения» в России тогда не существовало, как и в других державах, где на троне сидели монархи. В те годы одна только Англия, даром что монархия, могла похвастаться тем, что можно назвать общественным мнением: независимые газеты, независимые депутаты парламента. Правда, при необходимости редакторов запросто, без церемоний ставили к позорному столбу, а депутатов отправляли за решетку, но это уже другая история.
Общественное мнение, ага! Нас хотят уверить, что где-нибудь на ярмарке в Вышнем Волочке торговавший солеными огурцами мужик обращался к соседу-горшечнику:
– Как вы в стратегическом плане оцениваете мирные инициативы императора касательно Пруссии, Сидор Карпыч?
А тот, стало быть, отвечал:
– Боюсь, Мефодий Силыч, решение непродуманное и в тактическом, и в стратегическом аспекте, и уж, безусловно, в корне противоречит военно-политическим интересам. Общественное мнение Нижних Мхов, где я был давеча, также фраппировано…
Ну-ну… Промежду прочим, когда война с пруссаками закончилась, в некоторых уголках необъятной Российской империи еще вообще не знали, что она и начиналась…
Но зато каков слог у Исабель де Мадариага! Вот вам образчик, без изъятий…
«Офицеры и солдаты нового поколения оказались достойными противниками прославленных прусских войск и их блистательного венценосного полководца и сумели выйти из испытания огнем с окрепшей верой в себя и с возросшим чувством национального достоинства».
Хорошо сказано, аж слеза продирает. А Петр, стало быть, заключив мир, по Исабель, «нанес тяжелый удар» столь воодушевленным офицерам и солдатам…
Что взять с холеной лондонской дамочки? Ей самой в жизни не приходилось месить грязь с полной выкладкой и подставлять брюхо под штык. Обычные красивые рассуждения кабинетного интеллигента, прекрасно знающего, что ему самому никогда не придется оказаться в шкуре рядового пехотинца середины XVIII столетия…
А кто, интересно, спрашивал солдат? Всегда, везде, во все времена солдат только радовался окончанию войны, тем более что в данном случае речь шла не об обороне отечества от вторгшегося супостата, а о войне, совершенно непонятной простому солдату, ненужной никому.
3ачем? Какого рожна делала русская армия в Пруссии, с которой у России даже не было общей границы? Кому нужна была эта война? «Испытание огнем»?
Канцлер Бестужев-Рюмин вроде бы знал ответ: «Коль более сила короля прусского умножается, тем более для нас опасности будет, и мы предвидеть не можем, что от такого сильного, легкомысленного и непостоянного соседа столь обширной империи приключиться может».
Вот вам государственный муж, проникнутый серьезной тревогой за судьбу родины, которой может в будущем угрожать нашествие со стороны воинственного соседа…
Можно и так подумать – если не знать, что именно канцлер Бестужев-Рюмин был с потрохами куплен Францией и Австрией, от которых получал не разовые взятки, а регулярный немаленький «пенсион»…
Ситуацию можно – и необходимо! – обрисовать иначе. Франция и Австрия воевали с Пруссией по своим практическим причинам. Англия непосредственно не участвовала в сражениях на континенте, но поддерживала союзников материально. Во-первых, чтобы обеспечить наибольшие права и привилегии своим торговым представителям в Европе, а во-вторых, чтобы отвести угрозу от Ганновера. Ганновер, если кто запамятовал – это наследственное владение английских королей, попавших на эту должность из ганноверских курфюрстов. Землица эта лежала в наиболее тогда развитой торгово-промышленной зоне Германии, имела огромное экономическое значение, была удобным плацдармом для военного проникновения в Европу. А посему еще за несколько лет до Семилетней войны Англия пыталась убедить Россию разместить на территории Ганновера русский корпус, содержание которого оплачивал бы Лондон, но Елизавета не согласилась.
Вот вам и расклад. Англия защищала свою торговлю и свой Ганновер. Франция стремилась свести к нулю прусское влияние на Рейне и в Вестфалии и сама в тех местах утвердиться. Австрия жаждала отобрать у Пруссии Силезию, потерянную во время прошлой, неудачной для себя войны. Пруссия, естественно, хотела всем им всыпать и перечисленные планы сорвать.
Во всей этой истории российские интересы не были затронуты ни с какого боку. У России попросту не было причин воевать с Пруссией, которая к России не проявляла ни малейших агрессивных поползновений. Вспомним, при Анне русские войска дрались в Польше не с пруссаками, а с французами – это к вопросу о теоретических построениях канцлера Бестужева. У России и Пруссии попросту не было «точек вражды». Наоборот, стратегические интересы России как раз и требовали дружить с Пруссией, потому что их коалиция могла бы противостоять любому союзу других европейских держав!
Но австрийцы и французы отвалили продажному Бестужеву немалую денежку, и он ради своих шкурных интересов форменным образом затолкал Россию в совершенно ненужную ей, чужую войну… Да, наши солдаты дрались геройски. Да, наши армии вошли в Берлин… но зачем?
Ответ один: ради приятно позвякивавших золотых кругляшков в сундуках канцлера Бестужева. Никакой другой причины, по которой бессмысленно пролито столько русской крови, в природе не существует. Россия вообще никогда не воевала с крупными германскими государствами, если не считать Чудского озера и долгой схватки Ивана Грозного с Ливонским орденом, но это совсем другая история…
И, вот кстати… Героизм героизмом, но и число штыков играло свою роль. В армии Апраксина было около ста тысяч солдат, из них примерно половина строевиков, а у Фридриха – двадцать четыре тысячи. Такие дела…
Между прочим, Екатерина, вступив на престол, тут же убедилась в… необходимости преобразовать войска, «расстроенные продолжительною войной». Какой? Да той же, Семилетней. А вот вам мнение, во-первых, противника Петра, во-вторых, человека, участвовавшего в Семилетней войне – нашего старого знакомого Андрея Болотова: «Народа погублено великое множество, а в числе онаго легло много и русских голов в землях чуждых и иноплеменных, и, к сожалению, без малейшей пользы для любезного отечества нашего».
Как-то плохо вяжется мнение участника войны с патетическими тирадами дамы по имени Исабель…
Так стоит ли винить Петра за то, что он постарался побыстрее остановить эту бессмысленную, совершенно не нужную России войну против государства, которое было нашим потенциальным союзником?
Идея заключения с Пруссией мира принадлежит к тому же вовсе не Петру! В последние месяцы царствования Елизавета наконец-то вышвырнула в отставку продажного Бестужева, поставила на его место Воронцова, и он с полного одобрения Елизаветы как раз и начал прощупывать почву для возможного заключения мира – причем его план предусматривал… возвращение Фридриху Восточной Пруссии! Вступивший на престол Петр лишь довел эти планы до логического конца. С одним немаловажным исключением: он вовсе не собирался отдавать Восточную Пруссию! В день его убийства русские войска так там и оставались, поскольку, согласно двум подписанным Петром и Фридрихом трактатам, Россия имела право вовсе остановить вывод своих войск в случае обострения международной обстановки. Сохранился указ Петра, предписывающий ввиду «продолжающихся в Европе беспокойств» не только не выводить войска, но и пополнить новыми запасами армейские склады в Восточной Пруссии, а также отправить к ее берегам кронштадтскую эскадру, чтобы прикрывать русские торговые суда. Как видим, не было ни «предательства национальных интересов», ни «возвращения Фридриху Восточной Пруссии». Австрийский посланник в Петербурге Ф. Мерси так и сообщал в Вену о действиях Петра: «Теперь он не может выпустить из рук королевство Пруссию».
Кто же все-таки вернул Фридриху эти земли?
Екатерина!
Будучи еще великим князем, Петр, по свидетельству Штелина, говорил свободно, «что императрицу обманывают в отношении к прусскому королю, что австрийцы нас подкупают, а французы обманывают. Мы со времени будем каяться, что вошли в союз с Австрией и Францией».
Время подтвердило, что наследник был абсолютно прав. В следующем столетии французские войска дважды вторгались на территорию России, а Австрия всегда вела враждебную России политику (взять хотя бы классический пример, когда во время Крымской войны пришлось держать на австрийской грани целую армию – очень уж агрессивно и непредсказуемо тогда вела себя Австрия…)
Одним из первых распоряжений Екатерины после свержения Петра стал приказ расквартированным в Восточной Пруссии русским войскам форсированным маршем возвращаться на родину. А два года спустя она подписала с Фридрихом новый союзный договор, ряд статей которого был без малейших изменений перенесен из того самого, «предательского» договора Петра! И упрекать за это Екатерину нет никакой нужды. Повторяю, России был необходим с Пруссией мир и союз, который позволял легко отразить попытки любой третьей державы установить в Европе свою гегемонию. Более ста лет после этого Пруссия оставалась для России другом и союзником, пока в нашей внешней политике не взяла верх прямо-таки шизофреническая «горчаковщина» – не объяснимая здравым рассудком германофобия в сочетании со столь же противоречащей здравому смыслу и государственным интересам франкофилией...
Да, о союзниках России в Семилетней войне. И Австрия, и Франция практически в те же самые месяцы пытались заключить с Фридрихом сепаратный мир… за спиной России! Так что не стоит, как это пытались делать, приписывать Петру «предательство союзников» – означенные союзники были те еще пройдохи…
...

Миф 3. «Петр хотел втравить Россию в войну с Данией из-за своего Шлезвиг-Гольштейнского герцогства, и это предприятие, не волновавшее никого, кроме него, было чуждо российским интересам».
Петр, остававшийся законным герцогом Шлезвиг-Гольштейна, и в самом деле хотел отвоевать захваченный датчанами Шлезвиг, вновь присоединив его к Гольштейну. Но было ли это предприятие чуждо российским интересам и внешней политике?
Как раз наоборот! Собираясь вернуть Шлезвиг, Петр, оказывается, не поддался очередному сумасбродству, а всего лишь старательно продолжал традиции русской внешней политики, имеющие полувековую историю!
С тех самых пор, как Петр I выдал дочь и племянницу за герцогов Курляндского и Голштинского, Курляндия и Голштиния считались «зоной интересов России», прямо-таки вассальными территориями, и Россия была постоянно озабочена их судьбой – как английские короли озабочены судьбой своего Ганновера. В завещании Екатерины I двенадцатый пункт гласит: «Его королевского высочества герцога голштинского дело шлезвицкого возвращения и дело Шведской Короны по взятым обязательствам имеет накрепко исполнено, и Российское государство так, как и великий князь, к тому обязаны быть».
Вот так-то… Просто у России за истекшие полвека не нашлось средств и возможностей к «шлезвицкому возвращению», а теперь они появились, и Петр III воспользовался ситуацией. Отвоевывать Шлезвиг предстояло не в одиночку, а совместно с прусским военным контингентом – таково было одно из условий мирного договора России и Пруссии. Предприятие было не утопическое, а вполне выполнимое – легко представить, что сделали бы с датчанами соединенные русско-прусские корпуса…
И возвращение Шлезвига Голштинии (то есть российским императорам) влекло за собой невероятно выгоднейшие стратегические перспективы!
Достаточно взглянуть на карту Ютландского полуострова, чтобы убедиться: держава, владеющая Шлезвиг-Гольштейном, автоматически получает два важнейших военно-экономическо-стратегических преимущества: во-первых, открывает своему флоту, как военному, так и торговому, свободный доступ в Северное море, в обход контролируемых Данией проливов-выходов из моря Балтийского, во-вторых, сама способна без особого труда «запереть» Балтийское море и сделать его своим внутренним озером!
Что блестяще доказано политикой Пруссии в отношении Шлезвига. Чтобы завладеть им впоследствии, Пруссия без колебаний развязала две войны с Данией. Первую, в 1848—1850 гг., она проиграла, но в 1864-м, взяв в союзники Австрию, вновь напала на Данию и не прекращала военных действий, пока не добилась передачи ей Шлезвига. Именно на территории Шлезвига, в Киле, была построена крупнейшая военно-морская база, принадлежавшая сначала Пруссии, потом – Германской империи, потом – Третьему рейху, а сейчас – ФРГ. Именно на территории Шлезвига пруссаками был прорыт Кильский канал, по которому могли проходить меж Балтийским и Северным морем торговые корабли, уже не платя датчанам ни гроша пошлины. И Дания лишилась огромных денег, а в Первую мировую германский флот запер российский в Балтийском море, базируясь в Киле.
А ведь на месте Пруссии могла оказаться Россия! Не перечесть всех преимуществ, проистекающих из обладания Шлезвигом – и европейская история в этом случае была бы иной…
Миф 4. «Петр намеревался уничтожить православную церковь».
Россказни о том, что Петр якобы намеревался «обрить православным священникам бороды», а там и вовсе уничтожить православную церковь – из разряда все тех же скверных анекдотов, выдаваемых за серьезные свидетельства о реальных событиях. Достоверности здесь столько же, сколько и в «мемуарах» фрейлины В. Н. Головиной, которыми сплошь и рядом пользуются как свидетельскими показаниями, хотя фрейлиной императорского двора Головина стала лишь в 1782 г., а на свет появилась… через четыре года после убийства Петра!
Эта байка (как мы увидим позже, запущенная в оборот екатерининскими орлами) основывалась на двух фактах: небрежении Петра к церковным службам (что для XVIII столетия было общераспространенной привычкой) и на намерениях Петра отобрать у церкви ее огромные земельные владения.
Что до второго, то Петр опять-таки продолжал прежние традиции русских самодержцев и пытался довести до логического конца процесс, начатый за сотни лет до него…
Еще Иван III (однажды преспокойно приказавший высечь на людях архимандрита Чудова монастыря) всерьез подумывал о секуляризации, то есть переводе в светское владение обширных монастырских и церковных земель. Кое-какие шаги к этому пытался предпринять и Иван Грозный на знаменитом Стоглавом соборе, но церковь в те времена представляла собой силу, перед которой пришлось отступить и Грозному. Он добился лишь того, что запретил церкви самовольную покупку вотчинных земель «без доклада царю». И Михаил Романов, и Алексей Михайлович всячески пытались ограничить возможности церкви в приобретении новых владений, порой прямо запрещая подданным жертвовать церквам и монастырям как земли, так и крестьян. Пытался «отписать на государство» церковные владения и Петр I, но и «дракону московскому» пришлось отступить. Даже крайне набожная Елизавета в 1757 г. разработала схожий проект, но опять-таки не рискнула претворить его в жизнь.
Объяснение лежит на поверхности: обладавшие особым статусом обширнейшие владения церкви попросту мешали нормальному развитию экономики, что прекрасно понимали и русские самодержцы… и иные церковные иерархи!
В самой православной церкви несколько сотен лет шла ожесточенная борьба иерархов с так называемыми «нестяжателями – начиная с ереси „стригольников“ (30-е годы XIV века). „Нестяжатели“ как раз и выступали против превращения церкви в „мире кого“ собственника-феодала – впрочем, началось это даже не со стригольников, а с выступлений известного проповедника XII века Кирилла Туровского и его последователей. На знаменитом соборе 1274 г. во Владимире предшественники „нестяжателей“ четко сформулировали свою точку зрения: „Невозможно и Богу работати, и мамоне“.
...

Словом, зачислять Петра III в гонители православной церкви нет оснований. Скорее наоборот – именно Петр был инициатором договора от 8 июня 1762 г., по которому Россия обязывалась защищать права и интересы православных подданных Жечи Посполитой. А русский посланник в Вене Голицын получил от Петра указание вручить резкую ноту венецианскому посланнику в Вене – «по причине претерпеваемых греческого вероисповедания народом великих от римского священства обид и притеснений». Из отчета Голицына – уже Екатерине – следует, что власти Венецианской республики вынуждены были принять соответствующие указы, ограждающие права своих православных подданных… После чего у славян Западной Европы и Балкан Петр приобрел огромную популярность. Дошло до того, что один из предводителей восстания чешских крестьян в Австрийской империи выдал себя за… русского принца! Знаменитый Степан Малый, балканский самозванец, благодаря тому, что выдавал себя за Петра III, стал правителем Черногории (а впоследствии появился даже… Лжестепан Малый!).
Ненависть православного духовенства Петр вызвал по двум причинам. Во-первых, он лишил столичных священников весьма жирного куска, запретив домовые церкви в усадьбах богатого дворянства и купечества (что сделали позже и другие русские императоры), а во-вторых, все же начал секуляризацию. У церкви изымались все имения и передавались в ведение государственной Коллегии экономии, назначались офицеры-управители. И, что особенно важно, бывшие монастырские крестьяне получали земли, которые они раньше обрабатывали для монастырей! Они освобождались от оброка в пользу церкви и облагались казенным оброком, как и государственные крестьяне. Чуть позже, когда власти попытаются «переиграть» эти реформы, крестьяне поднимут бунты!
И главное, Петр должностью отменил все до единого прежние репрессивные установления против староверов, объявил, что все, бежавшие по этой причине за границу, могут вернуться и свободно исповедовать в России «дониконианскую» веру. Особым указом он уравнял все религии в правах. Старообрядцы на него после этого буквально молились (вспомним, сколько их поддержало потом Пугачева-Лжепетра), а вот православные иерархи затаили злобу…
Исабель де Мадариага пишет, что «приходские священники, стоявшие ближе по положению к крестьянам и солдатам, были обижены указом о включении сыновей попов и дьяконов в рекрутский набор». А чуть позже сама же подробно излагает историю вопроса.
Дело в том, что поповских и дьяконовых сыновей набралось огромное количество. Согласно тогдашним правилам, профессия эта была наследственной, но количество «кандидатов» превышало, и значительно, число приходов, которые они могли бы занять. А потому за десятки лет до Петра государство решало эту проблему, периодически приписывая «лишних» сыновей духовенства (а то и самих духовных лиц!) в податные сословия. Анна Иоанновна попросту гребла их в рекруты. А при Елизавете эти «лишние», случалось, попадали и в крепостные…
Как поступала сменившая Петра Екатерина? Да столь же решительно! В 1769 г. она приказала «забрить» в армию четверть всех поповских сыновей и половину «сверхштатных» священников и дьяконов, получив девять тысяч рекрутов. В 1783 г. издала новый указ, по которому все «сверхштатные» служители церкви и «необученные недоросли старше 15 лет» обязаны были выбрать себе новые занятия. Под этот указ попало тридцать две тысячи человек, в большинстве своем вынужденные уйти в чиновники или городские мещане. И это была отнюдь не последняя чистка разросшегося сословия…
Екатерина, едва укрепившись на престоле, провела… полную секуляризацию церковных и монастырских земель, в масштабах, неизмеримо превосходивших все, что Петр успел сделать!



Алексей Щербаков о декабристах во глубине сибирских руд

Из книги Алексея Юрьевича Щербакова "Декабристы. Беспредел по-русски".

Каторжная история декабристов во многом «раскручена» благодаря женам некоторых из них – тем, кто последовал за мужьями в Сибирь. Сразу предупреждаю: отдельного рассказа об этом в книге не будет. Потому что это совсем другая история.
Создатели декабристского мифа следовали логике: уж если жены рванули за ними в Сибирь, значит, хорошие люди были. Но только в России тех времен женщины всех сословий этим же путем двигались очень даже часто. И следовали порой, заметим, без денег и на своих двоих. Ничего необычного в этом нет. Но, что самое главное, – сила женской любви абсолютно не зависит от моральных качеств объекта, на который она направлена. Ева Браун добровольно решила умереть вместе с Гитлером. Жена Геббельса – тоже. Могу вас уверить, что по крайней мере в последнем случае у пары самоубийц была настоящая большая любовь, которая тянет на мелодраматический сериал. И что с того?
А я расскажу, как декабристы «тяжко страдали» в заключении.
Сначала уточним: мало кто из декабристов полностью отбыл свой срок. В 1830 и 1832 годах Сенат еще два раза уменьшал сроки наказания. Так, Евгений Оболенский, который активно участвовал в восстании, ранил Милорадовича и вообще был одним их самых «крутых отморозков», был Высшей уголовной комиссией приговорен к смерти. В результате всех смягчений он отделался 13 годами. Потом вернулся, а в 1856 году он был восстановлен в дворянских правах.
[Читать далее]
Тут имеет смысл кое-что пояснить. Тогдашняя система наказаний сильно отличалась от нынешней. Сегодня человек, вышедший из тюрьмы, волен ехать, куда ему вздумается. Тогда это было не так. Бывший каторжанин, отбывший длительный срок, был ограничен в передвижении, в европейской части России он не мог селиться до конца жизни. Поэтому в европейских губерниях практически не существовало понятия «рецидивист». Тогдашние зэки шли лишь в одном направлении: в Сибирь. Назад пути не было. Всем, кроме декабристов. Но давайте по порядку.
Обычный путь в Сибирь был долгим и трудным. Люди, осужденные на каторгу, шли к месту заключения пешком, закованными в кандалы. Дорога в Сибирь занимала около полугода, и выдерживали ее далеко не все.
А ведь среди осужденных были не только уголовники. Тогда существовал закон, по которому помещик мог отправить крепостного в Сибирь, по сути дела, по своему капризу. Например, восемнадцатилетняя крестьянка Елизавета Александрова получила 25 лет каторги за то, что помещица заподозрила девушку в краже фунта сахара. Вы скажете: да ведь именно против таких гнусностей декабристы и боролись. Возможно. Я еще вернусь к тому, что могло бы произойти в случае их победы. Но пока заметим: почему-то так случилось, что жизнь декабристов на «зоне» сложилась очень даже неплохо.
Почти все декабристы не двигались к месту отсидки пешим порядком. Евгений Оболенский, к примеру, ехал на тройке. Маршрут в Сибирь к тому времени был уже достаточно четко разработан. Из Петербурга он начинался точно по теперешней трассе Е 95 (с заходом в Новгород). В районе Валдая арестованные поворачивали на Вологду. Потом через Ярославль они выходили на легендарный Владимирский тракт, «Владимирку». И по ней следовали в Сибирь.
Вот что вспоминает Оболенский: «Мы останавливались в гостиницах; Артамон Захарович (Муравьев. – А. Щ.) был общим казначеем и щедро платил за наше угощение…»
В то время в каждом крупном городе по дороге существовали пересыльные тюрьмы. Но декабристов везли с комфортом. Путь до Иркутска занял чуть больше месяца. По тем временам – очень быстро. Обычному законопослушному человеку, путешествующему «на почтовых» – а это был самый быстрый, хоть и муторный способ передвижения, – на такое путешествие понадобилось бы месяца три.
Здесь и дальше мы увидим некоторую двойственность отношения властей к заговорщикам. Формально они были «лишены прав состояния» (то есть перестали быть дворянами), а значит, утратили все привилегии. Но на деле их упорно продолжали выделять в отдельную касту, которой жилось куда лучше, чем представителям народа, за который декабристы якобы боролись. В этом смысле показательно отношение к ним сибирских представителей исполнительной власти, которые практически повсеместно создавали заговорщикам режим наибольшего благоприятствования. Происходило это отнюдь не из-за сочувствия к взглядам декабристов. В Сибири об этих взглядах если и знали, то только понаслышке. Дело было в другом – в кастовой солидарности. Да, государственные преступники, но все-таки свои. Тем более что события предыдущей эпохи приучили чиновников к осторожности. Сегодня люди преступники – а завтра их возвращают из Сибири и назначают на высокие должности.
Так дело и пошло. Оболенский и Якубович поначалу угодили на соляной завод; исследователям это давало повод расписывать их невыносимые страдания: «соляная» каторга считалась одной из самых страшных. Несколько лет на соляном заводе обеспечивали потерю здоровья, но только в случае, если наказание применяется всерьез.
«…Мы пользовались свободой, хотя и ограниченной полицейским надзором… С простым народом, населяющим завод, наши отношения ограничивались покупкою припасов и платою за простые услуги, нам оказываемые».
Но вот дошло дело и до работы. Декабристы встречаются с начальником каторги, пьют с ним кофе и ведут светскую беседу. «Отпуская нас, полковник объявил, что назначит нам работу только для формы, что мы можем быть спокойными и никакого притеснения опасаться не должны».
И вот настал рабочий день. Декабристов поставили на рубку дров, что на соляном заводе являлось «халявой». Да и там урядник дал понять, что на работе можно откровенно бить баклуши. Работать будут другие. Так что Оболенский с Якубовичем если вообще изредка махали топорами – то исключительно от скуки.
Впрочем, когда на дворе холодало, декабристы даже спускались под землю – там было теплее. Но рабочий день у них длился шесть часов (у обычных зэков – четырнадцать). Да и там они не особо напрягались. В отличие от обычных зэков, им не давали «уроков» (норм выработки). Хотели – работали, не хотели – нет.
Бытовые условия их тоже не особо удручали. Декабристы жили в отдельных комнатах, пищу им готовила охрана. К тому же вскоре прибыли жены некоторых арестантов – княгиня Трубецкая и графиня Волконская. То есть, как мы знаем, они перестали быть княгинями и графинями. Причиной того, что их лишили привилегий, называют то ли изощренную жестокость Николая, то ли его нежелание, чтобы жены декабристов ехали в Сибирь. Но на самом-то деле это являлось требованием закона. Тогда до женского равноправия было далеко. И жена, последовавшая за мужем в Сибирь, в какой-то степени разделяла его судьбу. Но и тут все было не так просто. Денег супруги декабристов привезли с собой много.
И тут начался уже полный абсурд. Складывается впечатление, что на «зонах», которые топтали декабристы, все было элементарно куплено. Потому что в скором времени наказание превратилось в откровенную фикцию.
«В 1828 году с декабристов сняли кандалы. В том же году Лепарский (начальник Читинского острога. – А. Щ.) разрешил выстроить во дворе два небольших домика: в одном поставили столярный, токарный и переплетный станки для желающих заниматься ремеслами, а в другом фортепьяно.
…Каторжная работа скоро стала чем-то вроде гимнастики для желающих. Летом засыпали они ров, носивший название «Чертовой могилы», суетились сторожа и прислуга дам, несли к месту работы складные стулья и шахматы. Караульный офицер и унтер-офицеры кричали: “Господа, пора на работу! Кто сегодня идет?” Если желающих (т. е. не сказавшихся больными) набиралось недостаточно, офицер умоляюще говорил: “Господа, да прибавьтесь же еще кто-нибудь! А то комендант заметит, что очень мало!”. Кто-нибудь из тех, кому надо было повидаться с товарищем, живущим в другом каземате, давал себя упросить: “Ну, пожалуй, я пойду”». (М. Цейтлин).
Оболенский в своих мемуарах рассказывает о прогулках по окрестностям, во время которых он отходил на десятки километров от своего «узилища». Охотился, изучал местную природу, общался, с кем хотел. Да и не только он один.
«Два брата Борисова, любители естественных наук, занимались как собиранием цветов, так и зоологическими изысканиями; они набрали множество букашек разных пород красоты необыкновенной, хранили и берегли их и впоследствии составили довольно большую коллекцию насекомых».
Вот что пишет видный исследователь истории российских тюрем профессор Гернет: «Работали понемногу на дороге и на огородах. Случалось, что дежурный офицер упрашивал выйти на работу, когда в группе было слишком мало людей. Завалишин так изображает возвращение с этих работ: «Возвращаясь, несли книги, цветы, ноты, лакомства от дам, а сзади казенные рабочие тащили кирки, носилки, лопаты… пели революционные песни!».
Таков был «скорбный труд».
«Жены постепенно выстроили себе дома на единственной улице, после их отъезда сохранившей в их память название «Дамской». Мужья сначала имели с ними свидания в тюрьме, но постепенно получили разрешение уходить домой к женам на целый день. Сначала ходили в сопровождении часового, который мирно дожидался их на кухне, где его угощала кухарка, а впоследствии они переехали в домики жен» (М. Цейтлин).
Прославленные Некрасовым Трубецкая и Волконская имели по двадцать пять человек прислуги каждая. И уж, понятное дело, не бедствовали. Вам не кажется, что все это больше похоже не на каторгу, а на турпоездку? Заметим, кстати, что в более демократических странах, таких как Англия, никаких поблажек аристократам не делали. Они отправлялись в Австралию на общих основаниях – и вели там куда менее увлекательную жизнь. Но так часто случается – люди, боровшиеся против системы, продолжают активно пользоваться как раз теми ее плодами, которые они так яростно критиковали. Автор «Конституции», в которой отменялись дворянские привилегии, спокойно ими пользовался, находясь на каторге.
Итак, реально отбывать наказание декабристы закончили значительно раньше, чем это было определено приговором – даже с учетом всех смягчений. Дальше все пошло примерно в том же ключе. Образованных людей в тогдашней Сибири катастрофически не хватало. Как только истекали их сроки, всем желающим открывалось большое поле деятельности. Многие достигали высоких должностей, особенно те, кто сумел легко отделаться и избежать лишения дворянства. Так, Александр Муравьев уже в 1828 году занял пост городничего (то есть мэра) Иркутска – не последнего сибирского города. Иван Якушкин – тот самый, который первым предлагал убить царя – в городе Ялуторовске основал частную школу, которую благополучно закончили 1600 учеников. Дмитрий Завалишин и Владимир Штейнгель занимались журналистикой. Конечно, нельзя сказать, что по отношению к декабристам не существовало никаких ограничений. Но особо тяжкими страданиями это назвать трудно.
Кое-кто из декабристов после отсидки снова пошел служить в армию. Начинать пришлось с рядовых, но бывшие заговорщики росли по службе на удивление быстро.
Впрочем, кое у кого биографии складывались более лихо, и чаще всего у представителей бедных и незнатных дворянских семейств. Вот, к примеру, подпрапорщик Московского полка Александр Луцкий, получивший двадцать лет за активное участие в декабрьском восстании: он помогал Щецину-Ростоцкому отбить знамя Московского полка. В отличие от лидеров, его отправили по этапу пешком. Он быстро сориентировался в обстановке и произвел популярную у тогдашних уголовников операцию: за 60 рублей поменялся именами с бродягой Агафоном Непомнящим и под его именем отправился на поселение. На этом попался, бежал с каторги, год болтался по Сибири. Снова попался… Он один из немногих, кто отбыл срок от звонка до звонка, и далеко не в таких комфортных условиях, как остальные.
Самый интересный пример – Михаил Лунин, пожалуй, наиболее решительный их всех участников заговора. Отсидев без особых проблем положенную «десятку», Лунин освободился и поселился в Иркутске в собственном доме. Но, видимо, ему стало скучно. Он собрал в Иркутске небольшой кружок из бывших декабристов и через них стал распространять самиздат. «Письма из Сибири» и «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1825 год» были произведениями откровенно вызывающими хотя бы потому, что в них он явно преувеличивал влияние декабристских идей и давал понять: «нас еще очень много». По сути дела, он делал попытку снова заварить кашу. Лунин нарывался и нарвался: в 1840 году он снова был арестован и направлен в Акатуй, где в 1845 году умер при непонятных обстоятельствах. По одной из версий, он был убит. Сомнительно, но, с другой стороны, возможно. Ну, достал…
История с декабристами завершилась в 1856 году, когда была объявлена окончательная амнистия. Все участники тайных обществ были восстановлены в прежних правах. Правда, княжеских титулов Оболенский и Трубецкой назад не получили. Но это в ту пору было уже не смертельно. По возвращении в цивилизованное общество декабристы вели себя по-разному. Допустим, Владимир Штейнгель (которому, кстати, баронский титул вернули) всю свою жизнь раскаивался в том, что черт угораздил его ввязаться в такое сомнительное дело. Во время его похорон (1862) в процессию затесались новые буревестники – в частности, будущий идеолог народничества Петр Лавров. Они попытались превратить траурное мероприятие в митинг, но сын бывшего декабриста, полковник Вячеслав Штейнгель, эти попытки решительно пресек («мой отец был бы против»), Иван Пущин прославился как автор мемуаров о Пушкине. Уже упоминавшийся в этой главе Александр Муравьев дослужился до генерал-майора и стал сенатором.
А вот Евгений Оболенский, наоборот, активно стал создавать миф о декабристах и с удовольствием исполнял роль свадебного генерала на новых радикальных тусовках. К нему присоединились такие люди, как «Хлестаков от декабристов», Завалишин, который, кроме того, чтобы болтать, кажется, вообще ничего не умел делать. Хотя и у этой двойки больше не имелось желания лезть в политическую нелегальщину.

Д. Лысков о России, которую мы потеряли. Часть VIII: крестьянские наказы

Из книги Дмитрия Юрьевича Лыскова "Краткий курс истории Русской революции".

Ценнейшим историческим источником, свидетельствующим о настроениях народа 1905-1907 годов является массив крестьянских наказов и приговоров, поступавших в органы власти и Думу после царского манифеста 18 февраля. Впервые населению страны было разрешено обращаться с петициями, жалобами и проектами по улучшению государственного строя (ранее, а также после 1907 года такого права не существовало, подача петиций считалась незаконной и была наказуема).
В этот краткий период «свободы» со всей России в Петербург поступили тысячи прошений, приговоров и наказов. Они составлялись на крестьянских сходах, текст их горячо обсуждался, каждый документ был снабжен подписями всех присутствовавших на сходе крестьян (безграмотные прикладывали к бумаге руки).
Наказы свидетельствуют: то, что мы привыкли относить к большевистской пропаганде, или явлениям более поздних годов, присутствовало в крестьянской среде уже в 1905 году. Это отрицание частной собственности и капитализма, неприятие войны, требование мира «по приговору народа», солидарность с рабочим движением, злость на священнослужителей и многое другое.
Основным вопросом крестьянских наказов был вопрос о земле. Малоземелье, все более обостряющееся на фоне роста населения, ставило сельских жителей на грань вымирания. Не хватало пахотной земли, не хватало лугов для покоса и выпаса скота, не было леса для рубки дров.
Отрезы земли, произведенные помещиками в 1861 году, касались, как правило, лучших земель, создавали «чересполосицу», при которой даже на крестьянской земле лес, пруд, заливной луг и т.д. отходили барину.
[Читать далее]
Крестьяне села Кокина и деревень Бабинки, Скрябино и Нижней Слободы Трубчевского уезда Орловской губернии пишут:
«В кругу же на 3 и 4 версты от нас есть до 8 землевладельцев… и в их пользовании земля, луга и леса самые излюбленные и в таком виде: или в одном участке, или встречается по середине нашего луга, поля, хороший участок - он не наш, а барский; или между нашим полем и лугом есть участок лесов – и опять они не наши; на середине нашего луга есть озеро – оно опять не наше; и вот срубивший в лесу, который находится в нашем поле или лугу, хворостину или ловивший в озере нашего луга рыбу, тянется в суд, и опять отнимаются последние крохи у нашего бедного брата» [Приговоры и наказы крестьян Центральной России. 1905-1907 гг. Сборник документов. Эдиториал УРСС, М: 1999 г., стр. 30].
«Ну, тут-то все наше безвыходное положение раскрывается, - пишут крестьяне, – вся наша беднота и выплывает на поверхность. В настоящее время если человеку голодному без хлеба неделю, то это ничего; а что бедное животное – хорошо, если есть солома свежая, а то снимается с крыш гнилая, и этим нужно кормить» [цит. ист., стр.31].
Жалобы на безземелье занимают в крестьянских наказах центральное место. Нет ни одного наказа, который бы обошел эту тему стороной. Крестьяне Костромской губернии пишут: «Мы с каждым годом все более и более беднеем и разоряемся. Причина этого – удел; сжал он нас так, что не житье нам стало, а одно мученье. Опутал он нас разными контрактами и сосет медленно из жил наших силы и кровь… Ни жерди, ни полена нельзя вырубить нам в удельном лесу, сейчас же акты, суды, штрафы, высылки и даже убийства. А нужда безвыходная заставляет что-нибудь делать – не мерзнуть же нам и детишкам нашим, малышам, от стужи зимней. Купить дров и лесу не каждый из нас может, а кто и может, так тот с трудом отделается от расчетных листков без суда, по одному контракту» [цит. ист. стр. 95].
При этом отрезы земли у крестьянских хозяйств продолжаются. Орловские крестьяне приводят такой случай:
«Например: землевладелец г. Халаев, проживающий на противоположной стороне дер. Бабинки, через живой исток, по неизвестной для нас причине, переходит с межой на нашу сторону и отчуждает весь исток по самые заборы избушек дер. Бабинки; …пригласили полицию для освидетельствования и возбудили судебное дело против г. Халаева, которое первоначально было решено в нашу пользу. Во время второго дела во втором суде г. Халаев, считая тоже своей собственностью, бесчеловечно стал нас теснить: забивает колодцы навозом, лил в колодцы керосин, забирал женщин с речки во время стирки белья и загонял скот; но как дело нами для ведения во втором суде передано было орловскому адвокату, то решение было уже не в нашу пользу, и по се время осталось неизвестным, законно или нет он нас окопал… Самое же главное во втором суде, мы сами не знаем, в чью пользу решилось, но как объявил нам наш адвокат, дело решено было как бы в его пользу, и мы для взноса издержек по суду были обобраны; были распроданы все наши хозяйственные принадлежности и скот по очень дешевой цене с аукциона, и мы через это впали в сильнейшую бедноту» [цит. ист., стр. 29].
О жизни крестьян Суздальского уезда Владимирской губернии свидетельствует следующий наказ:
«Как мы живем, так жить более нельзя. О нас относятся наши начальники, что мы живем хорошо, а ожидаем лучше, пьем чай, едим кашу и одеваемся в генотки, А мы до того плохо себя чувствуем, что страшно сказать, еще через 5 лет едва ли окажемся хорошими подданными. Тяжесть государственных непорядков так придавила нас, как лист к земле: всюду нужда, голод и холод. А в чем мы живем и что едим? Живем в гнилых, вонючих шалашах, питаемся свинным кормом и то не досыта, а одеваемся в лохмотья. В нашем распоряжении имеем мы только один надел земли, стоющий нам 10 руб. за десятину каждогодно, да и тот расстрелян в 40 и более местах. Доходом с него мы едва оправдываем подати и на церковь; отдаем все без остатка на жалованье господам и священникам. Кто-кто не пользуется нашими трудами, а подумать о нас никому нет дела, - умирай с голоду, никто не пожалеет: «лишь были бы желуди, я от них жирею». Неблагодарное правительство так доездило нас, как клячу, и стремятся до конца добить нас.
В нашей Владимирской губернии начальство столько беспорядков произвело, что и не перечесть. Например, теперь выбивают насильно с крестьян мирской сбор по 20 к. с души, не дал, самовар унесут и с аукциона продадут. Перед Пасхою у крестьянина нет копейки Богу подать, а потому по всему селу идут слезы, - ходит староста с понятыми и обирает самовары, а на другой день приезжает старшина и ослушников сажает под арест и привлекает к суду. В Суздальском уезде в 1-м участке, и селе Н. один крестьянин из самых хороших плательщиков вызывается повестками на волостной суд -го числа сего Апреля месяца за то, что не уплатил мирской сбор 80 коп. и не дал в продажу самовара.
Судьба нас карает и мы себя чувствуем в сильном изнеможении» [цит. ист., стр. 35].
Крестьяне жалуются на косвенные налоги, подати, выкупные платежи, дороговизну аренды, отработки у помещика. Пишут жители села Ратислова Юрьевского уезда Владимирской губернии:
«Первая и главная наша нужда - это малоземелье. Больно уж нам кажется несправедливым, что у нас, мужиков, искони веков земледельцев, которые только и живут землей, ее-то, матушки, именно и мало; так, напр., у нас в селе на душу приходится с небольшим две десятины, между тем как у наших двоих землевладельцев у каждого по сотням десятин. Да и та землишка, какая есть у нас, нарезана вперемежку с помещичьей ремнями и притом так, что худший ремень крестьянский, а получше - помещика. Не было бы так тяжело, если бы хотя арендовать можно было; но в аренду или совсем не сдают или не угодно ли платить по 15 р. за десятину; брать на таких условиях прямой убыток, да и цена нарочно назначена, чтобы мы и не просили об аренде. И приходится нам довольствоваться только своей землишкой. Но чтобы получить с нее более или менее сносный урожай, нужно ее удобрять, а чтобы удобрять - нужно держать побольше скотины, но и тут беда: нет у нас ни хорошего выпаса, ни даже... прогона, где бы прогонять скот.
…И живем-то мы, как в тисках: кругом обрыты канавами: - на задворках - канава, в селе около барской усадьбы - канава, даже и лес весь обрыт канавами. Всякий поймет, что жить при таких условиях очень нелегко...
Вторая наша беда - это подати. Подати, выкупные платежи и разные налоги чересчур нас обременяют. Иной раз не только все, что получишь от земли, идет в оброк, но приходится еще пополнять недохватку заработком на стороне; спрашивается, жить-то на что? Править хозяйство-то чем? И после этого нас же упрекают, что живем бедно и грязно! Несправедливость черезмерных налогов с крестьян увеличивается еще тем, что собранные с нас деньги, идут не на наши нужны, а куда-то в другое место, нам же уделяется самая ничтожная часть их. По справедливости же, по правде, нужно сделать так, чтобы налоги брались прямо с прибытка; кто богаче, у кого прибыток больше, тот и платит больше, а кто беден, тот или мало, или ничего не платит. …Тогда нам будет житься много легче — скорее можно будет поправить наши убогие хозяйства» [цит. ист., стр. 52].
Крестьяне Тамбовской губернии говорят о том же с цифрами в руках:
«Переложить часть налогов с бедного на богатый класс. Необходимо сложить выкупные платежи, потому что платежные средства крестьян и так свыше всякой меры обременены. Поясняем цифрами, В нашем обществе состоит всей пахотной земли 1 180 десятин, а 305 десятин под селом, оврагами, прудами и дорогами. Населения обоего пола 1 700 душ. Следовательно, во всех трех полях на каждого жителя приходится распаханной земли 0,7 десятины, а в каждом поле 0,23 десятины. Повинностей за этот надел в 1904 г. выплачено: выкупных платежей 2 770 р. 45 к., налога поземельного 84 р. 6 к., земского сбора 744 р. 98 к., волостного сбора 584 р. 96 к., сельских 1 200 руб., страховых платежей 503 р. 34 к., продовольственных ссуд до 1901 г. 15% оклада поземельных сборов, т.е. 539 р. 91 к., продовольственных ссуд по неурожаю - 1901-1902 гг. 413 р. 74 к., на образование общественного продовольственного капитала 447 р. 93 к., всего 7 289 р. 37 к. Кроме сего, недоимок от прежних лет выплачено 806 руб. и громадные расходы по отправлению натуральных повинностей… Но из всех поименованных платежей для нас не понятен платеж для образования запасного продовольственного капитала. Вообще ведь запас делают, когда есть избыток. У нас же для этого запаса распродают кур, и притом капитал для нас опять чужой: мы не знаем, что на него делается, потому что отчета в нем нам никто не дает» [цит. ист., стр. 40-41].
Поэтому не удивительны слова, встречающиеся во многих крестьянских обращениях: «Мы работаем изо дня в день круглый год, но наше благосостояние не только не увеличивается, но, напротив, с каждым годом все больше и больше падает… Мы из сил выбиваемся на работе, а прокормить себя и семью не можем. Для нас крепостное право уничтожено только на словах, на деле же гнет его мы чувствуем во всей его силе» (из прошения крестьян с. Дубовского Княгининского уезда Нижегородской губернии). «Нас стеснили наши помещики. Старая барщина вновь вернулась к нам… Государь, мы находимся в крепостничестве…» (из прошения крестьян д. Острова Лужского уезда Петербурской губернии Николаю II) [цит. ист., стр. 42, 44].
Какие требования выдвигали крестьяне?
Главное требование – земля. В многочисленных наказах читаем: «Ведь по божеским и человеческим законам земля должна принадлежать крестьянам, которые ее обрабатывают». «Отобрать все земли казенные, удельные монастырские, церковные и частновладельческие в пользу того, кто их обрабатывает, причем, каждому желающему обрабатывать землю должно быть предоставлено земли не более того, сколько он может (обрабатывать) своим личным трудом» [цит. ист., из приговора крестьян с. Упертовки Богородицкго уезда Тульской Губернии, стр. 76].
В самых лояльных наказах можно прочесть об ограничении частной собственности на землю: «Ввиду возможности захвата капиталистами земель мелких собственников необходимо установить особые нормы, выше которых приобретение земель считалось бы недозволенным» [цит. ист., стр. 49].
В целом же крестьяне придерживаются куда более радикальных взглядов: «Необходимо уничтожить частную собственность на землю и передать все земли в распоряжение всего народа», - читаем в приговоре деревни Фофанова Клинского уезда Московской губернии [цит. ист., стр. 76]. «Землей должен пользоваться тот, кто в состоянии сам ее обрабатывать без наемных рабочих», - приговор крестьян с. Успенского и других Успенской волости, Бирюченского уезда Воронежской губернии [ цит. ист., приговор крестьян с. Успенского и других Успенской волости, Бирюченского уезда Воронежской губернии, стр. 90]. «Земля, поступившая в надел, должна быть общегосударственной собственностью и владельцы не должны ее ни закладывать, ни продавать», - приговор с. Космодемьянска Пошехонского уезда Ярославской губернии [цит. ист., стр. 92].
Об этом же приговор крестьян с. Быкова Бронницкого уезда Московской губернии: «Выходя из того, что земля ничья, а Божья, и что переход ее совершился помимо желания первых владельцев ее крестьян-землепашцев в распоряжение уделов, кабинетов, монастырей, церквей и помещиков, признали необходимым устранить частное пользование на землю и передать ее с условием, что ею будут пользоваться без помощи батрацкого труда» [цит. ист., стр. 109].
Отношение крестьян к частному землевладению вполне объяснимо. В первую очередь оно объясняется позицией самих землевладельцев, отрезами лучшей земли, кабальными условиями аренды и т.д. Кроме того, в конце XIX – начале XX веков в деревню пришел владелец-капиталист. Особенностью русского капитализма в деревне было полное нежелание самостоятельно заниматься сельским хозяйством. Земли приобретались для того, чтобы сдавать их крестьянам в аренду, для того же практиковались и захваты земель, вроде приведенного выше. Арендные платежи были настолько велики (или заменялись отработками), а сама аренда настолько необходима, что «сельские рантье» получали на этом куда большую прибыль, чем могли бы получить от сбыта урожая. В реальности же они получали и урожай (используя отработки) и прибыль с аренды.
Отсюда требования крестьян ограничить покупку земли капиталистами, а лучше вовсе запретить частную собственность на землю, давать землю только тому, кто «в состоянии сам ее обрабатывать без наемных рабочих», то есть только крестьянину, а не капиталисту, не фермеру.
Неправы те, кто говорит, что русская деревня застряла в архаичных порядках, круговой поруке общины и только капиталистические отношения могли бы ее спасти (сегодня принято особенно хвалить аграрную реформу Столыпина). В архаичные порядки ее загнали, а капитализм она категорически не принимала. Недаром под жестким административным давлением аграрной реформы, начавшейся в 1906 году, вышли из общины всего 26 процентов от общего числа дворов (с 15 процентами площади общинных земель), из 3 миллионов человек, согласившихся на переселение в Сибирь, свыше 500 тысяч вернулось (к 1916 году). И в Сибири переселенные крестьяне вновь воссоздавали общину.
Следующее требование крестьян – образование: «Чтобы наши крестьянские дети вместе с господскими в городах в лицеях всем наукам бесплатно обучались», - сказано в приговоре крестьян Курской губернии.
«Желательно обязательное для всех обучение, расширение программ в начальных школах с восьмилетним прохождением ее курса и приспособление ее для перехода желающих в другие образовательные учебные заведения без экзамена, бесплатно и в обыкновенной крестьянской одежде. Большинству крестьян непосильно приобрести форменную одежду. Устройство специальных ремесленных, технических и прочих школ, библиотек» - петиция крестьян Тамбовской губернии [цит. ист., стр. 41].
«Мы страдаем от необразованности, - сказано в прошении крестьян Хотебцовской волости Рузского района Московской губернии [цит. ист., стр. 53]. - В земских школах мы едва выучиваемся грамоте, а в церковноприходских - и того меньше; для наших детей не доступны ни гимназии, ни сельскохозяйственные училища, не говоря про университеты… У нас нет образованных священников, а ведь священник должен служить руководителем народа, а теперешние священники по своей необразованности не удовлетворяют нас, да и высокие поборы за исполнение ими треб тяжелы для нас».
Основательный подход демонстрирует приговор крестьян деревни Ильиной Ковровского уезда Владимирской губернии [цит. ист., стр. 69-70]. Все проблемы государства видятся в нем через призму образования:
«Мы, нижеподписавшиеся крестьяне деревни Ильиной, Всегодической волости, Ковровского уезда, Владимирской губернии, быв сего числа на сходе, признали, что имеющаяся у нас школа грамоты не удовлетворяет назревшим потребностям и не дает нашим детям тех знаний, на которыя они имеют право, будучи детьми великой страны.
…даже и нам, мужикам, сдается, что мы живем, как будто, не так, как должны жить люди великой страны. Мы мужики, хотя смутно, но все таки сознаем, что земли в нашей стране много, так много, как нигде, но пахать народу нечего; лесов много, так много, как нигде, но зимой народу топить печи нечем и дети мерзнут в худо отопленных полуразвалившихся избах; хлеба много, так много, как нигде, а народ так худо питается, как нигде.
Что-то странное происходит в нашей русской земле.
Все эти соображения приводят к тому выводу, что вся бедность наша, все неустройство земли русской происходит от нашего невежества. Кто истинный виновник нашего невежества, - пусть того судит Бог. Признавая просвещение так же для нас необходимым, как воздух, мы сим постановили: …настоятельно ходатайствовать пред правительством об открытии у нас в деревне такого учебного заведения, воспитанники котораго по окончании курса могли бы смело вступить в мирное соревнование в торговле и ремеслах с прочими образованными народами. Название такому учебному заведению должно быть «народный университет»…
Чему будут учить наших детей, мы определять не беремся, но знаем одно, что нужно учить больше и лучше того, чем теперь. Немало найдется на Руси образованных, истинно любящих свою родину людей, которые и дадут нелицемерный совет, чему учить детей наших. Конечно, люди эти не земские начальники, которые за все свое многолетнее существование принесли такую пользу, качество которой пусть определит их собственная совесть и совесть тех, кто нам дал их.
Средств на постройку такого учебнаго заведения у нас нет, но мы даем дом, купленный нами за 950 руб., в котором помещается школа, готовы отвести десятину или даже две принадлежащей нам земли …сами соберем между собою, что можем; уповаем, что найдутся люди, готовые откликнуться на наш призыв. Недостающие средства, а также и содержание учебного заведения, так как учение должно быть бесплатно, просить принять на счет казны.
К вышеизложенному постановлению присоединяются крестьяне других селений, которые прилагают руки".
Следует 171 подписей крестьян и печать сельского старосты.
Крестьяне требуют самоуправления, свободы слова, высказывают недоверие чиновникам, требуют политической амнистии и обрушиваются на черносотенцев.
Чиновники для крестьян – враги, начиная от земских, и заканчивая российским правительством. В наказах можно встретить множество аргументов, доказывающих злой умысел административного аппарата против народа. Здесь и поборы, и несправедливые решения, и подложные доклады о счастливой деревенской жизни и многое другое. Приведем типичные примеры:
Из «Приговора-наказа» крестьян с. Казакова Арзамасского уезда Нижегородской губернии [цит. ист., стр. 87]:
«Мы знаем, что Царь хочет нам добра, да где же ему одному за всем доглядеть, а чиновники-то его обманывают и не говорят правды… 17-го октября Государь Батюшка дал самую великую милость: назвал нас свободными гражданами, дозволил нам собираться где угодно и дал свободу совести. И вот стали добрые люди праздновать день великой милости, стали сбираться по городам великой России а стражники, урядники, становые, исправники и все чиновники, коим не по мысли такая милость, а также духовные отцы и черносотенцы, хулиганы, нанятые толстосумами купцами начали подстрекать темный люд бить тех, кто нам желает добра, кто за нас сидел в тюрьмах, шел на каторгу и на виселицу. И пошла по всем городам резня».
Нужно отметить отношение крестьян к черносотенцам. Отчего-то сегодня принято обелять это движение, представить его «не таким уж страшным», патриотическим, монархическим, истинно народным. Между тем во всех наказах, в которых упоминаются черные сотни, не встретишь о них хорошего слова. Приведенный выше наказ, как ясно из его текста, составляли крестьяне, еще не разочаровавшиеся в царе-батюшке, монархически настроенные, но и для них черносотенцы – это «хулиганы, нанятые толстосумами купцами» и подстрекаемые духовными отцами. И в других наказах читаем: «во избежание насилия со стороны полиции, черной сотни и казаков, поручить охрану порядка самому народу» [цит. ист., стр. 84].
Крестьяне уездов Курской губернии в своем приговоре [цит. ист., стр. 78] пишут: «Необходимо немедленно прекратить преступную деятельность врагов новой свободной России, поднявших черные сотни на грабеж и убийства с целью воспрепятствовать борьбе народа за его свободу. С этой целью мы требуем немедленного смещения и предания суду всех чинов полиции, принимавших участие в командовании черными сотнями».
Напротив, отношение крестьян к революционерам сугубо положительное: «кто за нас сидел в тюрьмах, шел на каторгу и на виселицу». Все сельские сходы обязательно включают в свои приговоры требование амнистии для политзаключенных. «Необходимо немедленно освободить из тюрем, казематов, и вернуть из ссылки всех без исключения политических, наших славных защитников и печальников», - сказано в приговоре.
«Сверх вышеизложенного, - продолжают крестьяне, - мы требуем освобождения всех наших братьев-крестьян, пострадавших за крестьянские беспорядки. Не преступная воля, а нужда и голод заставляла их идти на разбой. Не их нужно ссылать в Сибирь, а тех, кто довел землю русскую до такого разорения».
Им вторят крестьяне Тверской губернии: «В заключение выражаем от всей Прямухинской волости горячую благодарность всем без исключения борцам за свободу и пострадавшим в особенности. Наряду с этим шлем проклятия всем предводителям черных сотен, и Слепцову, и Трепову, в особенности» [цит. ист., стр. 80].
Вернемся, однако, к чиновникам. В цитированном выше приговоре жителей Курской губернии говорится: «Как крестьяне, требуем скорейшего избавления нас от кабалы земских начальников и стражников, которые, кроме вреда, ничего не приносили русскому народу».
В приговоре Тонкинского волостного схода Варнавинского уезда Костромской губернии [цит. ист., стр. 95-96] читаем:
«Защитников у нас нет. Земские начальники - не защитники наши. Они поставлены к нам главным образом лишь для того, чтобы судить нас в пользу удела да получать от него за то награды. Волостное правление служит не нам, а мы принуждены служить ему; когда мы вздумали заявить о нужде нашей земской управе, о том, что кругом нас лишь надувают да обирают, что на обсеменение нам дали почти наполовину семян невсхожих, что нам грозит и на будущий год неурожай, что становые да урядники за подати и штрафы готовы последний кусок хлеба у полуголодных ребятишек наших изо рта вырвать, - так что с нами хотят сделать земский начальник с волостным правлением? Он приказал арестовать нашего уполномоченного, собирать подати, он обещал засадить в холодную всех, подписавших эту бумагу! А писарь с прочими сочинил ложный приговор о хороших озимях и устроил так, что некоторые из нас подписались под ним. Это что значит? Это значит, что у нас, у холодных, у голодных, у темных вырывают кусок хлеба и в то же время не дают никакой возможности никому голоса своего подать. Это значит, что нас сознательно толкают в могилу от голодной смерти, а мы слова не могли сказать против этого!
Нет, будет, натерпелись мы всяких притеснений и суделок над нами! Еще в прошлом году мы постановили - сократить жалованье своим дармоедам: писарю и всей канцелярии правленской. Но что сделали с нашими постановлениями? Плюнули и ногами попрали его; земский начальник, по словам казначея, выдумал обморочить нас, что Губернское присутствие приказало выдавать захребетникам нашим прежнее жалованье. Никто не имеет права, а тем более Губернское присутствие, распоряжаться и отменять наши постановления - постановления волостного схода».
Нужно заметить, что в большинстве приговоров и наказов крестьяне солидаризируются с требованиями городских рабочих. «Рабочие всяких наименований, - сказано в петиции из Владимирской губернии [цит. ист., стр. 38], - плоть от плоти нашей, и нет у нас ни одной семьи, которая не имела бы у себя одного или нескольких рабочих».
В приговорах и наказах крестьян немало внимания уделено взаимоотношениям с церковью. Они совсем не похожи на укрепившееся в общественном мнении представление о богобоязненном народе, который следует идее «вера православная, власть самодержавная». Священники представлены в приговорах не в лучшем свете, они мало отличаются для крестьян от помещиков, капиталистов и чиновников. Рефреном в наказах звучит мысль «Нужно нам, чтобы священники наши были на жаловании от казны, тогда не будет нам от них притеснения и обиды».
Проблема заключалась в том, священнослужители кормились (в прямом и переносном смысле слова) со своего прихода. Отсюда многочисленные жалобы на непомерность податей на церковь и дороговизну треб.
В приговоре крестьян Нижегородской губернии [цит. ист., стр. 87] мнение выражено резко, но собирательно. В той или иной форме оно представлено в значительном числе документов (некоторые из них цитированы выше):
«Священники только и живут поборами, берут с нас яйцами, шерстью, коноплями, и норовят, как бы почаще с молебнами походить за деньгами, умер - деньги, берет не сколько дашь, а сколько ему вздумается. А случится год голодный, он не станет ждать до хорошего года, а подавай ему последнее, а у самого 33 десятины земли, и грех бы было - хлебом-то брать, строй ему дом за свой же счет на последние крохи, не построишь и служить не станет. Выходит, что все эти люди живут на наш счет и на нашей шее, а нам от них толку никакого».
В разговорах о безбожной власти большевиков как-то забываются корни этой проблемы, забывается, что священнику в голодный год «грех бы было - хлебом-то брать», а брали. Сегодня многие удивляются – откуда в стране Советов взялось столько желающих рушить храмы, что сделали большевики с богобоязненной Россией? Это неверная постановка вопроса. С богобоязненной Россией так обошлись вовсе не большевики.
Отношение к войне – это отдельный вопрос в крестьянских приговорах и наказах. Официальная дореволюционная история представляла события 1905-1907 годов так: «Крамола вновь внесла смуту в русскую жизнь и причинила не мало вреда государству… И неблагоприятному для нас течению войны с Японией способствовала также предательская деятельность этих врагов родины: в то время, как наша доблестная армия в далекой Манчжурии проливала свою кровь, крамольники устраивали забастовки на тех заводах и фабриках, которые снабжали армию военными припасами, и затрудняли отправку на войну подкреплений и военных грузов. По окончании войны, смута усилилась и стала прорываться в разных местах открытыми бунтами, бессмысленным разорением усадеб и хозяйств землевладельцев. При этом крамольниками совершались возмутительные злодеяния и безчинства» [Россия под скипетром Романовых. Очерки из русской истории за время с 1613 по 1613 год». - С-Петербург: Государственная типография, 1912. С. 312 – 313. wит. по http://www.prosv-ipk.ru/Enc.ashx?item=8036 ].
И сегодня многие авторы с удовольствием цитируют этот официоз, направляя патриотический гнев на «кучку революционеров», устроивших смуту, желавших поражения России в то время, как русские солдаты проливали в Маньчжурии свою кровь. Реальность куда сложнее, квасным патриотизмом тут не отделаться, да и не было у крестьян – основного населения России – никакого патриотизма. Гораздо позже это понял Деникинн, записав в своих "Очерках русской смуты": "Увы, затуманенные громом и треском привычных патриотических фраз, расточаемых без конца по всему лицу земли русской, мы проглядели внутренний органический недостаток русского народа: недостаток патриотизма" [Деникин А.И. Очерки русской смуты. - Париж, 1921. Том I. Крушение власти и армии. (Февраль-сентябрь 1917), цит. по эл. версии].
Для народа это была чужая, непонятная война, принесшая им новые горести и беды.
В приговоре крестьян с. Гариали Суджанского уезда Курской губернии [Приговоры и наказы крестьян Центральной России. 1905-1907 гг. Сборник документов. Эдиториал УРСС, М: 1999 г., стр. 67] читаем: «Тем только и дышим, что у соседей-помещиков землю в аренду снимаем. Хоть и дорого платим и трудно нам приходилось далеко от села работать, но с грехом пополам перебивались. А теперь и аренды не стало, а будет ли - не знаем. Поддерживали нас заработки, а теперь из-за войны и заработки пропали и дороже все стало, да и податей прибавилось».
«Выписали мы газету (у нас есть грамотные), - говорится в «приговоре-наказе» крестьян с. Казакова Арзамасского уезда Нижегородской губернии [цит. ист., стр. 87] - стали читать про войну, что там делается и что за люди японцы. Оказалось, что они хоть народ и маленький, а так нас поколотили, что долго-долго не забыть такого урока… И за все это придется платить нам крестьянину и рабочему люду, в виде разных налогов… Сколько легло наших солдат храбрецов в этой далекой Маньчжурии, сколько изувеченных вернутся домой? А сколько их томится в плену? Все это ляжет на крестьянскую шею».
В Прошении крестьян Хотебцовской волости Рузского уезда Московской губернии [цит. ист., стр. 54] называют и виновников войны и поражения: «Те же чиновники втянули нас в губительную войну с Японией, от которой для нас нет выгод, а одно только унижение. Много миллионов народных денег истрачено на войско и флот, а оказалось, что корабли наши и оружие хуже японских и солдаты безграмотны, оттого и не можем победить японцев».
В приговоре крестьян д. Вешки Новоторжского уезда Тверской губернии [цит. ист., стр. 69]
сказано: «Злополучная, губительная и разорительная война должна стать вопросом народным, для чего необходимо немедля собрать представителей от народа и сообщить таковым все сведения, касающиеся войны, тогда будет видно, продолжать ее или кончить путем мира».
О том же говорит приговор Прямухинского волостного схода [цит. ист., стр. 62]: «Настоящая гибельная для народа война начата по вине и желанию правящих чиновников без нашего согласия, и мы, крестьяне, не можем равнодушно переносить, как сотни тысяч наших братьев и миллиарды трудовых народных денег гибнут бесцельно и бесполезно на войне, и потому требуем немедленно созвать народных представителей, избранных на основании всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, которым, представителям, предоставить право разрешения всех означенных нужд и заключения мира с врагом».
Не чувствовали крестьяне войну своей, не видели в ней смысла, четко разделяли себя и правящую верхушку – «гибельная для народа война начата по вине и желанию правящих чиновников». Да, крестьяне предлагали свою помощь в решении вопроса войны и мира – но не в качестве бессловесного скота и пушечного мяса, а в качестве народных представителей во власти и на переговорах.
Можно сколь угодно долго рассуждать об утопичности таких предложений, об абсурдности участия безграмотных крестьян в вопросах международной политики, но лучше подумать о тех причинах, по которым крестьяне к началу XX века считали чужой не только войну, но и страну царских чиновников. Почему разделяли Россию на свою и властную, включая в нее чиновников, полицию, казаков и т.д. О том, куда делся патриотизм, о котором писал официоз, и к которому до сих пор близоруко апеллируют современные сторонники «России, которую мы потеряли». Это очень важная тема для размышлений, тем более, что те же самые факторы сыграют значимую роль 9 лет спустя, с началом Первой мировой войны.