December 9th, 2016

Бушков о Петре III. Часть II

Из книги Александра Александровича Бушкова "Гвардейское столетие".

Сплетни и анекдоты
Ими прямо-таки пестрит любая почти книга о Петре III – даже самая серьезная. Чего только ни плели, как ни изощрялись в поношениях!
Вот несколько характерных образчиков. «Он был не глуп, а безумен, пристрастие же к выпивке еще более расстраивало тот скромный разум, которым он был наделен».
Кто же это столь уничижительно отзывается о Петре? А это Станислав Август Понятовский, самый никчемный и бездарный, последний польский король, любовник Екатерины, возведенный на престол при помощи русских штыков, презираемый всеми в Польше, битый по морде шляхтой, допустивший три раздела Польши и кончивший свои дни приживальщиком при русском дворе… Фигура!
Вот еще одно свидетельство – о пресмыкательстве перед Фридрихом. «Видели, как он стал на колени перед портретом великого Фридриха, словно перед иконой, и, простирая руки к портрету, воскликнул:
– Вместе с тобой, мой господин, мы завоюем весь мир!»
Угодно узнать, кто этот свидетель? А это Александр Дюма. Тот самый романист. Появившийся на свет через сорок лет после смерти Петра…
О подобном «падении на колени» пишет и Болотов, но все же честно признается: «Самому мне происшествия сего не доводилось видеть, хотя говорили все о том». И никто не видел, но болтали все…
Есть «достоверная история» о том, что Петр страдал фимозом, то есть сращением крайней плоти, не позволявшим ему совершать нормальные сексуальные контакты. И Салтыков якобы, напоив нерешительного великого князя вмертвую, позвал доктора, который эту неприятность устранил в один чик…
Единственный источник – тот же Дюма! А уж потом, столетие спустя, эту басню подхватил Анри Труайя, выпустивший массу лубочных «биографий» российских самодержцев, основанных главным образом на таких вот «свидетельствах».
[Читать далее]
О монетах, выпущенных по личному эскизу Петра: «Чтобы не походить на французского короля, он велел изобразить себя в солдатской фуражке; это было исполнено так забавно, что новые монеты принимали не только с радостью, но и с веселым смехом».
Это – снова Дюма! Во-первых, фуражки появились в армии только при Николае I. Во-вторых, спросите толкового нумизмата, и он вам в два счета объяснит: не существует ни одной русской монеты, где самодержец был бы изображен в головном уборе – ни Петр, ни кто бы то ни было. Разве что на юбилейном рубле к трехсотлетию дома Романовых Михаил Романов отчеканен в шапке Мономаха…
Писатель XIX столетия М. Пыляев: «Петр III первый стал награждать женщин орденами; он дал орден св. Екатерины Елизавете Романовне Воронцовой».
Грамотей… Орден св. Екатерины (первоначально именовавшийся орденом Освобождения) учредил Петр I в 1711 г. и тут же наградил им супругу. Название «орден св. Екатерины» официально узаконено Павлом в 1797 г.!
Вот пример формирования классического мифа. Как-то арап Нарцисс, слуга Петра, известный буян, подрался с профосом – личностью в те времена крайне презираемой (профос чистил сортиры в гарнизоне, сек провинившихся и выполнял другие, столь же малопочтенные функции). Петр решил, что с точки зрения правил чести его слуга опозорен стычкой со столь маргинальным субъектом и, чтобы «смыть позор», велел покрыть арапа воинским штандартом.
Дашкова в своих записках уверяет, что эта церемония производилась перед выстроенным в полном составе Измайловским полком, и это шутовство возмутило всех поголовно гвардейцев. А вот как рассказывала ту же историю Пушкину графиня Загряжская, тоже современница событий, дочь гетмана Разумовского: «Государь однажды объявил, что будет в нашем доме церемония, в сенях. У него был арап Нарцисс; этот арап Нарцисс подрался на улице с палачом, и государь хотел снять с него бесчестие. Привели арапа к нам в сени, принесли знамена и прикрыли его ими. Тем дело и кончилось».
Есть разница?
Многие мемуаристы с отвращением упоминают, что Петр-де частенько носил прусский орден Черного Орла и мундир полковника прусской службы. Но и Фридрих Великий был… полковником русского Второго Московского пехотного полка! Общепринятая практика, сохранявшаяся и в XX веке – венценосцы награждали друг друга высшими орденами и носили мундиры соседей. Сохранились примечательные снимки: Николай II с английским королем Эдуардом: Николай – в английском мундире, британец – в российском. Николай с кайзером Вильгельмом – та же ситуация. К Первой мировой войне в русской армии были полки, имевшие высочайшими шефами германского кайзера и австро-венгерского императора – а в данных державах существовала та же система… Андрей Болотов, в своих «Записках» самым причудливым образом сочетавший собственные наблюдения, верные суждения и чужие сплетни, торжественно уличал в свое время Петра III в причастности к мировому масонству и уверял, что доказательства видел сам: «Будучи еще в Кенигсберге и зашед однажды пред отъездом своим в дом к тамошнему лучшему переплетчику, застал я нечаянно тут целую шайку тамошних масонов и видел собственными глазами поздравительное к нему (т. е. к Петру. – А. Б) письмо, писанное тогда ими именем всей тогдашней масонской ложи…»
Ну что тут скажешь? Насколько я помню, борцы с масонской заразой уже плешь проели, рассказывая, какие строгие масоны конспираторы, как берегут они свои тайны и само членство в ложе, как истребляют смертию любого, кто дерзнет разгласить их секреты – и Моцарта, мол, отравили, и Пушкина извели…
И вдруг посторонний, да еще случайный иностранец, без особого труда проникает в масонское логово, мало того, преспокойно знакомится с масонским посланием, подписанным всей ложей…
Либо Болотов, как бы поделикатнее выразиться, дал волю буйной фантазии, либо масоны те были вовсе не страшными, коли выпустили его живьем из логова после знакомства с их секретами – а были они, надо полагать, чем-то вроде кружка филателистов или партии любителей пива… Хотя молва гласит…
Ох уж эта молва! Вот Болотов вслед за рассказом о шайке масонов, возглавляемой аж переплетчиком, уверяет, что Петр тайно переписывался во время Семилетней войны с Фридрихом, через посредство генерала Корфа и его любовницу графиню Кейзерлинг выдавая планы русского командования – и добавляет: «О том нам всем по слухам было довольно известно…» Между прочим, Болотов служил в свое время под началом Корфа, относившегося к нему неплохо. Не стоило бы вот так обвинять своего начальника, генерала в государственной измене на основании одних лишь слухов…
Дела
Историк Семевский, слухами и сплетнями не пользовавшийся, оставил гораздо более объективное описание реальных государственных дел Петра.
«Кончался развод, и государь отправлялся в Сенат, заезжал в Синод, где со времени Петра Великого, кажется, ни одного разу не был ни один из властителей, ни одна из властительниц России; посещал коллегии, появлялся в Адмиралтействе, неоднократно бывал на монетном дворе, осматривал различные фабрики, распоряжался лично несколько уже лет продолжавшейся постройкою Зимнего дворца – словом, Петр являл деятельность, в особенности в первые три месяца своего царствования, необыкновенную; старики, глядя на молодого государя, невольно вспоминали его неутомимого деда. И нельзя сказать, чтобы посещения эти были бесплодны: в Сенате государь лично возвещал реформы, которые доставили бы всякому другому, более его счастливому владетелю, славу величайшего из государей; в Синоде он, быть может, несколько неосторожно высказывался также о некоторых коренных реформах в области духовного ведомства; на монетном дворе внимательно осматривал работы…»
Что еще успел сделать Петр за свои сто восемьдесят шесть дней?
Подписать указ об амнистии раскольникам, о котором мы уже говорили. Кроме того, разрешалось возвращаться «без всякой боязни и страха» бежавшим за рубеж «великороссийским и малороссийским разного звания людям, также купцам, помещичьим крестьянам, дворовым людям и воинским дезертирам». Подобных амнистий не бывало ни при предшественниках Петра, ни при его преемниках.
Любопытно, что многие положения петровского указа о веротерпимости во многом совпадают с соображениями, изложенными М. В. Ломоносовым в трактате «О сохранении и размножении российского народа». Ломоносов подробно рассмотрел ущерб, происходивший от бегства старообрядцев за границу, и предлагал отказаться от насильственных методов в борьбе с ними. Кстати взгляды Петра III и Ломоносова, видевших полную бесцельность для России Семилетней войны, опять-таки совпадают – заметки Ломоносова от ноября 1761 г. и письмо Петра Елизавете от 17 января 1760 г. чуть ли не дословно повторяют друг друга.
Именно Петр отменил зловещее «слово и дело» и ликвидировал страшную Тайную канцелярию, которая, как писал император в манифесте, «злым, подлым и бездельным людям подавала способ или ложными затеями протягивать в даль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей». А посему следовало «не токмо неповинных людей от напрасных арестов, а иногда и самих истязаний защищать, но паче и самым злонравным пресечь пути к произведению в действо их ненависти, мщения и клеветы, а подавать способы к их исправлению».
Придя к власти, Екатерина Тайную канцелярию моментально восстановила…
Именно при Петре впервые в русском законодательстве убийство крепостных было квалифицировано как «тиранское мучение». И принимались соответствующие меры: у помещицы Е. Н. Гольштейн-Бек отобрали в казну имение за «недостойное поведение» и плохое управление хозяйством, способное повлечь за собой разорение крестьян. Помещицу Зотову, пытавшую своих дворовых, постригли в монахини, а имущество конфисковали для выплаты компенсации пострадавшим. Воронежского поручика Нестерова «за доведение до смерти дворового человека» навечно сослали в Нерчинск. Кроме этого, значительно были облегчены телесные наказания – отменены батоги и девятихвостые плетки-«кошки»
Многие реформы Петра откровенно направляли Россию вместо крепостнического пути развития на буржуазный, мало общего имевший с прежним рабством. Петр решительно выступил против проекта Воронцова, закреплявшего монополию на землевладение и занятия промышленностью исключительно за дворянами. Планы Петра были другими: «Рассматривает все сословия в государстве и имеет намерение поручить составить проект, как поднять мещанское сословие в городах России, чтобы оно было поставлено на немецкую ногу, и как поощрить их промышленность», – писал Штелин.
Это – то, чего как раз и не хватало России! Это именно то, что позволило европейским странам крепостную Россию обогнать! Первая и главнейшая причина отсталости России – как раз отсутствие сильного «третьего сословия», подобного английскому, голландскому, немецкому. Именно полнейшее пренебрежение к «третьему сословию» привело Францию к революции, Жечь Посполитую – к краху, да и стало, пожалуй, главной причиной российских революционных переворотов…
Одновременно Петр издал несколько крайне толковых указов о коммерции, которыми запрещал ввозить из-за границы сахар, сырье для ситценабивных фабрик и другие виды продукции, производство которых вполне может быть налажено в России. Одно из отдаленных последствий этого указа – то, что Россия при преемниках Петра стала крупнейшим производителем и сахара, и ситцев. Кроме того, Петр ввел поистине революционное новшество: запретил владельцам фабрик и заводов покупать себе крестьян в рабочие и повелел довольствоваться вольными наемными по паспортам за договорную плату.
Легко догадаться, куда привели бы Россию все эти меры, выполняемые в полном объеме, получавшие дальнейшее развитие – уж, безусловно, не в нищету и отсталость…
Исабель де Мадариага, надо отдать ей должное, раскопала и вовсе уж шокирующие иных подробности…
«Екатерина, спустя четыре или пять дней после своего воцарения, присутствовала на одном из рядовых заседаний Сената и обнаружила в повестке дня восходящее к временам Петра III предложение позволить евреям селиться в России».
Каково?! Выполнение этого решения означало бы, что в России, пожалуй, никогда не возникла бы «черта оседлости» и все связанные с ней трагические последствия. Мы прекрасно знаем из европейской истории, каких успехов в развитии достигали государства, не боявшиеся свободно живущих в стране евреев. И помним, что ни Англия в этом случае не потеряла своей «английскости», ни Франция – «французскости». Я, конечно, представляю, что скажет по этому поводу партайгенноссе Шафаревич, получивший великолепную возможность произвесть в «жидомасоны» и Петра III, но есть у турок хорошая пословица «Ит урер, чавран джечар». Что в вольном переводе означает: «Собака лает, караван идет»…
Вольность дворянская
Знаменитый указ Петра «О вольности дворянской» подвергся тому же натиску «мифологов». С одной стороны, его содержание искажается то ли умышленно, то ли по незнанию предмета, с другой – историю его появления на свет опять-таки сводят к скверному анекдоту…
Из книги в книгу кочует история, как недотепа Петр, сбежав на свиданку к своей Лизавете, запер в комнате вместе с «датской собакою» своего секретаря Волкова, велев за время его отсутствия сочинить какую-нибудь государственную бумагу, чтобы все были уверены потом: государь не по бабам шлялся, а с заката до рассвета пребывал в трудах, аки пчелка. Дисциплинированный Волков, почесывая репу и бродя по комнате, смотрел-смотрел в поисках озарения на датскую собаку, но, не добившись от нее толковой подсказки, в конце концов, все же и сам допер – ба, а не сочинить ли мне чего-нибудь этакое о вольности дворянской? И накропал за ночь…
Историю эту уже в конце XVIII века сам Волков рассказал князю Щербатову. Тот сдуру поверил, вставил в свои труды – и пошла писать губерния… Даже великолепный историк Эйдельман, внимательный к источникам, пересказывал этот дурацкий анекдот, как реальность…
Дело даже не в том, что Екатерина, между прочим, оставила исчерпывающие воспоминания о Волкове как о субъекте бесполезном для серьезной работы: красноречив, но ветрен до крайности, любит лишь пить и веселиться, и единственное его достоинство – красивый почерк…
Указ этот – слишком серьезная и проработанная бумага, чтобы быть «нацарапанным» за ночь недалеким секретарем. Более того, еще за месяц до той приснопамятной ночи, проведенной Волковым в компании датского дога, Петр III посетил сенат и в общих чертах изложил содержание будущего указа! Что вызвало всеобщее ликование. Сгоряча предлагали даже воздвигнуть императору памятник из чистого золота. Однако Петр ответил: «Сенат может дать золоту лучшее назначение, а я своим царствованием надеюсь воздвигнуть более долговечный памятник в сердцах моих подданных».
Итак… Вопреки устоявшемуся мнению, этот указ вовсе не означал некоего права дворянства на «всеобщее безделье». Наоборот, он всего лишь ликвидировал тяжелое наследие «дракона московского», когда люди, вопреки и состоянию здоровья, и склонностям-способностям и личному желанию выбрать ту или иную область деятельности, обязаны были каторжным образом служить четверть века «куды начальство рассудит».
Указ подробно регламентировал все стороны жизни дворянства – как раз для того, чтобы вольности не превратились в беспредел. Выходить в отставку как с военной, так и с гражданской службы разрешалось только в мирное время, с разрешения начальства. Это правило утрачивало силу во время военных действий, а также за три месяца до их начала. Было разрешено поступать на службу за рубежом – но только в «союзные» державы с обязательством по первому требованию вернуться в Россию. Чиновников сената и его контор отныне должны были выбирать сами дворяне «ежегодно по препорции живущих в губерниях».
Строгая ответственность возлагалась на родителей за надлежащее воспитание детей. Родители всякого дворянского недоросля по достижении им двенадцати лет обязаны были письменно отчитаться, чему их сын обучен, желает ли учиться дальше, и если да, то где и чему (сравните с воспоминаниями Головина об обычаях Петра I). Новаторским было установление «прожиточного минимума» – те, кто имел меньше тысячи крепостных, должны были определять детей в Кадетский корпус. Тех, кто вздумал бы оставить детей «без обучения пристойных благородному дворянству наук», Петр III прямо пугал «тяжким нашим гневом». А тех, кто решит уклоняться от надлежащего обучения детей, предлагалось рассматривать «как нерадивых о добре общем» и презирать «всем нашим верноподданным и истинным сынам Отечества». Им запрещалось не только появляться при дворе, но и бывать «в публичны собраниях и торжествах».
Конечно, многие дворяне, получив вдруг возможность невозбранно оставить службу и вернуться в поместья, использовали нежданную свободу исключительно для того, чтобы трескать наливочки и таскать в баню крепостных девок. Но немало было и других – тех, кто занимался в своих имениях науками, собиранием библиотек, просвещением. Достаточно вспомнить Болотова, именно благодаря этому указу ставшего крупным ученым.
С легкой руки авторов анекдотов в советскую историографию без малейших поправок перешло мнение, будто все эти указы дурачку Петру «подсовывали» мудрые приближенные, а он их подмахивал не глядя, одной рукой держась за бутылку, а другой – то за Лизку Воронцову, то за Ленку Куракину. Однако все, что мы уже узнали, позволяет говорить с уверенностью: практически все реформы Петра были его личной инициативой, приходившей в голову не «вдруг», а после долгого изучения тех или иных вопросов, после напряженной интеллектуальной деятельности. Не зря после смерти Петра все эти «мудрые советчики» как-то незаметно растеряли мудрость и совершенно ничем себя не проявили, зато Екатерина многие годы проводила в жизнь многое из намеченного Петром (разумеется, приписывая авторство себе).
Уже цитированные Заичкин и Почкаев, надо отдать им должное, в своей толстенной книге старательно перечисляют реформы и нововведения Петра, однако делают из всего рассказанного ошеломляющий по наивности вывод: «Указы не принесли Петру желаемой популярности».
Не принесли?! Да лучшее доказательство популярности Петра в народе – прямо-таки фантастическое количество самозваных Петров Федоровичей, быть может, превосходившее по численности всех «двойников» других коронованных особ. Напоминаю: самозваные «Петры» появлялись не только в России, но и за рубежом – и за ними шли, им верили, им подчинялись, за них дрались и умирали. Если это не доказательство популярности, то что такое популярность вообще?!
Заичкин с Почкаевым – интересные ребята. В одном месте они в полном соответствии с исторической правдой пишут, что до четырнадцати лет юный Петр воспитывался в лютеранстве, но всего несколькими страницами далее объявляют его… католиком! Почему уж тогда не магометанином? Господа мои, между лютеранством и католичеством есть некоторая разница, и ее следовало бы ведать тем, кто пишет претендующие на научность толстенные книги!
Но Заичкин с Почкаевым правы все же в одном. Все указы Петра, вся его деятельность не принесли ему популярности… у гвардии! Вот уж у гвардии точно не принесли! Наоборот. А это, как мы помним, в России Гвардейского Столетия значило очень и очень много…
И пахло это – смертью!
...

Гвардия кипит! Петр за нее взялся так, как не брались давненько. Для начала он «раскассировал», то есть отменил самую бесполезную часть гвардии – лейб-кампанию, обходившуюся российской казне в два миллиона рублей в год. Это уже был тревожный звоночек…
Совсем скоро последовали еще более оскорбительные для гвардии новшества. Петр безмерно оскорбил гвардейских капралов и унтер-офицеров: велел им самим носить свои ружья и алебарды. До этого, отправляясь на учения, в наряды и по другие служебным надобностям, означенные чины шествовали налегке, а ружья и алебарды за ними несли либо рядовые, либо слуги. А «голштинский выродок» вдруг заставляет самим тащить этакую тяжесть. Ну не безумец ли? Не агент ли прусский?!
Дальше – больше. Петр заставляет все воинские части, в том числе и неприкасаемую гвардию, каждый день заниматься строевой подготовкой и прочими воинскими учениями, причем, вот изверг, «во всякую погоду»! Садизм неприкрытый: не при ясном солнышке и безветрии, а во всякую погоду! Ну не тиран ли древнееллинский? Не сатрап ли древнеперсидский?!
А ему все мало! И вот на учениях появляются путающие правую ногу с левой седенькие осанистые господа с застывшим в глазах оторопелым ужасом. Ни одной команды они не знают, только путаются и мешают, но оставаться в рядах обязаны. Потому что все эти господа, в жизни не бывавшие в том или ином гвардейском полку, тем не менее, носили его мундиры, пребывая в немаленьких гвардейских чинах. Дураку понятно, что так полагается. Что придворные сановники ради дополнительного почета и денег должны еще и носить гвардейские чины. Не нами заведено, не на нас и кончится, понимать надо.
Все понимают этакий политес – кроме голштинского недоумка. Он отчего-то взял себе в голову, что все эти люди, коли уж носят чины, должны встать в шеренги соответствующего полка согласно званию и, вот ужас, маршировать! Ну не изверг ли? Не безумец ли? Не масон ли?
Заинтересованные лица моментально окрестили это «тупым самодурством» – и эта оценка, некритически принятая, звучала более двух столетий! Дашкова оставила примечательные строки: «Гвардейские полки (из них Семеновский и Измайловский прошли мимо наших окон) были печальны, подавлены и не имели радостного вида».
Ну еще бы! Они шли присягать новому императору, о нравах которого уже были осведомлены…
Растянувшееся на десятилетия сытое безделье кончилось. И Петр потребовал от «янычар» настоящей военной службы. Но все вышеописанное – цветочки. Чуть позже Петр поразил гвардию в самое сердце: он осмелился заявить, что намерен отправить гвардию… на войну!
Гвардию – да на войну! А ведь его величество вовсе не шутит…
Мы сегодня даже не можем представить себе ту злобу, тот тоскливый ужас, что охватил зажравшихся бездельников. Некоторое представление о том, что они тогда испытывали, можно получить, читая «Записки» Болотова. Примечательно! Узнав, что ему, очень может быть, вскоре предстоит отправиться в поход, господин капитан прямо-таки расклеивается. Его мемуары написаны через двадцать лет после событий, но, тем не менее, перед нами долгие, жалобные, обстоятельные причитания о своей горькой доле. Называя вещи своими именами – скулеж. А ведь Болотов – не столичный гвардеец. Он четырнадцать лет прослужил в армии, нюхнул пороху в Семилетней войне. Какой же шок должны были испытывать те, за кем даже в караул ружья несли слуги?


Михаил Цетлин о декабристах

Прочёл книгу Михаила Осиповича Цетлина «Декабристы». Книга настолько апологетическая, что порою возникает ощущение, будто читаешь жития святых. Тем не менее попадается очень любопытная информация, бросающая некоторую тень на любовно выписанные автором светлые образы.

О Никите Муравьёве:

Почти мальчикомъ, во время Отечественной Войны, когда ему запретили поступить въ дѣйствующую армію, онъ убѣжалъ изъ дому, чтобы сражаться за родину и едва не погибъ, но не отъ руки непріятеля: его схватили мужики и, естественно, приняли юнаго героя въ кургузомъ сюртучкѣ, съ его разсѣяннымъ видомъ и французскимъ языкомъ за шпіона.

О Пестеле:

Пестель никогда не стѣснялся въ средствахъ къ достиженію цѣли. Такъ, вздумавъ однажды убрать изъ своего полка какого-то неугоднаго ему офицера, онъ не постѣснялся донести Киселеву, что офицеръ этотъ «карбонарій». «Маккіавели!» назвалъ его въ своем ь отвѣтномъ письмѣ Киселевъ.
[Читать далее]...

Закревскій, дежурный генералъ Главнаго Штаба и другъ Киселева, тщетно старался остеречь его отъ сближенія съ Пестелемъ. Онъ писалъ своему другу, что царь Пестеля «хорошо знаетъ» (т. е. съ дурной стороны). Киселевъ горячо защищалъ своего подчиненнаго: «Пестель такого свойства, что всякое мѣсто займетъ съ пользою... голова хорошая и усердія много... конь выѣзженъ отлично... Онъ человѣкъ, имѣющій особенный способности и не корыстолюбивъ, въ чемъ я имѣю доказательства)... Но скоро Киселевъ разочаровался въ нравственномъ обликѣ Пестеля. «Онъ, дѣйствительно, имѣетъ много способностей ума, но душа и правила черны, какъ грязь; я не скрылъ, что наша нравственность не одинакова...».

...

Пропагандистомъ онъ былъ прекраснымъ и необыкновенно импонировалъ молодымъ офицерамъ. Спорить съ нимъ было трудно: онъ подавлялъ противника силой своихъ аргументовъ и своего авторитета. Не соглашающіеся предпочитали отмалчиваться. При встрѣчѣ съ новыми людьми, онъ старался говорить мягко, пользуясь сократическимъ методомъ, любя становиться для испытанія на чужую точку зрѣнія. Но это былъ только пріемъ; въ дальнѣйшемъ онъ требовалъ безусловнаго пріятія своей программы, говорилъ рѣзко, стараясь, что называется, уничтожить противника. При первомъ знакомствѣ онъ обыкновенно внушалъ восторгъ и преклоненіе. Часто эти чувства оставались на всю жизнь какъ у Барятинскаго, Волконскаго, Юшневскаго, но порой они быстро смѣнялись ненавистью. Большинство вѣрило въ него слѣпо.


...

Мы знаемъ, что Пестелю не довѣряли многіе изъ декабристовъ, подозрѣвая его въ честолюбивыхъ планахъ. Кто онъ — Наполеонъ или Вашингтонъ? — спрашивали себя его товарищи; — не хочетъ ли онъ стать тираномъ? Можетъ быть, это инстинктивное подозрѣніе ихъ не обманывало. Захватить власть — измѣнить свободѣ, но не захватить ее — значило бы для Пестеля измѣнить самому себѣ. Онъ почти не скрывалъ этого: власть послѣ революціи должна была перейти къ Верховному Временному Правленію, облеченному диктатурой. Диктатура представлялась ему единственнымъ средствомъ спасти Россію отъ анархіи, дабы не повторились «ужасныя происшествія, бывшія во Франціи во время революціи». Правда, диктатура должна была быть временной, на 8, 10 или самое большое 15 лѣтъ. Но вѣдь диктатура всегда учреждается только на время.
По нѣкоторымъ свидѣтельствамъ, самъ онъ не хотѣлъ войти въ составъ Временнаго Правленія, боясь, что его нѣмецкая фамилія произведетъ плохое впечатлѣніе на народъ. Въ то время еще не распространился обычай псевдонимовъ, и Пестель не сдѣлался ни Павловымъ, ни Ивановымъ. Но такія сомнѣнія не продолжаются долго. И только настроеніемгь минуты было его желаніе — уйти въ монастырь.
— Когда я кончу всѣ свои дѣла, то, что вы думаете я намѣренъ сдѣлать? — сказалъ онъ какъ-то Поджіо.
— Не могу знать, — отвѣчалъ Поджіо.
— Никакъ не отгадаете, — удалюсь въ Кіево-Печерскую Лавру и сдѣлаюсь схимникомъ.
Не совсѣмъ понятно, какъ это лютеранинъ собирался постричься въ монахи, но отмѣтимъ, что сдѣлать это онъ хотѣлъ, только «окончивъ всѣ дѣла». Къ тому же по одному изъ параграфовъ «Русской Правды» идти въ монастырь не разрѣшалось до 60-лѣтняго возраста: у Пестеля было еще достаточно времени, чтобы по своему «дѣла» окончить.
Но допустимъ, что Пестель дѣйствительно не стремился захватить власть. Онъ хотѣлъ сдѣлать большее. Свою «Правду», свое дѣтище онъ осмѣлился назвать «Верховной Россійской Грамотой, опредѣляюгцей всѣ перемѣны въ Государствѣ послѣдовать имѣющія». Она должна была стать наказомъ для Временнаго Правленія, вышедшаго изъ револю- ціи. Это была попытка, по выраженію Матвѣя Муравьева, навязать Россіи свои «писанныя гипотезы», попытка одного че- ловѣка предписать весь ходъ исторіи своей странѣ. Простой и безхитростный захватъ власти кажется безобиднымъ по срав- неиію съ этой жаждой неслыханной и полной духовной тираніи.
Если смотрѣть на «Русскую Правду», какъ на историческій трактатъ по государствовѣдѣнію, то нельзя отрицать остроумія и даже глубины многихъ ея построеній. Но если бы онъ былъ только теоретическимъ трактатомъ, кто-бы о ней зналъ и помнилъ? Все значеніе придало работѣ Пестеля то, что, въ сущности, ее обезцѣнивало: «Русская Правда» должна была быть практической программой революціонной партіи. Какъ программа, она мечтательное умствованіе, близкое къ безумію.
Какъ это никто изъ знавшихъ его или писавшихъ о немъ не замѣтилъ въ Пестелѣ безумія? На всѣхъ окружающихъ дѣйствовала сила его логики и діалектики. Но и сумасшедшіе иногда удивляютъ своею логичностью... Онъ опоздалъ на тридцать лѣтъ для Франціи и слишкомъ рано родился въ Россіи, когда палками, какъ Вятскій полкъ, думалъ загнать ее въ царство своей «Правды».

О Горбачевском:

Когда умерла его мать, «истая малороссіянка», послѣ нея осталось небольшое имѣніе. Отецъ передалъ ему документы на владѣніе и попросилъ сына, когда онъ будетъ въ имѣніи, непремѣнно побывать на старой яблонѣ, стоявшей отдѣльно у ручья, на которую онъ лазилъ мальчикомъ. Но сынъ бросилъ связку документовъ на дно чемодана и забылъ о ихъ существованіи до тѣхъ поръ, пока какой то родственникъ чиновникъ не присталъ къ нему, чтобы онъ съѣздилъ въ свою деревню. «Всякая деревня помѣщичья для меня отвратительна» — возражалъ Горбачевскій. Но имѣнье было ему по пути къ мѣсту службы; онъ вспомнилъ о яблонѣ и о своемъ обѣщаньи отцу побывать на ней и, взявъ съ собою родственника-чиновника, отправился въ путь. Пріѣхавъ въ деревню, онъ первымъ дѣломъ, не заходя въ домъ, побѣжалъ къ яблонѣ. «Сбросивъ съ себя сюртукъ, полѣзъ на яблоню, чуть себѣ шею не свернулъ, посмотрѣлъ кругомъ, опять долой и прихожу къ дому, а чиновникъ уже собралъ тамъ народъ — посмотрѣть новаго барина. Увидѣвши толпу хохловъ, не знаю, кому я приказалъ лошадей запрягать, дальше ѣхать; чиновникъ вытаращилъ глаза.
— Куда такъ скоро?
— А мнѣ что тутъ дѣлать? — сказалъ я ему.
— Вотъ ваши крестьяне.
Я, чтобы кончить развязку, подошелъ къ толпѣ и сказалъ имъ рѣчь, конечно, она не Цицерона и Демосфена, но по-своему, потому что меня вся эта глупость взбѣсила:
«Я васъ не зналъ и знать не хочу; вы меня не знали и не знайте, убирайтесь къ чорту!» Сѣлъ въ таратайку и уѣхалъ въ ту же минуту, даже не поклонившись родственнику чиновнику, который за это жаловался на меня отцу, а тотъ хохоталъ до упаду».


О Рылееве:

Сохранились любопытныя юношескія его письма, въ которыхъ проявилась свойственная ему и впослѣдствіи превыспренность. «Любезнѣйшій родитель, — писалъ только что окончившій курсъ Кондратій, — я знаю свѣтъ только по однѣмъ книгамъ, и онъ представляется уму моему страшнымъ чудовищемъ, но сердце въ немъ видитъ тысячи питательныхъ для себя надеждъ. Тамъ разсудку моему представляется бѣдность во всей ея обширности и горестномъ состояніи, но сердце показываетъ эту же самую бѣдность въ златыхъ цѣпяхъ вольности и дружбы». И дальше: «Быть героемъ, вознестись выше человѣчества! Какія сладостныя мечты... Обожаю Монарха нашего, потому что онъ печется о подчиненныхъ своихъ, какъ отецъ, обожающій чадъ своихъ, и как Царя, надъ нами Богомъ поставленнаго. Хочу возблагодарить его; но чѣмъ же и гдѣ мнѣ его возблагодарить? Чѣмъ, какъ не мужествомъ и храбростью на полѣ славы?». Все это краснорѣчіе кончалось просьбой о деньгахъ, необходимыхъ для будущихъ подвиговъ на полѣ славы, т. е. для покупки мундира, трехъ паръ панталонъ, жилетокъ, хорошенькой шинели и кивера съ серебряными кишкетами.
Но отецъ былъ стрѣляный воробей, котораго на мякинѣ не проведешь. «Ахъ, любезный сынъ, — писалъ онъ въ отвѣтъ, — столь утѣшительно читать отъ сердца написанное, буде то сердце во всей наготѣ неповинности, откровенно и просто изливается». Но онъ подозрѣвалъ, что сынъ только потому говоритъ о чувствованіяхъ, что сердце его занято однѣми деньгами. Денегъ на хорошенькую шинель и даже на дорогу не было выслано бѣдному Кондрашѣ. Сынъ не оставилъ этого письма безъ отвѣта: отецъ напрасно обвиняетъ его. Онъ перечелъ копіи своихъ писемъ и ничего подобнаго въ нихъ не усмотрѣлъ. Такъ рано умѣлъ соединять онъ искренній пафосъ съ благоразумнымъ предусмотрительнымъ копированіемъ своихъ писемъ.
...
Затѣмъ женитьба на дочери помѣщика Тевяшова, хорошенькой, черноглазой Наташѣ. И тутъ снова у Рылѣева своеобразное соединение искренняго романтизма, любви къ высокимъ словамъ и практицизма. Вотъ какъ сообщаетъ онъ о своемъ рѣшеніи матери: «Ахъ, сколько разъ, увлекаемый порывомъ какой-нибудь страсти, виновный сынъ вашъ предавался удовольствіямъ и могъ забыть тогда о горестяхъ и заботахъ своей матери!». Жениться онъ, будто бы, надумалъ, чтобы дать матери покой. «Милая Наталія имѣетъ только тотъ порокъ, что не говорить по-французски». Ангела Херувимовна, — называлъ онъ свою невѣсту и, какъ полагается влюбленному, писалъ ей нѣжныя письма, бѣгалъ по городу, доставая ей узоры для вышиванія, и даже самъ срисовывалъ ихъ для нея. Женихомъ онъ былъ долго. Старикъ Тевяшовъ не хотѣлъ отдавать ему свою Наташу. Рылѣеву пришлось угрожать, что онъ застрѣлится, а Наташа кричала: «Папенька, отдайте за Кондратія Федоровича, или въ монастырь!» Въ концѣ 1818 года получилъ онъ отставку и только въ началѣ 1820 женился и уѣхалъ въ Петербургъ съ молодой женой.
Здѣсь, въ Петербургѣ, въ 1825 году не выдержала испытанія его любовь къ Наташѣ, и слѣды какого-то сильнаго увлеченія видны въ его поэзіи этого времени... Удивительно умѣя совмѣщать поэзію съ практической жизнью, Рылѣевъ отлично служилъ и не плохо писалъ стихи. Пушкинъ.... мало цѣнилъ Рылѣева и порой высказывался о немъ рѣзче, чѣмъ о комъ-либо другомъ изъ своихъ друзей. За разсудочную предвзятость его стиховъ онъ звалъ его «планщикомъ» и говорилъ, что «Думы» его происходятъ не отъ польскаго, а отъ нѣмецкаго слова dumm.
...
Онъ жилъ напряженно, писалъ стихи, смѣло обличавшіе всесильнаго Аракчеева и вызывавшіе восторги въ широкихъ кругахъ читателей; былъ членомъ масонской ложи «Пламенѣющей Звѣзды», въ которой пренія велись на нѣмецкомъ языкѣ (едва ли поэтъ, не знавшій по-нѣмецки, могъ принимать въ нихъ очень большое участіе); отъ «Пламенѣющей Звѣзды» переходилъ къ «Звѣздѣ Полярной» — литературному альманаху, издававшемуся имъ вмѣстѣ съ Бестужевымъ, и къ которому они привлекли лучшія литературный силы того времени; ревностно и добросовѣстно служилъ своей компаніи, такъ что даже получилъ въ благодарность енотовую шубу и, — рѣдкое сочетаніе! — этотъ аккуратный секретарь былъ отчаяннымъ дуэлянтомъ.
...
Его домъ всегда былъ полонъ гостей; знаменитые русскіе завтраки умѣло сочетали экономію и патріотизмъ: на нихъ ѣли капусту, рѣдьку, черный хлѣбъ, пили только водку, но зато много спорили и говорили.

Об Александре Бестужеве:

«Живу въ Минскѣ, — пишетъ онъ Булгарину, — пьянствую и отрезвляюсь шампанскимъ. Жизнь наша походитъ на твою уланскую. Цимбалы гремятъ, дѣвки бранятся. Чудо!... Минскъ, трактиры, цукерни, собачья комедія, т. е. театры, адъютантство и дорога меня скружили». А въ Петербургѣ! — «Обѣдъ у Андріе. Вечеръ у знаменитой Софьи Остафьевны (содержательницы «дома», гдѣ онъ, впрочемъ, «смѣялся и только»). Былъ у Комаровскаго, играли въ глупые дураки. На великолѣпномъ балѣ у Вергина... Танцовалъ довольно, но уѣхалъ съ пустой головою. Съ англичаниномъ Фошемъ живой разговоръ о Бейронѣ. Вздумалъ учиться по-англійски. До полуночи у Акулова. Танцовалъ, но сердце не прыгало, потому что W. не была». Черезъ десять дней «встрѣча съ М. на цѣлый день выбила изъ изъ сѣдла». (Бѣдная W! уже забыта! и сердце прыгаетъ снова!). «Танцовалъ котильонъ съ М. Обѣдъ у Греча. Обѣдъ у герцога. Ходилъ къ великому князю Михаилу отъ герцога спросить о здоровьѣ. Онъ ушибъ себѣ причинное мѣсто прикладомъ. Былъ англійскій учитель и ломалъ языкъ глаголами. Пятница — день, видно, замѣчательный, но не помню изъ него ни минуты. На устрицахъ въ Обществѣ соревнователей. Пилъ смертную, дурачились до 4-хъ часовъ... Вечеромъ, сидя у Рылѣева, получилъ золотую табакерку отъ императрицы Елизаветы. Это мило: она такъ предупредительна. Пошли къ Бедрягѣ и выпили за ея здоровье бутылку шампанскаго (революціонеры!). Табакерку я подарилъ матушкѣ. Представлялся герцогинѣ, которая меня благодарила за Полярную, и говорила, что Карамзинъ хвалилъ ей меня. Куча визитовъ. Цѣлое утро по визитамъ. Цѣлый день дома. Училъ наизусть изъ Шекспира рѣчь Брута. Пилъ много шампанскаго, и оттого вечеромъ приплатился головной болью, и у Оржинскаго, сидя до 2 ч. ночи, ничего не могъ пить. Цѣлый день съ дамами. Вралъ очень много, въ духѣ лиловаго цвѣта. Вечеромъ на балѣ видѣлъ М., она прелестна, но я не говорилъ и не танцовалъ съ нею, — было очень грустно. Не спалъ послѣ этого остатокъ ночи и всталъ со свинцовымъ сердцемъ. Чуть не плакалъ по Бейронѣ. Передничалъ во Дворцѣ. Прозябалъ. Дженни прелестна. Въ театрѣ — смотрѣлъ Семенову въ Медеѣ — и плакалъ отъ нея...». — Немудрено, что послѣ такихъ дней бывали другіе, когда онъ «дремалъ ходя и ворочался во снѣ». Таковы записи въ его записной книжкѣ, и все это иногда еще сгущалось, напримѣръ, при поѣздкѣ въ Москву, гдѣ онъ видѣлъ всю знать московскую («это было для будущаго не лишнее»), и гдѣ набрасывалъ отрывистыя, даже не строки, а слова дневника, почему то сидя у Оберъ Шальме, знаменитой дамской портнихи. Вѣрно, съ какой-нибудь дамой поѣхалъ выбирать ей туалеты.

О Якубовиче, Каховском и снова Рылееве:

Якубовичъ былъ проще и незатѣйливѣе въ своемъ театральномъ байронизмѣ. Наружность его и поражала, и отталкивала. Высокій, черный, съ глазами навыкатѣ, легко наливавшимися кровью, съ сросшимися густыми бровями, съ черной повязкой на головѣ, — онъ имѣлъ видъ свирѣпый, мрачный и вмѣстѣ поэтическій... Онъ обладалъ даромъ слова, говорилъ много, легко, цвѣтисто, какъ истый «Демосфенъ военнаго краснорѣчія», что называется — «вралъ». Отъ него на разстояніи несло фальшью... Знаменита была его partie carrée, дуэль двоихъ противъ двоихъ противниковъ, въ которой Завадовскій убилъ Шереметева, а онъ ранилъ Грибоѣдова, при чемъ (истинно бреттерская черточка) нарочно прострѣлилъ ему кисть руки, потому что Грибоѣдовъ любилъ играть на рояли. Пушкинъ, не плохой цѣнитель людей, находилъ въ немъ много романтизма. «Когда я вру женщинамъ, я увѣряю ихъ, что разбойничалъ съ Якубовичемъ на Кавказѣ», писалъ поэтъ.
Якубовичъ пріѣхалъ въ Петербургъ лѣчить свою рану. Но едва познакомившись съ Рылѣевымъ и узнавъ о существованіи Общества, онъ сказалъ своему новому знакомцу: «я не люблю никакихъ тайныхъ обществъ, по моему, одинъ рѣшительный человѣкъ лучше всѣхъ карбонаровъ и масоновъ; я знаю, съ кѣмъ говорю и потому не буду таиться, — я жестоко оскорбленъ царемъ!» Тутъ, вынувъ изъ кармана полуистлѣвшій приказъ о переводѣ его за дуэль изъ гвардіи на Кавказъ, онъ воскликнулъ: «Восемь лѣтъ ношу его при себѣ, восемь лѣтъ жажду мщенья!» Онъ сорвалъ съ головы повязку, такъ что показалась кровь (это былъ жестъ, къ которому онъ часто прибѣгалъ).
...доктора непрестанно мучили его тяжелыми операціями черепа и, вѣроятно, онъ часто бывалъ недалекъ отъ сумасшествія...
Но Рылѣевъ не только берегъ его про запасъ для будущаго. Онъ хотѣлъ использовать его еще и для того, чтобы держать въ рукахъ другого страннаго человѣка, появившагося передъ этимъ въ Петербургѣ.
Петръ Григорьевичъ Каховскій, молодой смоленскій дворянинъ, пріѣхалъ въ Петербургъ, немало уже травленный жизнью, голодный, разоренный, близкій къ отчаянью. Лѣтомъ 1824 года, въ имѣніи члена Общества Пассека, встрѣтился онъ съ его племянницей, восемнадцатилѣтней Софьей Михайловной Салтыковой, дочерью богатаго помѣщика. Романтическая головка молодой дѣвушки закружилась при этой встрѣчѣ: онъ показался ей красивымъ — черты лица его не были лишены тонкости, только нижняя губа оттопыривалась дерзко и по дѣтски. Въ то время безъ роковой печати на челѣ не воображала своего героя ни одна провинціальная барышня не чуждая литературѣ. А Каховскому было что разсказать о себѣ: онъ былъ бѣденъ, онъ былъ несчастенъ и гонимъ рокомъ. Позади была бурная жизнь, дерзкіе подвиги, разжалованье въ солдаты и выслуга, карточная игра, проигрышъ состоянія, дуэли, война. Къ тому же онъ былъ литературно образованъ и зналъ наизусть множество стиховъ...
Однажды, когда Каховскій читалъ ей «Плѣнника», онъ послѣ строкъ:
Ты могъ бы, плѣнникъ, обмануть Мою неопытную младость
замѣтилъ: «Какъ Пушкинъ зналъ сердце женщины: обманывай, но не разочаровывай».
Отецъ не согласился на ихъ бракъ, и Каховскій принужденъ былъ уѣхать. ...говорили, что онъ пріѣхалъ въ Петербургъ, проигравшись въ карты и въ погонѣ за богатой невѣстой... ...онъ будто бы говорилъ: «если мы не подойдемъ другъ другу, то это зло очень быстро можно исправить: мы разойдемся».

...

Каховскій былъ съ дѣтства «воспламененъ героями древности». Онъ горячо отзывался на все, что волновало его поколѣніе. Долгіе годы калило его добѣла пламя всемірной борьбы за свободу. «Сербы стонутъ подъ игомъ. Дряхлая
глыба Австріи готова разсыпаться. Мануэль, представитель народа, изъ палаты депутатовъ извлеченъ жандармами! Коварное убійство великодушнаго Ріего Фердинандомъ, которому онъ оставилъ тронъ. Каковъ поступокъ Фердинанда! Чье сердце отъ него не содрогнется!... Тюрьмы Пьемонта, Неаполя, Сардиніи наполнились окованными гражданами... Войска Франціи, противъ желанія ея, зарѣзали законную вольность Испаніи. Карлъ X, забывъ присягу, данную Людовикомъ ХVIII, вознаграждаетъ эмигрантовъ.. Единовѣрные намъ греки, нѣсколько разъ нашимъ правительствомъ возбуждаемые противъ тиранства магометанскаго, тонутъ въ своей крови». А Россія? «Положеніе Государства приводитъ въ трепетъ: рабство крестьянъ, — а вѣдь сама религія христіанская научаетъ правамъ людей!» Онъ готовъ ѣхать на помощь грекамъ или пожертвовать собою для отечества, стать новымъ Зандомъ, Брутомъ, Ріеги! Среди современниковъ онъ кажется самымъ не русскимъ, по французски театральнымъ и все же искреннимъ въ своей театральности.
Рылѣевъ встрѣтился съ нимъ у Глинки и скоро «примѣтилъ въ немъ образъ мыслей совершенно республиканскій и готовность на всякое самопожертвованіе». Онъ принялъ новаго знакомца въ Общество, помогалъ ему деньгами. «Человѣкъ чѣмъ-то огорченный, одинокій, мрачный, готовый на обреченье», такимъ представлялся онъ членамъ Общества.
Это была долгая и мучительная канитель. Рылѣевъ зналъ, что развязка близка, что скоро рѣшится онъ взять на себя отвѣтственность за открытое выступленіе. Онъ заводилъ большую игру и главнымъ козыремъ въ ней было — «истребленіе»; Каховскій и Якубовичъ были нужны ему. Но онъ хотѣлъ, чтобы покушеніе на царя осталось единоличнымъ актомъ, а не дѣломъ Общества. Тогда, въ случаѣ неудачи, Обществу не грозила бы гибель, а въ случаѣ удачи, оно пожало бы плоды, не неся тяжести моральнаго осужденія и народнаго негодованія. Для идеалиста-поэта это былъ не лишенный маккіавелизма планъ.

...

Каховскаго мучила нужда, ему трудно было оставаться въ Петербургѣ, и когда уѣхалъ его братъ, онъ рѣшилъ выѣхать вслѣдъ за нимъ... Рылѣевъ сталъ уговаривать своего бывшаго друга остаться, но Каховскій откровенно сказалъ ему, что не можетъ остаться, потому что у него нѣтъ денегъ, чтобы жить въ столицѣ. «Э, братецъ, какъ же тебѣ не стыдно? Возьми денегъ у меня, сколько тебѣ надо», сказалъ Рылѣевъ и пригласилъ его идти вмѣстѣ къ Гаку обѣдать... И какъ часто бывало въ послѣднее время, Каховскій занялъ у Рылѣева денегъ и Рылѣевъ поручился за него портному Яухце, которому онъ былъ долженъ за сшитый фракъ.
Такъ, кромѣ идейной, снова укрѣпилась между ними связь денежная, со всѣмъ, что несетъ она съ собою тяжелаго.
Это было весною. Наступило душное петербургское лѣто. Каховскій жилъ въ Петербургѣ, ожидая зачисленія въ Елецкій пѣхотный полкъ, безъ денегъ, снѣдаемый безплодными мечтами о подвигахъ. Рылѣевъ то доводилъ его до бѣлаго каленія, называя новымъ Зандомъ, то старался охладить и образумить. Онъ все ссылался на Думу, обѣщалъ извѣстить ее о намѣреніяхъ Каховскаго и, въ случаѣ если рѣшатъ, начать дѣйствія убійствомъ царя, никого другого для этого не употребить. Но отъ требованія Каховскаго представить его членамъ этой таинственной Думы, упорно уклонялся. Естественно у Каховскаго родились подозрѣнія, что никакой Думы вовсе нѣтъ, что все дѣлаетъ одинъ Рылѣевъ. Съ другой стороны, несмотря на обѣщанія именно ему поручить убійство царя, Рылѣевъ противопоставлялъ ему Якубовича. И между ними велись такіе разговоры:
— Не правда ли, Каховскій, славный бы поступокъ былъ Якубовича?
— Ничего, братъ Рылѣевъ, здѣсь нѣтъ славнаго: просто мщенье оскорбленнаго безумца; я разумѣю славнымъ то, что полезно.
— Да, я съ тобой согласенъ, потому и удержалъ Якубовича до время; но я говорю, какой былъ бы урокъ царямъ!...
Самолюбивому и подозрительному Каховскому начинало казаться, что онъ только орудіе въ чужихъ рукахь. «Насъ, братъ, безгласными считаютъ», говорилъ ему, выражая и его чувства, другой рядовой членъ Общества Сутгофъ.
Однажды лѣтомъ у Рылѣева они говорили о «самоотверженіи». Говорили громко, у открытаго окна. Мимо проходилъ Одоевскій. Они позвали его, онъ зашелъ, и Каховскій сталъ говорить, что «нужно, кто рѣшится собой жертвовать, знать, для чего онъ жертвуетъ, чтобы не пасть для тщеславія другихъ». Рылѣевъ называлъ его ходячею оппозиціей, говорилъ, что онъ «весь въ фразахъ». «Якубовичъ гораздо чище тебя: онъ для Общества отложилъ свое намѣреніе, не будучи членомъ...» Это раздражало Каховскаго.
Къ тому же Бестужевъ явно стремился поссорить его съ Рылѣевымъ. Трудно сказать, зачѣмъ онъ дѣлалъ это. Вѣроятно чтобы не дать осуществиться проэкту цареубійства. Однажды пригласивъ съ собой Каховскаго на прогулку, онъ сказалъ ему:
— Представь, Рылѣевъ воображаетъ, что найдутся люди, которые рѣшатся не только собой пожертвовать для цѣли Общества, но и самую честь принесутъ для нея въ жертву.
И онъ разсказалъ о проектѣ Рылѣева: тѣмъ, которые рѣшатся истребить царскую фамилію, дадутъ всѣ средства бѣ- жать изъ Россіи. Но если они попадутся, то должны показать, что не были въ Обществѣ, потому что Общество черезъ то можетъ пострадать. Цареубійство для какой бы то ни было цѣли всегда народу кажется преступленіемъ.
И Бестужевъ прибавилъ:
«А Рылѣевъ все толкуетъ о тебѣ, что ты на все рѣшился».
«Напрасно сіе говоритъ Рылѣевъ, — сказалъ Каховскій, — если онъ разумѣетъ меня кинжаломъ, то, пожалуйста, скажи ему, чтобы онъ не укололся... я готовъ собою пожертвовать отечеству, но ступенькой ему или другому къ возвышенно не лягу!»
И всѣ эти мучительныя подозрѣнія еще осложнялись денежной зависимостью. Въ мрачныя минуты Каховскій готовъ былъ думать, что его хотятъ сдѣлать наемнымъ убійцей. Но такія мысли не могли быть долговѣчными, а деньги были нужны, и Каховскій писалъ своему другу униженныя письма вродѣ слѣдующаго: «Сдѣлай милость, Кондратій Федоровичъ, спаси меня. Я не имѣю болѣе силъ терпѣть всѣхъ непріятностей, который ежедневно мнѣ встрѣчаются. Оставя скуку и неудовольствія, я не имѣю даже чѣмъ утолить голодъ: вотъ со вторника и до сихъ поръ я ничего не ѣлъ! Мнѣ мучительно говорить съ тобой объ этомъ, и тѣмъ болѣе, что съ нѣкоторыхъ поръ я вижу твою сухость...»

О Булатове:

И еще одинъ странный человѣкъ сталъ приходить къ Рылѣеву — полковникъ въ отставкѣ Булатовъ. Случай (дѣло с наслѣдствѣ) привелъ его этой осенью въ Петербургъ и случайно-же, въ театрѣ, встрѣтился онъ со своимъ товарищемъ по корпусу — Рылѣевымъ. Рылѣева онъ въ корпусѣ не любилъ, считалъ, что «онъ рожденъ для заварки кашъ, но самъ всегда оставался въ сторонѣ». Однако, теперь онъ слышалъ, что Рылѣевъ «человѣкъ порядочный и вышелъ такъ, что я ожидать не могъ, довольно, хорошо пишетъ, но между прочимъ думы и все возмутительныя». Кромѣ того, онъ слышалъ о дуэляхъ поэта, — «слѣдовательно имѣетъ духъ». Самъ Булатовъ былъ очень несчастенъ въ это время, недавно потерялъ жену, былъ подавленъ и едва-ли вполнѣ уравновѣшенъ. Это былъ мало образованный человѣкъ, далекій отъ какихъ нибудь идей, но не чуждый свободолюбиваго настроенія и къ тому же ненавидѣвшій Аркачеева за какія то обиды, нанесенныя его отцу. Ему было 30 лѣтъ, но что-то хрупкое и юношеское виднѣлось въ его фигурѣ, въ его лицѣ съ немного асиметрично поставленными глазами...
Рылѣевъ инстинктомъ ловца человѣковъ почувствоьалъ, что Булатова можно взять и то, какъ это сдѣлать. И вотъ, его приглашаютъ къ лейбъ-гренадерскому офицеру Панову, ему устраиваютъ встрѣчу съ солдатами, когда то служившими подъ его начальствомъ, одинъ изъ которыхъ вынесъ его, тяжко раненаго, изъ сраженія. Онъ пьетъ съ ними, и размягченный этой встрѣчей и виномъ, пускается въ разговоры съ компаніей незнакомыхъ ему офицеровъ. Его наводятъ на нужную тему: роль графа Аракчеева въ государствѣ, заставляют высказаться. И когда въ пылу разговора онъ хватается за пистолетъ со словами «вотъ, друзья мои, если-бы отечество для пользы своей потребовало сейчасъ моей жизни и меня бы не было!» — ему кричатъ: «живите, живите, ваша жизнь нужна для пользы отечества!» Такъ, подготовивъ, ведутъ его къ Рылѣеву, уже больному, и тотъ, лежа въ постели, открываетъ старому однокашнику, что есть «комплотъ, составленный изъ благородныхъ и рѣшительныхъ людей. Тебя давно сюда дожидали и первое твое появленіе на тебя обратило вниманіе». Булатовъ былъ доволенъ и гордъ, что какіе-то неизвѣстные ему и отважные люди его цѣнятъ. Онъ охотно сталъ бывать на собраніяхъ, любилъ слушать благородный рѣчи, не совсѣмъ понимая ихъ смыслъ и упорно добиваясь узнать, «какая же въ этомъ польза отечеству?», и незамѣтно втягивался въ Общество.




Д. Лысков о России, которую мы потеряли. Часть IХ: столыпинские реформы

Из книги Дмитрия Юрьевича Лыскова "Краткий курс истории Русской революции".

Реформы П.А.Столыпина сегодня принято считать буквально образцом всех реформ. Об этом было немало сказано в 2008 году, в ходе телешоу «Имя России». Так, митрополит Кирилл (избранный в 2009 году Патриархом Московским и Всея Руси) назвал действия премьер-министра образцом для всех возможных реформ в современном обществе. «Дай Бог, - сказал он, - чтобы все грядущие реформы осуществлялись бы по-столыпински: тогда, во-первых, они будут усваиваться народным сознанием, люди будут положительно на них откликаться, и, что самое главное, эти реформы действительно смогут обновить тысячелетний лик нашего Отечества». Режиссер Никита Михалков утверждал, что «только Столыпин довел реформу, начатую Александром II, до конца, дал крестьянам землю», а Виктор Черномырдин пришел к выводу, что «если бы продолжились столыпинские реформы, не было бы Первой мировой войны, революции» [веб-сайт проекта «Имя России» http://www.nameofrussia.ru/doc.html?id=4084 ].
Весьма наглядно это сотворение кумиров России конца 2000-ных. У современников П.А.Столыпин, за свою активную позицию в подавлении революции 1905-1907 годов, получил прозвание «вешатель». По его указу о «скорострельных» военно-полевых судах (48 часов на разбирательство дела «тройкой», приговор обжалованию не подлежит) только за 8 месяцев 1906 года было приговорено к смерти 1 102 человека, 683 из них повешены [Энциклопедия «Кругосвет», ст. Столыпин, Петр Аркадиевич, эл. версия]. Виселицы в России надолго получили наименование «столыпинских галстуков». Сегодня эти казни подаются как спасение России от «бунтовщиков», от «зла революции», но нужно же заметить, что искоренение этого «зла» требовало расстрела подавляющего большинства населения страны, и что власть в этот период вела откровенную гражданскую войну со своим народом.
«Настоящие смуты и беспорядки есть продукт Столыпинского правления, - писали крестьяне Нижегородской губернии в наказе во II Государственную думу. – Разве может быть правильная жизнь, где царствуют военно-полевые суды и смертные казни, где тысячи народа томятся по тюрьмам и где по всей России слышатся голодные вопли о хлебе» [Приговоры и наказы крестьян Центральной России. 1905-1907 гг. Сборник документов. Эдиториал УРСС, М: 1999 г., стр. 358 ].
Аграрная реформа П.А.Столыпина заключалась в насаждении капитализма в деревне, при этом помещичье землевладение не затрагивалось, зато разрушение общины должно было обогатить одних крестьян за счет других, создать слой крепких хозяйственников. Разорившиеся же крестьяне должны были пополнить рынок городской рабочей силы.
Идеи разрушения крестьянской общины, которая ранее считалась средоточием народного монархизма, православия и патриотизма, и в отношении которой власть занимала охранительные позиции, прямо вытекали из событий первой русской революции. Ряд исследователей отмечают, что реформа была направлена не столько на будущее развитие страны, сколько на сохранение помещичьего землевладения и монархии, ликвидацию «революционного очага».
Раскрестьянивание по российски окончательно утвердило бы в стране помещичий тип капитализма, привело бы к пауперизации огромного числа населения и грозило в перспективе значительно более мощным социальным взрывом, нежели события 1905-1917 годов – массы согнанных с земли крестьян создали бы страшную революционную силу.
Да, Столыпин «дал крестьянам землю» в собственность, но само крестьянство отрицало собственность на землю, что и обусловило провал реформ. Изменения шли не тем путем, в полном противоречии с настроениями основной массы народа, что лишь усугубляло внутриполитическую ситуацию. Об этом в 1909 году писал в письме П.Столыпину Лев Толстой:
«Ведь еще можно бы было употреблять насилие, как это и делается всегда во имя какой-нибудь цели, дающей благо большому количеству людей, умиротворяя их или изменяя к лучшему устройство их жизни, вы же не делаете ни того, ни другого, а прямо обратное. Вместо умиротворения вы до последней степени напряжения доводите раздражение и озлобление людей всеми этими ужасами произвола, казней, тюрем, ссылок и всякого рода запрещений, и не только не вводите какое-либо такое новое устройство, которое могло бы улучшить общее состояние людей, но вводите в одном, в самом важном вопросе жизни людей - в отношении их к земле - самое грубое, нелепое утверждение того, зло чего уже чувствуется всем миром и которое неизбежно должно быть разрушено - земельная собственность.
Ведь то, что делается теперь с этим нелепым законом 9-го ноября, имеющим целью оправдание земельной собственности и не имеющим за себя никакого разумного довода, как только то, что это самое существует в Европе (пора бы нам уж думать своим умом) - ведь то, что делается теперь с законом 9-го ноября, подобно мерам, которые бы принимались правительством в 50-х годах не для уничтожения крепостного права, а для утверждения его» [Л.Н.Толстой. П.А.Столыпину, 1909 г. Августа 30. Ясная Поляна. цит. по эл. версии: http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/HISTORY/LNT.HTM ].
Отношение подавляющего большинства населения к столыпинской реформе было однозначным. «Мы видим, что всякий домохозяин может выделиться из общины и получить в свою собственность землю; мы же чувствуем, что таким образом обездоливается вся молодежь и все потомство теперешнего населения. Ведь земля принадлежит всей общине в ее целом не только теперешнему составу, но и детям и внукам», - сказано в наказе крестьян Петербургского уезда во II Государственную думу [Приговоры и наказы крестьян Центральной России. 1905-1907 гг. Сборник документов. Эдиториал УРСС, М: 1999 г., стр. 369].
Прекрасно понимают суть навязанного капитализма крестьяне Рязанской губернии, общинная земля которых в ходе реформы насильно передана им в собственность: «Вот над нами сбываются неопровержимые слова, сказанные с думской кафедры господином Алексинским «грызитесь и деритесь сколько влезет». Но мы, как обиженные, грызься не желаем, а считаем передел этот незаконным» [Приговоры и наказы крестьян Центральной России. 1905-1907 гг. Сборник документов. Эдиториал УРСС, М: 1999 г., стр. 361].
Главная проблема модернизации России в конце XIX - начала XX веков заключалась в попытках построения капиталистических отношений "сверху" в стране, подавляющее большинство населения которой такие отношения отвергало, а само государственное устройство им противоречило. Разрешить социальный конфликт проводимые реформы были не в силах. Насаждение капитализма на Западе прошло кровавый путь революций и насильственного раскрестьянивания. В условиях расшатанной государственности и перманентной революционной ситуации, России на прохождение этого пути (даже и с большими жертвами) не хватило бы ни 20, ни 25 лет. И уж тем более эти годы не были бы наполнены спокойствием.
Итоги реформ начала XX века, форсированного построения капитализма в России, до сих пор вызывают неоднозначные суждения. Экономический рывок, основанный на масштабных западных инвестициях, породил ситуацию, которую можно охарактеризовать как потерю экономического суверенитета России. К 1914 году девять десятых угольной промышленности, вся нефтяная промышленность, 40% металлургической промышленности, половина химической промышленности, 28% текстильной промышленности принадлежали иностранцам. Трамвайными депо в городах владели бельгийцы, 70 процентов электротехнической промышленности и банковское дело принадлежали немцам [Уткин А. И. Первая Мировая война — М.: Алгоритм, 2001, цит. по Эл. версии http://militera.lib.ru/h/utkin2/index.html ].
Иностранные банки и фирмы занимали в России исключительно важные позиции. Если в 1890 году в стране было 16 компаний с зарубежным капиталом, то в 1891-1914 годах иностранный капитал возобладал в 457 новых промышленных компаниях. Основанные на базе западного капитала компании были в среднем богаче и могущественнее собственно российских. В среднем на российскую компанию к 1914 году приходилось 1, 2 млн., а на иностранную - 1,7 млн. рублей» [цит. ист.].