December 10th, 2016

Михаил Цетлин о методах декабристов

Из книги Михаила Осиповича Цетлина «Декабристы».

Братья Бестужевы пытались воздѣйствовать и на солдатъ, своеобразнымъ способомъ: они обходили ночью городъ, говоря встрѣчнымъ солдатамъ, что отъ нихъ скрыли завѣщаніе покойнаго государя съ волей и сокращеніемъ срока службы.
...

...междуцарствіе давало новыя возможности. До тѣхъ поръ самымъ сильнымъ и дѣйственнымъ средствомъ борьбы казалось цареубійство. Естественная смерть Александра спутала карты. Недаромъ Якубовичъ, ненавидѣвшій покойнаго императора, съ упрекомъ говорилъ членамъ Общества «вы его у меня вырвали», и не хотѣлъ стать хладнокровнымъ убійцей новаго царя, противъ котораго лично ничего не имѣлъ. Терроръ становился неосуществимымъ, зато въ условіяхъ междуцарствія можно было попытаться возродить исконную традицію русскаго бунта — самозванщину. На это и пошелъ Рылѣевъ.
Разумѣется, планъ Рылѣева не былъ обычной самозванщиной, но сущность была та же. Онъ не пустилъ въ народъ новаго Отрепьева или Пугачева. Но онъ рѣшилъ воспользоваться отдаленностью Варшавы, непріѣздомъ Константина, вѣрностью солдатъ уже данной присягѣ, для того чтобы представить въ ихъ глазахъ Николая захватчикомъ престола. Какъ и самозванцы, хотѣлъ онъ использовать огромный, неизжитый запасъ любви къ царю, вѣрности присягѣ, использовать для высокой цѣли, для блага народа. Но и самозванцы думали, можетъ быть, о благѣ народа, когда становились на путь обмана. Разъ вызвавши смуту и бунтъ во имя законнаго царя, Рылѣевъ расчитывалъ сочетать возстаніе съ цареубійствомъ и произвести революцію.
[Читать далее]
...
Были такіе, что готовы были погнать солдатъ на бунтъ палками, другіе (какъ Сергѣй Муравьевъ) вѣрили въ силу любви солдата къ доброму барину, къ доброму офицеру. Большинство же, какъ Рылѣевъ, понимало, что въ душѣ солдата живетъ нѣчто болѣе высокое и сильное, чѣмъ страхъ и привязанность — любовь къ Царю, вѣрность присягѣ. Солдатъ былъ очень теменъ, очень забитъ, но все же не былъ онъ только сѣрой скотинкой, бездушнымъ автоматомъ...
Отечественная война, несомнѣнно, развила солдата, сдѣлала его сознательнѣе и умнѣе. Но чѣмъ сознательнѣе онъ былъ, тѣмъ крѣпче держался за свои убѣжденія, тѣмъ честнѣе служилъ Имперіи и Государю Императору. Поэтому заранѣе была обречена на неуспѣхъ революціонная пропаганда и необходимъ былъ обманъ, чтобы повести его на мятежъ. Если сказать солдату, что отъ него требуютъ второй, незаконной присяги, что истинный Государь томится гдѣ-то въ цѣпяхъ, а захватчикъ собирается отнять у него престолъ и если скажутъ все это люди, которымъ онъ довѣряетъ, добрые и любимые офицеры, то онъ повѣритъ и будетъ сражаться за правое дѣло. И горькій обманъ этотъ во имя и для блага народа придумалъ чистый душою поэтъ! Такова трагедія идеалистовъ: безпомощные въ жизни, хотятъ они перехитрить ее, берутъ на себя во имя своихъ идей тягчайшіе грѣхи, какъ взялъ Рылѣевъ грѣхъ обмана почти что дѣтей — солдатъ.
...

Якубовичъ говорилъ, что надо разбить кабаки, дозволить черни грабить, а потомъ взять хоругви въ какой-нибудь церкви и идти во Дворецъ. Каховскій, недовольный слишкомъ умѣренными по его мнѣнію рѣшеніями, съ досадой восклицалъ: «Съ этими филантропами ничего не подѣлаешь!» И, какъ это водилось тогда, грозилъ, если его не послушаютъ, «пойти и на себя объявить». И даже Александръ Бестужевъ, въ душѣ очень умѣренный человѣкъ, кричалъ, охваченный общимъ возбуж- деніемъ: «переступаю за Рубиконъ, а Рубиконъ значитъ руби все, что ни попало!»
...
У Булатова наростало недовѣріе къ самому Рылѣеву — вспомнилъ, что въ корпусѣ Рылѣевъ считался рожденнымъ для заварки кашъ, а не для того, чтобы ихъ расхлебывать. Онъ считалъ себя «искуснѣе въ военномъ ремеслѣ, чѣмъ Трубецкой, и духомъ тверже его». Но стать во главѣ мятежниковъ Булатовъ и Якубовичъ рѣшили только если выступить много войска и будутъ шансы на побѣду. Въ глубинѣ души былъ точно такъ же настроенъ и самъ «диктаторъ, но у него не хватало мужества въ этомъ сознаться, ложный стыдъ удерживалъ его. Всѣ трое, какъ настоящіе военные люди, не могли отдѣлаться отъ основныхъ принциповъ тактики — сраженіе давать только тогда, когда есть виды на успѣхъ. Психологія революціонеровъ, жажда жертвенной гибели во имя будущаго была имъ чужда.
Рылѣева мучилъ страшный вопросъ объ участи царя и его семьи. Каховскій предлагалъ, не ожидая присяги, идти ночью во Дворецъ и захватить всю «Царскую Фамилію». Это было бы въ традиціи петербургскихъ переворотовъ. Но увлечь солдатъ не на защиту присяги, а на заговоръ было невозможно. А чтобы обойтись безъ солдатъ для такого предпріятія надо было имѣть сильную организацію и многихъ рѣшительныхъ людей. Планъ не былъ принять; декабристы порывали съ практикой гвардейскихъ заговоровъ и становились предтечами новаго революціоннаго движенія въ Россіи. Но если нельзя захватить царя, то не настало ли время воспользоваться Каховскимъ для «нанесенія удара?» Наканунѣ 14-го Рылѣевъ обнялъ его на прощанье. «Любезный другъ, ты сиръ на сей землѣ; ты можешь быть полезнѣе, чѣмъ на площади: истреби императора!» Бестужевъ, Пущинъ и даже кротчайшій Оболенскій тоже обняли его...
...

Въ то время, какъ Рылѣевъ ѣздилъ по городу, а Якубовичъ пилъ свой утренній кофе и придумывалъ, какъ-бы «по- храбрѣе измѣнить» своимъ соратникамъ, въ то время, какъ Булатовъ въ смятеніи расхаживалъ по Петербургу и Трубецкой не зналъ, что ему дѣлать, — братья Бестужевы не раздумывали и не колебались. Александръ пришелъ за-свѣтло къ младшему брату Михаилу, поручику Московскаго полка. Михаилъ чуть не заплакалъ, услыша о первыхъ неудачахъ, о томъ, что присяга проходитъ благополучно и что таетъ надежда на войска. Они рѣшили идти къ Московцамъ, еще не принесшимъ присяги.
Александръ въ своей адъютантской формѣ, вмѣстѣ съ братомъ, котораго любили солдаты, обходилъ роту за ротой. Всюду онъ говорилъ, что служитъ при Его Величествѣ, что онъ адъютантъ Константина. «Ребята, мы присягали Государю Императору Константину Павловичу, цѣловали крестъ и Евангеліе, а теперь будемъ присягать Николаю? Вы знаете службу и свой долгъ! Васъ обманываютъ: Государь не отказался отъ престола, онъ въ цѣпяхъ. Его Высочество шефъ полка Михаилъ Павловичъ задержанъ за четыре станціи и тоже въ цѣпяхъ. Неужели вы будете присягать безъ добраго нашего шефа? Имѣя его шефомъ, а Константина Павловича Императоромъ, намъ житье будетъ, какъ у Христа за пазухой. Государь Императоръ обѣщаетъ вамъ пятнадцатилѣтнюю службу!»
...
Въ это время къ воротамъ принесли полковыя знамена, и солдаты съ однимъ изъ знаменъ примкнули къ бестужевской ротѣ, а другое знаменщики понесли вглубь двора, гдѣ были остальныя роты. Знаменщики тоже были за Константина, но солдаты Щепина въ суматохѣ думали, что знамя несутъ къ аналою для присяги Николаю. Между знаменщиками, частью солдатъ, защищавшихъ ихъ, и ротой Щепина произошла свалка. Главная опасность была въ самомъ Щепинѣ, въ которомъ за эти дни накопилось слишкомъ много возбужденія. Теперь онъ въ изступленіи яростно рубилъ направо и налѣво, своихъ и чужихъ. ...всѣ, кто не за Константина, были для него не начальники, а измѣнники! Однимъ ударомъ сабли разрубилъ онъ голову Фредериксу; потомъ подбѣжалъ къ бригадному генералу Шеншину и ему тоже нанесъ нѣсколько ударовъ саблей. Легко раненый, но весь въ крови, полковникъ Хвощинскій, согнувшись, бросился бѣжать; Щепинъ ударилъ его плашмя по спинѣ саблей.
...

Въ томъ, что его Черниговскій полкъ пойдетъ за нимъ, Муравьевъ никогда не сомнѣвался. Онъ зналъ, что слава о его добротѣ широко распространена и въ другихъ частяхъ; къ тому же всѣ полки были прослоены бывшими семеновскими солдатами, хорошо помнившими его и Бестужева, котораго они знали молодымъ и веселымъ ихъ прапорщикомъ, любившимъ пошутить и побалагурить съ солдатами. Въ Лещинѣ эти бывшіе семеновцы ходили въ «балаганъ» Муравьева и по одиночкѣ и цѣлыми группами, порой по пятнадцать человѣкъ вмѣстѣ. И Муравьевъ говорилъ съ ними ласково, какъ съ бывшими товарищами, угощалъ рюмкой водки, иногда дарилъ немного денегъ, по полтиннику или по польскому злотому на брата (больше дать онъ не могъ: у Общества не было никакихъ суммъ, а личныя его средства были невелики). О предстоящемъ возмущеніи говорилъ онъ имъ глухо. Онъ считалъ опаснымъ втягивать въ заговоръ этихъ простыхъ людей. Это не было слѣдствіемъ презрѣнія къ солдату, онъ не думалъ, какъ иные, что достаточно выкатить имъ бочку вина, вызвать пѣсенниковъ, или прибавить нѣсколько лишнихъ кусковъ сала въ кашицу, чтобы повести за собою солдатъ. Онъ не сказалъ бы, какъ Ентальцевъ, что если его рота не пойдетъ за нимъ, онъ погонитъ ее на бунтъ палками. Но все же онъ видѣлъ въ солдатахъ только взрослыхъ дѣтей.
Славяне начали воздѣйствовать на солдатъ по предложе- нію Муравьева, но говорили съ ними совсѣмъ иначе. Тоже не открывая имъ своихъ плановъ до конца, они много разговаривали съ солдатами, особенно съ болѣе развитыми унтеръ-офицерами и фейерверкерами и постепенно создали атмосферу тревожнаго ожиданія и въ Черниговскомъ полку, и во многихъ частяхъ 8-ой артиллерійской бригады и въ 8-ой дивизіи. Майоръ Спиридовъ непрерывно пилъ водку съ солдатами (можетъ быть, не только для цѣлей агитаціи) и обѣщалъ скорое облегченіе ихъ тяжелой жизни.
...

Гебель съ жандармскимъ офицеромъ Лангомъ, узнавъ въ Пологахъ, что Муравьевъ взялъ направленіе на Фастовъ, поскакалъ вслѣдъ за нимъ. Не зная, что тотъ, за которымъ онъ гонится, тоже находится въ Трилѣсахъ, онъ остановился въ этой деревнѣ, чтобы дать корму лошадямъ и немного погрѣться — ночь была очень холодная. Изъ корчмы, въ сопровожденіи Ланга и жандармскаго унтеръ-офицера, онъ пошелъ къ своему подчиненному, поручику Кузмину, узнать не слыхалъ ли тотъ чего-нибудь о Муравьевѣ. Въ окнахъ квартиры Кузмина не было огня. Онъ зажегъ свѣтъ и вошелъ.
Было уже четыре часа утра. Сергѣй Муравьевъ стоялъ посреди комнаты, одѣтый. Въ комнатѣ рядомъ на кровати спалъ его братъ. Гебель быстро вышелъ, поставилъ бывшаго съ нимъ унтера у дверей дома, послалъ за карауломъ и потомъ вернулся. Муравьевы спокойно приняли его слова, что они арестованы. Матвѣй сталъ одѣваться, потомъ, одѣтый, снова легъ на кровать. Гебель заказалъ самоваръ и мирно сѣлъ пить чай съ Сергѣемъ. Отъ денщика поручика Кузмина онъ узналъ, что Бестужевъ, приказъ объ арестѣ ко- тораго онъ получилъ, уже выѣхавъ изъ Василькова, долженъ быть тоже къ утру въ Трилѣсахъ. Гебель былъ веселъ: всѣ птички, наконецъ, попались.
Онъ не зналъ, что Муравьевъ потому такъ спокоенъ, что ждетъ, что его скоро выручатъ: онъ еще утромъ послалъ записку къ Кузмину въ Васильковъ: «Анастасій Дмитріевичъ! писалъ онъ, — пріѣхалъ въ Трилѣсы и остановился на вашей квартирѣ. Пріѣзжайте». Онъ звалъ также своихъ офицеровъ «Славянъ» Щепиллу и барона Соловьева. Въ это время всѣ трое, захвативъ еще съ собою Сухинова (его не любилъ Муравьевъ и, можегъ быть, потому не вызвалъ тоже къ себѣ), были на пути въ Трилѣсы. Боясь, что Гебель уже арестовалъ Муравьева и неизвѣстно по какой дорогѣ повезетъ его, они раздѣлились на группы: Солоььевъ и Сухиновъ поѣхали большой дорогой, а Кузминъ и Щепилло проселкомъ.
Кузминъ и Щепилло пріѣхали первыми. Они вошли въ комнату, когда Гебеля въ ней не было. Быстро спросили они Муравьева, что же имъ дѣлать. «Освободить насъ» — отвѣчалъ Сергѣй. Вернувшійся Гебель, едва поздоровавшись съ ними, накинулся на молодыхъ подчиненныхъ. Можетъ быть, онъ чувствовалъ, что что-то неладно и именно поэтому, пересиливая тревогу, горячился и дѣлалъ выговоры своимъ офицерамъ: «зачѣмъ вы здѣсь, а не при ротахъ?», кричалъ онъ, «Я у себя на квартирѣ, господинъ полковникъ», рѣзко отвѣчалъ Кузминъ и, постепенно повышая голосъ, становился откровенно дерзкимъ. Полковникъ испугался, попробовалъ перемѣнить тонъ, заговорилъ мягко, почти ласково. Тогда Муравьеву едва сдерживая нетерпѣніе, молча сдѣлалъ знакъ офицерамъ, чтобы его освободили. Имъ почудилось даже, что онъ еле внятнымъ голосомъ шепнулъ: «убить его».
Кузминъ пошелъ сказать караульнымъ солдатамъ своей роты, чтобы освобождали любимаго полковника. Пока онъ говорилъ съ ними, Сухинову почудилось, что жандармскій офицеръ Лангъ ихъ подслушиваетъ за дверью. Онъ бросился на жандарма, Лангъ въ ужасѣ скрылся въ кухнѣ, и успѣлъ захлопнуть за собой дверь и навалиться на нее всей тяжестью, чтобы не пускать преслѣдователя. Потомъ онъ побѣжалъ. Его схватили.
Гебель, удивляясь что не подаютъ лошадей, сталъ громко звать Ланга. Отвѣта не было. Онъ вошелъ въ сѣни и, увидѣвъ Щепиллу и Кузмина, позабылъ осторожность и снова сталъ кричать на нихъ. Но тутъ въ нихъ прорвалась слишкомъ долго сдерживаемая ненависть. «За что ты арестовалъ Муравьева? — кричали они — ты, варваръ, хочешь его погубить!» Щепилло ударилъ его штыкомъ въ животъ, Соловьевъ схватилъ обѣими руками за волосы и повалилъ на землю. Оба они набросились на лежащаго и безоружнаго Гебеля. Щепилли сломалъ ему руку прикладомъ. Весь израненый, исколотый, онъ нашелъ еще силы встать, буквально приподнявъ съ собою своихъ противниковъ и вырвалъ ружье у Щепиллы. Въ это время, тоже съ ружьемъ, прибѣжалъ Сергѣй Муравьевъ. Услышавъ крики, онъ вышибъ окно и выскочилъ на улицу. Часовой, которому Гебель приказалъ колоть арестованнаго въ случаѣ попытки къ побѣгу, замахнулся на него штыкомъ. Но Сергѣй Муравьевъ вырвалъ у солдата ружье и побѣжалъ къ Гебелю. Гебель, истекая кровью, убѣгалъ отъ преслѣдователей по направленію къ корчмѣ. Увидя порожнія крестьянскія сани, запряженныя парой лошадей, онъ вскочилъ въ нихъ и погналъ изо всей мочи. «Догнать его!» кричалъ Муравьевъ. Сухиновъ нагналъ его и поворотилъ лошадей. Но когда первое изступлен:с пгошло, Муравьевъ далъ своему израненому начальнику уѣхать въ Васильковъ.
Такъ избіеніемъ стараго и безоружнаго человѣка началось свѣтлое дѣло свободы.
...
Единственно словомъ убѣжденія, моральнымъ воздѣйствіемъ приходилось сдерживать людей, освободившихся отъ желѣзнаго обруча дисциплины.
Задача была трудная: не все шло такъ, какъ онъ хотѣлъ. Солдаты сразу почувствовали перемѣну. Добрый полковникъ учитъ: «безъ свободы нѣтъ счастья; никакихъ злодѣйствъ учинено не будетъ». Но развѣ грѣхъ выпить передъ походомъ, чтобы легче было сражаться за волю? Выпили немало: 184 ведра въ сутки на тысячу солдатъ. И какое-же злодѣйство, что господина майора немного потрясли, сорвали съ него эполеты, чтобы не издѣвался надъ бѣднымъ солдатомъ? Что ворвались въ домъ мучителя Гебеля и хотѣли убить его вмѣстѣ съ его щенками и Гебелихой? И убили бы, если бы поручики Модзалевскій и Сухиновъ саблями не отстояли командира; видно, все-таки свой братъ-дворянинъ! Или нельзя тронуть разныхъ Срулей и Нусей, Янкелей и Гершковъ, отнять немного пошитаго полотна у евреекъ? Берегитесь, жидовочки, берегитесь, хохлушки! Скидавайте кожухи, господа мѣщане, — намъ вѣдь путь дальній, походъ! Холодно, морозъ трещитъ, а чтобы не обидно было, берите въ обмѣнъ наши мундиры и кивера. Дѣдъ столѣтній въ этотъ день умеръ, лежалъ одѣтый въ чистую рубаху, подъ холстомъ. Не все ли равно тебѣ, дѣдушка, въ чемъ въ гробу лежать, а намъ пригодится. Да встань, попляши съ нами, видишь, пляшетъ солдатская голытьба. Ей-богу, пляшетъ вѣдь дѣдъ, и держать его не трудно, сухонькій старичекъ, столѣтній!..
Всю ночь на 31-ое Муравьевъ провелъ запершись у себя и что то писалъ. И всю ночь слышалъ крики пьяныхъ и отчаянный женскій визгъ. Что было дѣлать съ пьяными? Изловить ихъ? А дальше? Не въ тюрьму же сажать!.. Не плетьми и шпицрутенами ознаменовать праздникъ русской свободы! Авось сами угомонятся и опохмѣлятся отъ Еина и воли. И Муравьевъ закрывалъ глаза на безчинства, старался успокоить испуганныхъ евреевъ и надѣялся, что все уладится въ походѣ. А экспансивный Бестужевъ бѣгалъ по мѣстечку и умолялъ пьяныхъ вести себя пристойно: «вы, вѣдь, русскіе солдаты, а не татары!» И безсильно сжималъ кулаки: въ походѣ такихъ придется разстрѣливать!
Утромъ въ 12 часовъ, 31 декабря, былъ назначенъ сборъ всѣхъ пяти ротъ на городской площади. Молодой священникъ Даніилъ Кейзеръ, послѣ долгихъ уговоровъ и получивъ 200 рублей на случай, если у семьи его будутъ непріятности, согласился прочесть революціонный Катехизисъ. Муравьевъ сказалъ солдатамъ рѣчь о цѣли возстанія. Къ его большому удивленію, Катехизисъ, которому онъ придавалъ такое большое значеніе, плохо воспринимался и даже вызывалъ у солдатъ смущеніе. Приходилось прибѣгнуть ко лжи о Константинѣ и о незаконности вторичной присяги.

Бушков о Павле I

Из книги Александра Александровича Бушкова "Гвардейское столетие".

Павлу тоже досталось умышленной и неумышленной клеветы сверх всякой меры. «Двойной стандарт» и в его случае был использован на всю катушку, как и в отношении Петра III.
Вновь однотипные события получали совершенно разное истолкование. Когда со своими сановниками сажал кого-нибудь голой задницей в лукошко с яйцами Петр I, это именовалось «великий государь изволит отдыхать от трудов праведных». Когда подвыпивший Петр III играл в чехарду со своими гвардейцами, это, легко догадаться, рассматривалось как доказательство его совершеннейшей дебильности. Когда чудесил Суворов, иногда безобидно (прыгал через стулья, кукарекал, запрягал в свою коляску сотню лошадей цугом, чтобы подкормить их на конюшне пригласившего его в гости магната), иногда гнусно (венчал одним махом пар двадцать своих крепостных, распределив их так, чтобы подходили жених с невестой по росту) – сие почтительно звалось «чудачествами великого полководца». Когда гораздо менее безобидно давал выход эмоциям Павел (и в самом деле эксцентричный), пресловутое «общественное мнение» распускало сплетни о «коронованном безумце».
И совершенно как-то упускается из виду, что ославленный «деспотом и безумцем», Павел своей деятельностью (пусть порой хаотичной, не всегда продуманной) если и не вносил коренных изменений, то понемногу уводил страну из припахивавшего сладкой гнильцой екатерининского застоя.
Не зря М. Н. Покровский писал: «Все, что делал „сумасшедший“ Павел, делал бы и нормальный человек его умственного развития и склонностей, поставленный в подобное положение». А что он делал? Обстоятельный рассказ потребовал бы отдельной книги, но в последние годы все же появилось несколько дельных книг, напрочь разрушающих устоявшуюся версию о «коронованном безумце». Поэтому рассмотрим лишь кратко его толковые преобразования.
[Читать далее]
Прусский военный агент, отнюдь не бывший горячим поклонником Павла, тем не менее был профессиональным дипломатом, обязанным давать точные оценки тому, что наблюдал в стране пребывания. Он писал королю: «Император Павел создал в некотором роде дисциплину, регулярную организацию, военное обучение русской армии, которой пренебрегала Екатерина». Русский мемуарист дополняет эти сведения, называя реформы Павла в области артиллерии «первым шагом к преобразованию и усовершенствованию».
Прежде всего, он составил новые уставы – Устав по строевой части и воинской службе, Морской устав. Установил точные правила рекрутских наборов, чинопроизводства и увольнений – до него в этих вопросах хватало анархии. Запретил использование воинских чинов по личным надобностям командиров – употребляя современные аналогии, отныне генерал, посылавший солдат строить ему дачу, рисковал многим…
По единодушным отзывам современников, рядовые солдаты Павла любили – по отношению к ним он не позволял несправедливостей. В екатерининские времена сложившейся практикой было разворовывание рекрутов по имениям высокопоставленных крепостников. Рекрутов, проделывая махинации с отчетностью, попросту делали вечными крепостными. По признанию графа Безбородко, видного екатерининского деятеля, «растасканных разными способами из полков людей в 1795 г. было до 50 тысяч, или восьмая часть армии». Конец этому положил Павел. «23 декабря 1800 г. солдатам, находившимся на службе до воцарения Павла, было объявлено, что по окончании срока службы они становятся однодворцами, получая по 15 десятин в Саратовской губернии и по 100 рублей на обзаведение» (Эйдельман). Для сравнения: прежде отслужившим четверть века солдатам великодушно позволялось идти на все четыре стороны без копейки пособия…
Каждый унтер-офицер, капрал и солдат, прослуживший двадцать лет беспорочно, получал отличительный знак и освобождался от телесных наказаний – практически дворянская привилегия.
Нижние чины впервые в российской военной истории получили право жаловаться по инстанции на офицеров. «Всем солдатам сие было крайне приятно, а офицеры перестали нежиться, а стали лучше помнить свой сан и уважать свое достоинство» (Болотов).
«Я находился на службе в течение всего царствования этого государя, не пропустил ни одного учения или вахтпарада и могу засвидетельствовать, что хотя он часто сердился, но я никогда не слыхал, чтобы из уст его исходила обидная брань» – это полковник Саблуков, лишь однажды отметивший «расправу тростью с тремя офицерами».
Другой видный и осведомленный чиновник, служивший четырем императорам, писал о военных реформах царя: «Об этом ратном строе впоследствии времени один старый и разумный генерал говорил мне, что идея дать войскам свежую силу все же не без пользы прошла по русской земле: обратилась-де в постоянную недремлющую бдительность с грозною взыскательностью и тем заранее приготовляла войска к великой отечественной брани… (Оболенский).
О том, какую печальную картину представлял собой Кронштадт при Екатерине, оставил воспоминания барон Штейнгель, будущий декабрист и морской офицер: «Число кораблей хотя значительно было, ибо, помнится, считалось до 40 линейных кораблей в Кронштадте и Ревеле, но они большею частию были ветхие, дурной конструкции, с таким же вооружением, и не обшивались медью, от чего большею частию ходили дурно. Капитаны любили бражничать. Офицеры и матросы были мало практикованы; работы на кораблях производились медленно и с великим шумом. Далеко, бывало, слышно, когда корабль снимается с якоря: „Шуми, шуми, ребята!“ – была любимая команда вахтенного лейтенанта, когда вертели шпиль. С рифами (сворачивание парусов. – А. Б.) возились по получасу. Офицеры любили тоже куликать (попивать. – А. Б.), и вообще образованных было мало… Форма не строго соблюдалась. Часто случалось встретить офицеров в мундире, в пестром нижнем платье, с розовым галстуком и в круглой шляпе (для лучшего понимания: представьте современного полковника в полосатой футболке под кителем, джинсах, начищенных сапогах, в беретике – примерно такая картина. – А. Б.). Едучи куда-либо, особенно капитаны, любили иметь за собой вестового, который обыкновенно нес шпагу и плащ… В порту был во всем недостаток; и воровство было непомерное, как в адмиралтействе, так и на кораблях. Кронштадт утопал в непроходимой грязи; крепостные валы представляли развалину; станки пушечные оказывались рассыпавшимися, пушки в раковинах (дефекты литья. – А. Б.), гарнизон – карикатура на войска; одним словом, эта часть вообще находилась в самом запущенном состоянии».
И далее – две коротких фразы: «Со вступлением Павла на престол все переменилось. В этом отношении строгость его принесла великую пользу».
Все мы помним, что «самодур Павел» наложил опалу на великого полководца Суворова и отправил его в деревню, из-за чего-то там прогневавшись…
А из-за чего?
Приказ Павла от 20 марта 1800 г.: «Вопреки высочайше изданного устава генералиссимус князь Италийский имел при корпусе своем по старому обычаю непременного дежурного генерала, что и делается на замечание всей армии».
Как видим, нет никакого «самодурства». Суворов просто-напросто нарушил действующий воинский устав. А Павел считал, что устав обязаны соблюдать решительно все – от зеленого первогодка-рядового до заслуженного генералиссимуса… Что, между прочим, глубоко справедливо.
Именно Павел отменил петровский закон о престолонаследии, принесший столько неразберихи. Именно Павел снял с крестьян недоимку в семь с лишним миллионов рублей, возместив ущерб для бюджета… за счет новых обложений, коснувшихся исключительно дворян. Именно Павел категорически запретил продавать дворовых и крестьян без земли. Указ, определявший предельную продолжительность недельной барщины, устанавливавший, что крестьяне отныне работают на барина лишь три дня в неделю, был высоко оценен беспристрастным наблюдателем, прусским дипломатов Вегенером: «Закон, столь решительный в этом отношении и не существовавший доселе в России, позволяет рассматривать этот демарш императора как попытку подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому».
Часть горнозаводских крестьян на Урале Павел перевел в государственные, чем значительно облегчил их жизнь.
А там и вовсе отменил рекрутский набор. «Отныне Россия, – заявил он в манифесте на сей счет, – будет жить в мире и спокойствии, что теперь нет ни малейшей нужды помышлять о распространении своих границ, поелику и без того довольно уже и предовольно обширна…»
«Нельзя изобразить, какое приятное действие произвел сей благодетельный указ во всем государстве, – и сколько слез и вздохов благодарности испущено из очей и сердец многих миллионов обитателей России. Все государство и все концы и пределы онаго были им обрадованы и повсюду слышны были единыя только пожелания всех благ новому Государю…» (Болотов).
Это мнение нисколько не преувеличено: рекрут, напоминаю, уходил на двадцать пять лет, практически навсегда, родители с детьми и жены с мужьями прощались заранее, словно с покойниками…
Кроме барщины, ограниченной тремя днями в неделю, теперь запрещалось принуждать крепостных к работе и по воскресным и праздничным дням. Коцебу, немецкий писатель и русский разведчик, писал: «Народ был счастлив. Его никто не притеснял. Вельможи не смели обращаться с ним с обычною надменностью. Им было бы плохо, если бы до него дошло о какой-нибудь несправедливости; поэтому страх внушал им человеколюбие. Из 36 миллионов людей, по крайней мере, 33 имели повод благословлять Императора, хотя и не все сознавали это…» Свидетельство Коцебу тем более ценно, что он в свое время побывал в сибирской ссылке по приказу Павла, но сохранил объективность, России служил верно, пока не был убит во время выполнения деликатных поручений в Германии (разумеется, неким «восторженным студентом-одиночкой»).
Ему вторил прусский посланник Брюль: «Недовольны все, кроме городской черни и крестьян». Декабрист Фонвизин вспоминал: «В это бедственное для русского дворянства время бесправное большинство народа на всем пространстве империи оставалось равнодушным к тому, что происходило в Петербурге – до него не касались жестокие меры, угрожавшие дворянству. Простой народ даже любил Павла…»
Словом, указы и реформы Павла были, по выражению знаменитого Сперанского, «возможным началом целой системы улучшений крестьянского быта». Весьма похоже, что именно под влиянием идей Павла Сперанский и разрабатывал свои проекты реформ несколько лет спустя.
Основан университет в Дерпте. Открывается Павловский солдатский сиротский дом на тысячу мальчиков и двести пятьдесят девочек, значительно расширяется сеть солдатских школ. Для женщин – Институт ордена св. Екатерины и учреждения Ведомства императрицы Марии, Открыта Медико-хирургическая академия, учреждается для освоения русских владений в Америке Российско-Американская компания. Учреждается Лесной департамент и принимается Лесной устав. Восстанавливаются ликвидированные Екатериной Главная соляная контора, берг-коллегия (горнорудное дело. – А. Б.), мануфактур-коллегия.
Вовсе уж революционным прорывом было утверждение в сентябре 1800 г. «Постановления о коммерц-коллегии» – фактически новом министерстве торговли и промышленности. Из двадцати трех членов коллегии тринадцать, по замыслу Павла, купцам предписывалось выбрать из своей среды. Впервые в русской истории купцы и заводчики, политически бесправные даже при миллионных капиталах и отстраненные от руля государственной машины получали, по сути, места в правительстве. Это – прямое продолжение нововведений Петра III.
Александр I уже на пятый день своего царствования поторопился ликвидировать это отцовское решение: «…оставя в той коллегии членов, от короны определенных, всех прочих, из купечества на срочное время избранных, отпустить в их домы, и впредь подобные выборы прекратить». «Плешивый щеголь» свои действия мотивировал… заботой о самих купцах, которые, оторванные-де от привычной торговли, на выборных постах моментально, мол, придут в полное ничтожество и разорение… И еще много десятилетий спустя самодуры-городничие, списанные Гоголем с натуры, таскали купцов за бороды, вымогали взятки и сажали под арест. «Третье сословие» в России пребывало в самом жалком состоянии – деньги были, но не было возможности влиять на развитие страны. Вплоть до бесславного крушения сгнившей до самой сердцевины русской монархии купцы и промышленники, в противоположность развитым европейским странам, от управления государством были отстранены. Лишь после 1905 г. двое-трое видных буржуа получили второстепенные правительственные должности. В то же самое время британские монархи возводили в дворянское достоинство своих торговцев, промышленников и финансистов. Именно в пренебрежении наследников Павла к отечественным Карнеги, Дюпонам и Вандербильтам и крылся корень зла, а не в мифических масонских происках и «большевистских кознях»…
Как и его отец, Павел издавал указы, переводившие старообрядцев в «твердое легальное состояние» и пытался наладить нормальные отношения меж двумя ветвями христианства – православием и католичеством.
Естественно, что после таких реформ кое-кто судил по-своему. Друг Александра I, польский магнат и русский чиновник Адам Чарторыжский вспоминал: «Высшие классы общества, правящие сферы, генералы, офицеры, значительное чиновничество, словом, все то, что в России составляло мыслящую и правящую часть нации, было более-менее уверено, что Император не совсем нормален и подвержен безумным припадкам».
Мнением тех самых тридцати трех миллионов никто не только не интересовался: простому народу, как мы видим, вообще отказывали в праве считаться «мыслящей частью нации»… Кстати, именно потому, что шляхетные предки пана Адама сотни лет пестовали такие убеждения, Польшу и привело к краху ее буйное дворянство. Не зря так называемые «польские восстания» сплошь и рядом были чисто шляхетскими заварушками, а польское крестьянство от этих бунтишек часто отстранялось, а то и ловило мятежников для выдачи властям…
Дело тут, конечно, не в польском гоноре – русские вельможи точно так же считали только свое мнение хоть что-то да весящим. Если они считали, что император безумен – он безумен, и точка…
Потом к этим сомнительным медицинским упражнениям подключился и английский посол в Петербурге лорд Уинтворт, писавший в Лондон: «Император в полном смысле слова не в своем уме…»
Что же дало повод для столь безапелляционного заключения? Да исключительно то, что Павел решил сблизиться с Францией! С точки зрения Уинтворта это, конечно, форменное безумие. С нашей – как раз наоборот.
От тесных отношений с Англией России никогда не было практической пользы. Зато союз с Наполеоном открывал прямо-таки ошеломляющие перспективы. Почему-то принято вспоминать только планировавшийся Павлом удар по Индии и, конечно же, считать его очередной «безумной авантюрой». Меж тем разрабатывался этот план совместно с Наполеоном – а Бонапарта можно упрекнуть в чем угодно, только не в увлечении утопиями. Как и генштабистов вермахта, позже разрабатывавших схожий удар.
При том, как тогда «обожали» в Индии белых английских сагибов, появление русских войск за Гиндукушем моментально стало бы тем самым фитилем, что взорвал бы под британской задницей нешуточную пороховую бочку…
Но ведь эти планы не ограничивались отправкой сорока тысяч русских казаков на Индию! Был разработан проект обширных изменений в Европе, которым занимался опять-таки не «безумный прожектер», а глава Коллегии иностранных дел граф Ростопчин. А участвовать в масштабнейшем переделе Европы должны были не только Россия и Франция.
Вот изложение проекта Ростопчина. Следует заключить союз с Францией, Пруссией и Австрией, установить торговую блокаду Англии, разделить Турцию, забрать у нее Константинополь, Болгарию, Молдавию и Румынию – для России, а Боснию, Сербию и Валахию отдать Австрии, образовать Греческую республику под протекторатом союзных держав, но при расчете перехода греков под российский скипетр. Замечание Павла на полях проекта гласит, что можно, не дожидаясь «перехода» греков под русский скипетр, «и подвести». Пруссия берет себе Ганновер, Мюнстер и Падерборн, Франция – Египет.
Резолюция Павла: «Апробуя ваш план, желаю, чтобы вы приступили к исполнению оного. Дай бог, чтобы по сему было».
Это была вовсе не утопия! Павел и его дипломаты исходили из насквозь практических расчетов. Ради Боснии, Сербии и Валахии Австрия охотно поддержала бы Россию в ее приобретениях. Так же поступила бы Франция – ради Египта, и Пруссия – ради Ганновера и других областей, отводившихся ей по плану Ростопчина. Ни утопии, ни романтики, ни филантропии – все участники коалиции точно знают, что получат и что ради этого согласны отдать союзникам. А ведь были еще обширнейшие заморские колонии Англии, подлежащие дележу!
И кое-какие шаги уже были предприняты! Кроме союза с Францией, Павел заключил соглашение со Швецией, к которому примкнули Дания и Пруссия. Таким образом, против английского флота в Балтийском море создалась коалиция четырех флотов. Вся европейская история – и не только европейская – могла бы стать иной! Нет сомнений, что соединенными усилиями удалось бы разодрать Британскую империю в клочки…
...
Главным побудительным мотивом на сей раз была даже не «ловля счастья и чинов», не желание возвыситься, не театрального пошиба роковые страсти, а экономика!
Вот именно. Продукция, производимая в имениях российских помещиков, сбывалась главным образом в Англию. Декабрист Фонвизин: «Разрыв с нею (Англией. – А. Б.) наносил неизъясненный вред нашей заграничной торговле. Англия снабжала нас произведениями и мануфактурными, и колониальными за сырыя произведения нашей почвы… Дворянство было обеспечено в верном получении доходов со своих поместьев, отпуская за море хлеб, корабельные леса, мачты, сало, пеньку, лен и пр. Разрыв с Англией, нарушая материальное благополучие дворянства, усиливал в нем ненависть к Павлу… Мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти всеобщей».
Когда убийцы перед выступлением собрались на ужин с шампанским, Валерьян Зубов прямо указал на «безрассудность разрыва с Англией, благодаря которому нарушаются жизненные интересы страны и ея экономическое благосостояние».
Как видим, наши янычары даже научились произносить слово «экономика» без запинки! Это вам не гвардия образца 1725 г… Но это ничего не меняет. Мотивы стали сложнее, но не приобрели от этого ни капли благородства. Потому что цели – насквозь шкурные. Нарушаются жизненные интересы и экономическое благосостояние не страны, а части помещиков. Разница существенная.
Пользуясь современными терминами, эти типы были не более чем компрадорами, сделавшими страну сырьевым придатком Англии. Но словеса произносились самые благородные и возвышенные – так уж испокон веков заведено при любых мятежах и переворотах, не обязательно в России. Повсюду. Как-то неприглядно выглядит заговорщик, признающий, что им движет забота о собственном кармане – побуждения нужны благородные…
...

Генерал Ермолов, два года при Павле просидевший в тюрьме, по воспоминаниям знаменитого Фигнера, «не позволял себе никакой горечи в выражениях… говорил, что у покойного императора были великие черты, и исторический его характер еще не определен у нас». Наполеон называл Павла Дон-Кихотом – без тени насмешки. Другие – «северным Гамлетом». И «последним рыцарем». В этом и ключ. Павел, помимо всего прочего, определенно пытался создать некую идеологию, которая могла бы заменить явственно гниющую идею абсолютизма. И в этой идеологии были рыцарские черты – в лучшем смысле этого понятия.
Однако в России Дон-Кихоты уничтожаются быстрее, чем в Испании. Неизбежность дворянского нападения на Михайловский замок лучше всего выразили два человека, находившиеся, если можно так выразиться, на противоположных полюсах мысли и действия: декабрист Поджио и начальник тайной полиции при Александре I де Санглен. Поджио: «Павел первый обратил внимание на несчастный быт крестьян и определением трехдневного труда в неделю оградил раба от своевольного произвола; но он первый заставил вельмож и вельможниц при встрече с ним выходить из карет и посреди грязи ему преклоняться на коленях, и Павлу не быть!» Де Санглен: «Павел хотел сильнее укрепить самодержавие, но поступками своими подкапывал под оное. Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно. Это был чистый подкоп, ибо без этого различия самодержавие удержаться не может. Он нам дан был или слишком рано, или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование…»
В том-то и парадокс, что едва намеченная Павлом «рыцарская идеология» при дальнейшем ее развитии ударила бы по российскому самодержавию не в пример сильнее, чем все прежние попытки. Павла следует оценивать еще и по тем последствиям, что могли повлечь за собой его решения, проводившиеся бы в жизнь достаточно долго.
Не зря один из современников-консерваторов назвал реформы Павла «карбонарским равенством», которое-де «противоречит природе вещей».
Николай Бердяев писал в работе «Истоки и смысл русского коммунизма»: «…таинственная страна противоречий, Россия таила в себе пророческий дух и предчувствие новой жизни и новых откровений… святая Русь всегда имела обратной своей стороной Русь звериную. Россия как бы всегда хотела лишь ангельского и звериного и недостаточно раскрывала в себе человеческое. Ангельская святость и зверская низость – вот вечные колебания русского народа… для русских характерно какое-то бессилие, какая-то бездарность во всем относительном и среднем…»
В этом много правды. Безусловно, никоим образом не стоит относить к ангелам ни Лжедмитрия I, ни Петра III, ни тем более Павла I. Они были детьми своего времени с массой недостатков, ошибок и промахов. И все же эти три убитых самодержца как раз и были теми, кто нес России «новую жизнь и новые откровения». Они, все трое, каждый в свое время, предлагали России иной путь, уводивший из тупика и застоя. И всех троих с какой-то жутко-мистической регулярностью сожрала «Русь звериная»…
Только после 1905 г. можно стало упоминать печатно, что Петр и Павел погибли не своей смертью!
...

После 1905 г. два видных психиатра попытались решить, наконец, вопрос о душевной болезни Павла либо о ее отсутствии. П. И. Ковалевский выпустил выдержавшую восемь изданий книгу, где сделал вывод, что Павел принадлежал к «дегенератам второй степени с наклонностями к переходу в душевную болезнь в форме бреда преследования». Профессор же В. Ф. Чиж написал, что «Павла нельзя считать маньяком», что он «не страдал душевной болезнью» и был «психически здоровым человеком». Доверия к работе Чижа у меня больше не оттого, что его точка зрения схожа с моей, а потому, что Чиж пользовался обширными архивными материалами о жизни и деятельности Павла, зато Ковалевский в основном ссылался на сплетни и анекдоты вроде истории о некоем полку, прямо с парада посланном пешком в Сибирь…
Увы, и в наши дни случается похожее… Лет пятнадцать назад один из виднейших чешских неврологов, профессор Иван Лесны выпустил книгу, название которой я бы лично перевел как «О немощах могучих». Книга интереснейшая, посвящена возможными душевным болезням многих известных монархов. Вот только в русском переводе из нее почему-то исчезла одна-единственная глава – о Павле.
Я не поленился отыскать чешское издание. Профессор бестрепетной рукой ставит диагноз «мегаломания», «явственные признаки невроза навязчивости» и даже «параноидальные черты характера». Однако, едва речь заходит о примерах и доказательствах, Лесны сплошь основывается на тех же старых анекдотах, вымыслах и сплетнях! С документами той эпохи он не знаком вообще, а из мемуаров отбирал только те, что работали на его версию. Кроме того, явным признаком душевной болезни Павла Лесны считает… «постоянный страх Павла, что его постигнет судьба отца». Позвольте, но ведь так и произошло!
Естественно, Лесны считает, что Чиж был «чересчур благосклонен к Павлу». Сам он – безоговорочный сторонник Ковалевского. Бог ему судья. Хорошо, по крайней мере, и то, что Лесны не упустил случая описать склонности Павла, которые вряд ли служат признаком душевной болезни. «Император испытывал огромную склонность к чести с большой буквы „Ч“ – как некогда древние рыцари». Что же тут от болезни? А впрочем, складывается такое впечатление, что чехам, вечным капитулянтам и вечно чьим-то холопам, с готовностью поднимавшим лапки то перед вермахтом, то перед советскими танками, понятия чести, не особенно и знакомо…
Сам же Лесны приводит прекрасный пример: в свое время Павел под честное слово освободил из тюрьмы предводителя польских повстанцев Косцюшко и нескольких его сподвижников и разрешил им уехать за границу – при условии, что они дадут честное слово никогда более не поднимать оружия против России.
Белорусский шляхтич Косцюшко и его друзья слово сдержали – вряд ли они считали Павла сумасшедшим, обещания, данные сумасшедшему, никто не исполняет. Они были в одном пространстве чести, вот и все…



Дмитрий Лысков о Первой мировой

Из книги Дмитрия Юрьевича Лыскова "Краткий курс истории Русской революции".

Могла ли Российская империя избежать участия в войне? Ответ на этот вопрос может быть только отрицательным. Активная внешняя политика, проводимая царским правительством, глубоко интегрировала Россию в клубок европейских противоречий конца XIX - начала XX веков. Огромный потенциал страны, раскинувшейся на одной пятой суши, воспринимался из Европы как военный козырь и, одновременно, как постоянная угроза национальным интересам. Таковы были позиции всех участников зарождающегося конфликта. Раздел мира был невозможен без участия России (или ее устранения с политической арены). Оставлять в тылу державу, в любой момент способную выставить многомиллионное войско, не собирался никто.
Как бы ни было это печально, в дипломатической игре того периода спор шел за наше «пушечное мясо», за неисчерпаемые человеческие ресурсы, которые Россия могла выставить на фронт. Сэр Эдвард Грей, министр иностранных дел Великобритании, писал в апреле 1914 года: «Русские ресурсы настолько велики, что в конечном итоге Германия будет истощена Россией даже без нашей помощи» [Уткин А. И. Первая Мировая война — М.: Алгоритм, 2001, цит. по Эл. версии http://militera.lib.ru/h/utkin2/index.html ].
Но эту дипломатическую игру вели не мы. Судьба европейского конфликта решалась в Лондоне, Берлине и Париже, там же принимались решения о начале войны, исходя из соображений готовности к ней центральных держав. Вопрос готовности (или неготовности) России во внимание не принимался.
Тем не менее Россия сама рвалась в бой. Болевой точкой внешней политики оставался вопрос черноморских проливов, серьезный дипломатический скандал разразился в 1913 году, когда германская военная миссия (миссия Лимана) была приглашена в Стамбул. Требования об отзыве миссии Россия готова была подкрепить «соответственными мерами принуждения». Министр Сазонов 5 января 1914 года в записке Николаю II прямо указывал, что это может вызвать «активное выступление» Германии, но полагал его даже полезным: в случае отказа России от решительных действий, писал он, «во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира» [цит. ист.].
На замечание председателя Совета министров Коковцова об угрозе столкновения с Германией, военный министр Сухомлинов и генерал Жилинский заявляли о «полной готовности России к единоборству с Германией». Одновременно они признавали, что, вероятно, дело придется иметь со всем Тройственным союзом.
Осложнение международной обстановки в январе 1914 года вполне могло привести к войне. Пыл царских министров охладило знакомство с материальной частью – у России, как выяснилось, банально недоставало необходимое число судов для переброски десантного корпуса к турецким берегам. Возможности флота ограничивались переброской одного корпуса первого эшелона в то время, как турецкая армия располагала в районе проливов 7 корпусами [цит. ист.].
К сожалению, подобные шапкозакидательские настроения были общей чертой правительства Российской империи. Если Министр финансов Коковцов предупреждал весной 1914 года правительство, что Россия еще менее готова к войне, чем в январе 1904, то военный министр Сухомлинов, напротив, считал, что «все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше... мы верим в армию и знаем, что из войны произойдет только одно хорошее для нас».
[Читать далее]
Министр земледелия Кривошеим призывал больше верить в русский народ и его исконную любовь к родине: «Довольно России пресмыкаться перед немцами». Аналогичного мнения придерживался министр железных дорог Рухлов: произошел колоссальный рост народного богатства; крестьянская масса не та, что была в японскую войну и «лучше нас понимает необходимость освободиться от иностранного влияния». Большинство министров говорили о необходимости «упорно отстаивать наши насущные интересы и не бояться призрака войны, который более страшен издалека, чем на самом деле» [Уткин А. И. Первая Мировая война — М.: Алгоритм, 2001, цит. по эл. версии http://militera.lib.ru/h/utkin2/index.html ].
Настроения министров понять не сложно. Германия занимала слишком серьезное положение в российской экономике, накануне Первой мировой войны она являлась главным торговым партнером России. Навязанный во время русско-японской войны царскому правительству торговый договор устанавливал многочисленные преференции германскому капиталу. Объемы российско-германской торговли неуклонно возрастали: если в 1898 – 1902 годах в Германию шли 24,7 процентов российского экспорта, а из Германии поступали 34,6 процентов российского импорта, то в 1913 году – уже 29,8 процента и 47,5 процента, что существенно превышало долю Англии и Франции вместе взятых [Пыхалов И., Великая оболганная война, М: «Яуза», «Эксмо», 2005. стр. 185].
Германия прижимала русское сельское хозяйство, чем наносила ущерб помещикам-дворянам. Германская промышленность становилась все более опасным конкурентом на внутрироссийском рынке, вызывая раздражение буржуазии. Именно об этой «необходимости освободиться от иностранного влияния» говорил министр Рухлов. Прекрасная возможность переменить всю ситуацию разом виделась министрам во вступлении в войну.
Надо заметить, что настроения министров вновь строились на ожиданиях «маленькой победоносной войны» - всему конфликту отводилось максимум 6 месяцев. Никаких реальных оснований для оптимизма не было – перевооружение армии, исполнение большой военной программы должно было закончится лишь в 1917 году.
Сегодня, век спустя, мы можем окинуть взглядом общее положение вещей, сложившееся с началом войны в 1914 году, сделать выводы о готовности России к конфликту:
«Русская армия имела 850 снарядов на каждое орудие, в то время как в западных армиях приходилось от 2000 до 3000 снарядов. Вся русская армия имела 60 батарей тяжелой артиллерии, а германская - 381 батарею. В июле 1914 г. всего лишь один пулемет… приходился на более чем тысячу солдат. (Только после грандиозных поражений в июле 1915 г. генеральный штаб России заказал 100 тысяч автоматических ружей и 30 тысяч новых пулеметов). В течение первых пяти месяцев войны военная промышленность России производила в среднем 165 пулеметов в месяц (пик производства был достигнут в декабре 1916 г. - 1200 пулеметов в месяц). Русские заводы производили лишь треть автоматического оружия, запрашиваемого армией, а остальное закупалось во Франции, Британии и Соединенных Штатах; западные источники предоставили России 32 тысячи пулеметов. К сожалению, почти каждый тип пулемета имел свой собственный калибр патрона, что осложняло снабжение войск. То же можно сказать о более чем десяти типах винтовок (японские «арисака», американские «винчестеры», английские «ли-энфилд», французские «грас-кро-тачек», старые русские «берданы» использовали разные патроны). Более миллиарда патронов было завезено от союзников. Еще хуже было положение с артиллерией: более тридцати семи миллионов снарядов - два из каждых трех использованных - были завезены из Японии, Соединенных Штатов, Англии и Франции. Чтобы достичь русской пушки, каждый снаряд в среднем проделывал путь в шесть с половиной тысяч километров, а каждый патрон - в четыре тысячи километров. Недостаточная сеть железных дорог делала снабжение исключительно сложным, и к 1916 г. напряжение стало весьма ощутимым» [Уткин А. И. Первая Мировая война — М.: Алгоритм, 2001, цит. по эл. версии http://militera.lib.ru/h/utkin2/index.html ].
После чудовищных поражений 1915 года Россия выражала готовность мобилизовать дополнительно сотни тысяч солдат. Но вооружить их было нечем. Сменивший Сухомлинова на посту военного министра генерал Поливанов записал в дневнике: «Винтовки сейчас дороже золота». Надежда была на Запад, у которого Россия размещала военные заказы, пуская на эти нужды полученные у Запада же кредиты. «Уже в первую неделю войны Россия позаимствовала у Британии миллион фунтов на военные закупки. Через год этот долг достиг 50 млн. фунтов. И англичанам ничего не оставалось, как пообещать еще 100 млн. фунтов стерлингов" [цит. ист.].
Россия обеспечила работой английская военную промышленность, военную промышленность США, всерьез обсуждался вопрос мобилизации японской (!) военной промышленности, для обеспечения российской армии оружием и боеприпасами.
***
Россия вступила в Великую войну далеко не на пике своей формы. Наиболее разумной политикой царских властей было бы максимальное оттягивание войны на дипломатическом фронте – вплоть до окончания перевооружения армии. Однако обстоятельства складывались не в пользу России. Неверно оценивало потенциал правительство. А главное – достигли готовности западные партнеры и противники России. Для них промедление с началом военных действий выглядело бессмысленным.
Начав «гонку вооружений» с 1911 года, Германия к 1914-му обладала гораздо более высокой степенью военной готовности, чем Россия и даже Франция. Германская военная промышленность превосходила французскую и русскую вместе взятые, и не уступала по своему потенциалу военной промышленности всей Антанты, включая Англию [История дипломатии, том II. М: издательство политической литературы, 1963 г. стр.771].
На море к 1914 году Германия еще не успела догнать Англию, но прилагала к этому серьезные усилия. Потеря превосходства на море грозила целостности Британской империи, мириться с подобным положением дел было для нее немыслимо. Но и поддерживать превосходство становилось год от года все труднее.
«Ни разу в течение трех последних лет мы не были так хорошо подготовлены (к войне – ДЛ)», - писал в начале 1914 года Черчилль, занимавший пост первого лорда адмиралтейства [цит. ист. стр.777].
Свои расчеты были у Германии. «В основном, - писал статс-секретарь ведомства иностранных дел Ягов, - Россия сейчас к войне не готова. Франция и Англия также не захотят сейчас войны. Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас количеством своих солдат» [цит. ист. стр.777].
Момент начала войны прагматичные Лондон и Берлин выбирали, исходя из оценки своих возможностей. К 1914 году требовался лишь повод, чтобы начать общеевропейскую бойню. И вскоре он представился – сербская тайная организация осуществила 28 июня 1914 года покушение на наследника австрийского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда.
Последовавшая за этим покушением тонкая дипломатическая игра по праву может считаться образцом большой международной политики. Австрийский генштаб требовал войны с Сербией. Осторожное внешнеполитическое ведомство предпочло обратиться за советом к союзнику – Германии. Австро-Венгрию и Германию связывал неравноценный союз – мировой экономический лидер Германия и трещащая по швам слабая Австро-Венгрия составляли ядро Тройственного союза, главную скрипку в котором играли, естественно, немцы.
В Берлине прекрасно понимали, что война с Сербией практически неизбежно вовлечет в свою орбиту Россию. Неготовность России к войне секретом для немцев не являлась. Фактически, вариантов развития событий в случае начала конфликта на Балканах было два: если Россия занимает в войне нейтральную позицию, то Австро-Венгрия уничтожит Сербию. Если Россия вмешается в войну на стороне Сербии – разразиться большая война. Союзным договором с Россией была связана Франция, с Австро-Венгрией – Германия, что гарантировало вовлечение этих стран в конфликт.
Вильгельма II устраивал каждый из вариантов. На встрече 5 июня 1914 года с австрийским послом он дал исчерпывающий ответ: «Не мешкать с этим выступлением» (против Сербии) [цит. ист. стр.780].
Ключевым моментом в выборе стратегии становилась Англия, вмешательство которой на стороне франко-российского союза могло изменить расстановку сил и, не исключено, остудить горячие головы, предотвратить начало войны. Однако сэр Эдвард Грей, выразив сочувствие горю императора Франца-Иосифа, замолчал. В последующие дни посол Германии Лихновский неоднократно пытался прояснить позицию Англии. 9 июля сэр Грей заявил Лихновскому, что Англия, не связанная с Россией и Францией какими-либо союзными обязательствами, располагает полной свободой действий [цит. ист. стр.783]. В Берлине позицию Англии истолковали однозначно. Вопрос войны был решен.
Позже, когда пути назад уже не было и раскручивающийся маховик войны было не остановить, Британия раскрыла свои карты. Чем бы ни было вызвано молчание официальной английской дипломатии, а затем сверхосторожные ее заявления, факт остается фактом – начало войны они явно ускорили.
Дальнейшее развитие событий известно: 23 июля подталкиваемая Германией Австро-Венгрия предъявила невыполнимый ультиматум Сербии. Сербия пыталась исполнить его требования, но в австрийском посольстве уже паковали вещи, уже была готова нота об объявлении войны. 26 июля Австро-Венгрия объявила всеобщую мобилизацию. 30 июля мобилизацию против Австро-Венгрии объявила Россия. 31 числа Германия предъявила России ультиматум с требованием немедленного прекращения мобилизации. На этот момент ситуация была уже совершенно ясна, мобилизацию проводили Франция, Германия, Австро-Венгрия и Россия. Первого августа 1914 года Германия объявила России войну. Второго числа – объявила войну Франции. Наконец, 4 августа 1914 года войну Германии объявила Великобритания. Первая мировая война началась.
Начало войны было встречено в столице Российской империи ликованием. Буржуазная пресса радовалась возможности разрешить вопросы немецкой конкуренции, интеллигенция приветствовала решение властей, пришедших на помощь братской Сербии. Очень быстро патриотический подъем сменился недоумением, а следом и страшным разочарованием.
Ход войны для Российской империи был катастрофичен. Все недостатки царского периода, казалось, разом собрались в тугой клубок, чтобы продемонстрировать беспомощность государственной машины. Командующим армией был назначен великий князь Николай Николаевич, любимец офицерского корпуса, не знакомый со стратегическим планированием. Во главе войск он встал, не имея представления о стратегическом плане Генерального штаба на случай войны с Германией, который разрабатывался и непрерывно дополнятся с участием французских представителей в 1911-1913 годах [Уткин А. И. Первая Мировая война — М.: Алгоритм, 2001, цит. по эл. версии http://militera.lib.ru/h/utkin2/index.html ].
На шестнадцатый день войны главнокомандующий разместил свою ставку близ небольшого города Барановичи. «Мы жили посреди очаровательного елового леса, и все вокруг казалось спокойным и мирным», - описывал английский военный атташе окружающую обстановку [цит. ист.]. Главнокомандующий был очень живым человеком, он любил отвлекаться от темы войны, был прекрасен за дружеским столом, обвораживал иностранных посетителей. На самых важных совещаниях в ставке он отсутствовал: «Чтобы не мешать моим генералам».
...
Стремительный марш Первой и Второй русских армий на территорию противника привел к полной потере координации между ними. Практически отсутствовала связь: в армии Самсонова было только двадцать пять телефонов, несколько аппаратов Морзе, аппарат Хьюза и примитивный телепринтер. Связисты выходили в эфир и предавали приказы по радио открытым текстом, что приводило германские войска в состояние веселого изумления. Не лучше обстояло положение и в армии Ренненкампфа.
...

По итогам первого года сражений, стоившего России миллиона солдат и офицеров только попавшими в плен, был выбит средний и младший офицерский состав: «40 тысяч офицеров 1914 года были, в основном, выбиты из строя. Офицерские школы выпускали 35 тысяч офицеров в год. На 3 тысячи солдат теперь приходились 10-15 офицеров, и их опыт и квалификация желали лучшего. 162 тренировочных батальона за шесть недель подготавливали младший офицерский состав. Увы, на протяжении 1915 года разрыв между офицерской кастой и рядовыми значительно расширился. Капитан русской армии пишет осенью 1915 года: «Офицеры потеряли веру в своих людей». Офицеры часто были поражены степенью невежества своих солдат. Россия вступила в войну задолго до массовой культурности. Часть офицеров ожесточились чрезвычайно, не останавливаясь перед самыми тяжелыми наказаниями» [цит. ист.].
Из поражений Первой мировой войны, из взаимного непонимания солдата и офицера, из фатальных противоречий общества, которые хоть и были частично сглажены начавшимися боевыми действиями и патриотическим подъемом, но вновь вспыхнули при тотальных неудачах на фронте, выстраивалась революционная ситуация 1917 года. Миллионы беженцев из западных областей империи заполняли дороги. Контролировать их перемещение и как-то снабжать продовольствием было выше сил государственного аппарата. Вооружений не хватало армии, продовольствия гражданскому населению. В 1916 году царским правительством была введена продразверстка, которая, однако, уже не могла спасти положения, и лишь усиливала революционные настроения крестьянства. Страна погружалась в хаос.