December 11th, 2016

Декабристы под следствием

Из книги Михаила Осиповича Цетлина «Декабристы».

Привели Трубецкого. Императоръ шелъ къ нему навстрѣчу медленно, въ полной формѣ и лентѣ. Медленно подошелъ, поднялъ руку, приставилъ ко лбу князя указательный палецъ: «Что было въ этой головѣ, когда вы, съ вашимъ именемъ, съ вашей фамиліей, вошли въ такое дѣло? Гвардіи полковникъ, князь Трубецкой!... Какъ вамъ не стыдно быть съ такою дрянью, ваша участь будетъ ужасная!» И, обернувшись къ прибывшему въ день 14-го изъ Могилева и присутствовавшему при допросѣ генералу Толю, сказалъ: «прочтите». Толь выбралъ изъ груды бумагъ листокъ, прочелъ. Это было показаніе о томъ, что Трубецкой знаетъ о Тайномъ Обществѣ въ 4-омъ корпусѣ.
Императоръ (Толю): «Это Пущина показаніе?»
Толь: «Пущина».
Трубецкой: «Государь, Пущинъ ошибается».
Толь: «А вы думаете, что это Пущина? А гдѣ Пущинъ живетъ?»
Трубецкой (видя, что почеркъ не Пущина): «Не знаю».
Толь: «Я всегда говорилъ покойному Государю, Ваше Величество, что 4-ый Корпусъ гнѣздо Тайныхъ Обществъ и почти всѣ полковые командиры къ нему принадлежать, но Государю не угодно было вѣрить».
Трубецкой: «Ваше Превосходительство имѣете очень невѣрныя свѣдѣнія».
Императоръ, указывая Трубецкому мѣсто на диванѣ, на которомъ онъ самъ сидѣлъ и съ котораго только что поднялся, повелительно: «пишите ваше показаніе». И снова — еще не успѣлъ Трубецкой сѣсть: «Какая фамилія, князь Трубецкой, гвардіи полковникъ и въ какомъ дѣлѣ! Какая милая жена! Вы погубили вашу жену! Есть у васъ дѣти?»
Трубецкой: «Нѣтъ».
Императоръ: «Вы счастливы, что у васъ нѣтъ дѣтей! Ваша участь будетъ ужасная, ужасная!»
Трубецкой остался одинъ. Онъ видѣлъ, что противъ него уже есть показанія. Но все-же сначала пробовалъ какъ можно меньше назвать именъ, затушевать свое участіе въ дѣлѣ. Все время въ кабинетъ входили арестованные, ихъ допрашивалъ Толь, потомъ ихъ уводили. Вошелъ Михаилъ Павловичъ, подошелъ къ Трубецкому. Молча они постояли другъ противъ друга съ минуту времени и такъ же молча, не сказавъ ни слова, великій князь удалился. Толь взялъ написанное показаніе и отнесъ императору. Трубецкого позвали въ сосѣдній кабинетъ.
Императоръ снова шелъ къ нему навстрѣчу въ гнѣвѣ: «Экъ что на себя нагородили, а того, что надо, не сказали! Вы знаете, что я могу васъ сейчасъ разстрѣлять?»
Трубецкой (скрестивъ руки и такъ же громко): «Разстрѣляйте, Государь, вы имѣете право!»
Такъ вспоминалъ Трубецкой. Но иначе разсказываетъ объ этой сценѣ Николай. Кто ближе къ правдѣ? Каждый изъ декабристовъ, вѣроятно, лучше помнилъ эти ужасныя минуты своей жизни, даже черезъ многіе годы, чѣмъ императоръ, передъ которымъ мелькнули на слѣдствіи сотни лицъ. Но царь записывалъ эти событія черезъ шесть лѣтъ, а Трубецкой много позже. И, главное, едва-ли царь хотѣлъ оклеветать давно уже побѣжденнаго врага. Трубецкому же нужно было во что бы то ни стало затушевать, заставить забыть этотъ эпизодъ его жизни. Правдивъ былъ не онъ, а Николай. Другія свидѣтельства подтверждаютъ это: увы, поведеніе «диктатора» было далеко отъ героизма.
Сначала онъ дерзко говорилъ: «я не виноватъ, я ничего не знаю», но когда увидѣлъ проектъ манифеста, написанный его рукой, то упалъ къ ногамъ царя «въ самомъ постыдномъ видѣ» и молилъ «La vie, Sire, la viel».
Въ его собственноручномъ показаніи, помѣченномъ этимъ днемъ, есть такая фраза: «если окажется, что онъ говорить неправду, то онъ предастъ себя гнѣву Государя и уже больше не осмѣлится просить о помилованіи». Значить, онъ о помилованіи все же просилъ, а не кричалъ «Государь, вы имѣете право!»
Медленно наступая на него, со скрещенными руками, царь своимъ подходомъ почти выпихнулъ растеряннаго князя изъ кабинета и все повторялъ: «судьба ваша будетъ ужасная. Вы опозорили свой родъ! Бѣдная, бѣдная жена!» Но постепенно тонъ его снижался, становился почти жалобнымъ. Наконецъ, дотолкнувъ Трубецкого до письменнаго стола, онъ подалъ ему кусокъ бумаги: «пишите къ вашей женѣ!» Трубецкой сѣлъ. Царь стоялъ за его спиною. «Другъ мой, будь спокойна и молись Богу...» началъ писать Трубецкой. Царь прервалъ его: «Что тутъ много писать! напишите только: «Я буду живъ и здоровъ». «Государь стоить возлѣ меня и велитъ написать, что я живъ и здоровъ». «Живъ и здоровъ буду, припишите буду вверху». Этимъ словомъ «буду» Царь обѣщалъ сохранить ему жизнь. Но не даромъ, а за тяжкую плату. Трубецкой разсказалъ все что зналъ.
[Читать далее]
...
Рылѣевъ разсказалъ все, что зналъ о другихъ и о себѣ.

...

Каховскій... Дѣлая откровенныя признанія, называя имена вчерашнихъ сообщниковъ, въ своихъ замыслахъ цареубійства, въ убійствахъ, совершенныхъ имъ на площади, признавался онъ неохотно и только вынужденный показаніями товарищей, послѣ мучительнѣйшихъ очныхъ ставокъ. Скоро онъ очутился какъ бы на отлетѣ и во враждѣ съ другими декабристами. И тѣ тоже оговаривали другъ друга и сталкивались на очныхъ ставкахъ. Но всѣ они удивительно беззлобно прощали другъ другу слабодушіе и губящія товарищей откровенныя показанія. Кажется, только тутъ противорѣчія на очныхъ ставкахъ превратились въ лютую ненависть, въ особенности между Каховскимъ и Рылѣевымъ.
«Простите, великодушный Государь, что я, преступникъ, и смѣю еще просить Вашей милости. Увлеченный чувствами, я сдѣлалъ открытіе о Тайномъ Обществѣ, не соображаясь съ разсудкомъ, но по движенію сердца, Вамъ благодарнаго. Я, растерзанный, у ногъ Вашихъ умоляю: Государь! спасите несчастныхъ! Свобода обольстительна: я, распаленный ею, увлекъ... Сутгофа, Панова, Кожевникова... Обманутый Рылѣевымъ, я ихъ обманывала.
Отъ убѣжденій своихъ онъ не отказывался. Николай еще не слыхалъ въ жизни своей такихъ рѣчей. Какъ маркизъ Поза, повѣривъ въ царя, взывалъ онъ къ нему: «ради Бога, ради блага человѣчества, ради Вашего блага, оградите себя и отечество закономъ», (т. е. конституціей). Прославляя свободу, онъ находилъ слова вдохновенной поэзіи. «О свобода, теплотворъ жизни!» восклицалъ онъ въ письмѣ къ русскому царю...


...

Одоевскій, тотъ, который говоршгь «Умремъ! Ахъ, какъ славно мы умремъ!»... сидѣлъ рядомъ съ Николаемъ Бестужевыми и Бестужевъ слышалъ, какъ сосѣдъ его бѣгалъ какъ львенокъ запертый въ клѣткѣ, скакалъ черезъ кровать или стулъ, говорилъ громко стихи и пѣлъ романсы. Избытокъ молодыхъ силъ мучилъ его. Онъ былъ слишкомъ молодъ и счастливъ, слишкомъ многаго лишался въ жизни, чтобы смириться, покориться судьбѣ. Паническій страхъ овладѣлъ имъ. Его письма — это животный, кликушечій вопль. Порой онъ и самъ видѣлъ, что находится въ горячкѣ, въ безуміи, а иногда, наоборотъ, сознавалъ себя спокойнымъ и здоровымъ; и это, вѣроятно, были худшія минуты его безумія. «Извольте знать — писалъ онъ въ Комитетъ — что я былъ слабъ и въ умѣ разстроенъ. Теперь же въ полномъ разумѣ и все придумалъ» и дальше ужасныя строки: «Я имѣлъ честь донести Вашему Высокопревосходительству, что я наведу на корень»... Въ одинъ клубокъ сплелись въ немъ безуміе и раскаяніе. «Гдѣ Государи кротче? Какъ же не быть приверженнымъ, благодарнымь всею душею Всеавгустѣйшей фамиліи?... Чего они хотятъ? Желѣзной розги? Но эти проклятыя игрушки нашего вѣка будутъ, слава Богу, растоптаны Вашими стопами... Зародышъ зла всего опаснѣе, отъ него молодые, благородные душею люди, которые могли бы быть самыми усерднѣйшими слугами своего Государя и украшеніемъ своихъ семействъ, и жить всегда въ счастіи и въ чести — лишаются всего, что есть священнаго и любезнаго на свѣтѣ...» И онъ снова повторяетъ: «Благодать Господа Бога сошла на меня... Допустите меня сегодня въ Комитетъ, Ваше Высокопревосходительство. Дѣло закипитъ! Душа моя молода и довѣрчива. Какъ же не быть ей таковою? Она порывается къ Вамъ». Затѣмъ исповѣдуетъ онъ свой новообрѣтенньій монархизмъ: «Русскій человѣкъ — все русскій человѣкъ: мужикъ ли, дворянинъ ли, несмотря на разность воспитанія, все то же. Пока древніе наши нравы, всасываемые съ молокомъ (особенно при почтенныхъ родителяхъ), пока вѣра въ Христа и вѣрность Государю его одушевляютъ, то онъ храбръ, какъ шпага, твердъ, какъ кремень; онъ опирается на плечи 50 милліоновъ людей, единомысліе 50 милліоновъ его поддерживаетъ. Но если онъ сбился съ законной колеи, то у него душа какъ тряпка. Я это испыталъ...».


...

Оболенскій, однажды признавъ свою революціонную дѣятельность ошибочной, съ крайней послѣдовательностью и цѣльностью сдѣлалъ всѣ выводы изъ своего обращенія. Не должно было оставаться недомолвокъ и оговорокъ въ раскаянья. Надо все сказать, какъ на духу. И онъ принялъ испытаніе, бремя доноса, какъ всю жизнь брал ь на себя самыя болыиія нравственная тяжести: дуэль, въ которой онъ убилъ человѣка, мятежъ съ обманомъ солдатъ, командованіе на площади, на которое онъ не былъ способенъ, насиліе, которое было ему отвратительно.
Вотъ что писалъ онъ царю:
«Удостоившись получить нынѣ прощеніе Царя Небеснаго, и предстать ему со спокойной совѣстію, я первымъ долгомъ поставляю пасть къ ногамъ твоимъ, Государь Всемилостивѣйшій, и просить тебя не земного, но душевнаго, христіанскаго прощенья... Нынѣ одна вина осталась у меня пере дъ тобою: — доселѣ я представилъ Комитету, тобой учрежденному, только имена тѣхъ членовъ нашего общества, коихъ скрыть мнѣ было невозможно... прочіе остались скрыты въ сердцѣ моемъ: — мое молчаніе ты счелъ, можетъ быть, о Государь, преступнымъ упорствомъ. Осмѣливаюсь самого тебя поставить судьею поступка моего. Члены общества принявъ меня въ сотоварищи свои, честному слову моему, и клятвенному обѣщанью, ввѣрили честь, благоденствіе и спокойствіе какъ каждаго изъ нихъ, такъ и семействъ, къ коимъ они принадлежать. Могъ ли я тою самою рукою, которая была имъ залогомъ вѣрности, предать ихъ суду тобою назначенному, для сохраненія жизни своей или уменьшенья нѣсколькими золотниками того бремени, которое промысломъ Всевышняго на меня наложено. Государь, я не въ силахъ былъ исполнить сей жестокой обязанности: — но вѣра, примиривъ меня съ совѣстью моею, вмѣстѣ съ тѣмъ представила высшія отношенія мои; милосердіе же твое, о Государь, меня побѣдило... Видя въ тебѣ не строгаго Судью, а отца милосерднаго, я, съ твердымъ упованіемъ на благость твою, повергаю тебѣ жребій чадъ твоихъ, которые не поступками, но желаніями сердца могли заслужить твой гнѣвъ».
Къ письму былъ приложенъ длинный списокъ членовъ Общества.

...

Самый же тяжкій грѣхъ декабристовъ: они выдавали солдатъ. Даже Сергѣй Муравьевъ, даже Славяне разсказали все о простыхъ людяхъ, слѣпо довѣрившихся имъ и которымъ грозили шпицрутены!



Всё это очень напоминает мне поведение "безвинно репрессированных" Сталиным оппозиционеров - например, вот это письмо Бухарина.

Михаил Цетлин об Александре и Николае Первых

Из книги Михаила Осиповича Цетлина «Декабристы».

Александръ былъ первымъ въ Россіи ученикомъ французскихъ просвѣтителей, старшимъ братомъ тѣхъ людей, которые такъ страстно его ненавидѣли и такъ долго съ нимъ боролись. Въ сущности онъ былъ первымъ д е к а б р и с т о м ъ. Даже впослѣдствіи, когда онъ заблудился въ дремучемъ лѣсу мистическихъ исканій, Александръ остался ихъ братомъ по духу, какъ Хомяковъ и Аксаковъ братья Герцена и Огарева. Развѣ не тѣ же книги читали они въ юности — Локка и Руссо, Плутарха и Тацита? Развѣ не были всѣ одинаково непрактичными мечтателями и романтиками, захотѣвшими «вѣчный полюсъ растопить?» Александръ не выдержалъ столкновенія съ жизнью и разочаровался — но вѣдь это была общая судьба всего поколѣнія. Всѣ они разочаровались въ своихъ бурныхъ стремленіяхъ, почти всѣ стали искать утѣшенія въ религіи. «Замерзаніе» Александра было болѣе внутреннимъ и болѣе быстрымъ. Le trône, какъ и noblesse, oblige, — онъ былъ связанъ м ѣ с т о м ъ. Право-же, человѣка въ его положеніи можно не слишкомъ осуждать за неустойчивость республиканскихъ убѣжденій? Но онъ зналъ о существованіи тайныхъ обществъ, зналъ поименно ихъ членовъ и никого не арестовалъ. Почему? Не потому ли, что онъ чувствовалъ свою духовную связь съ заговорщиками? Въ сущности, онъ былъ виновенъ въ попущеніи, какъ многіе изъ нихъ были виноваты только въ недонесеніи.
Таковъ былъ царь-романтикъ, несчастный и обаятельный человѣкъ, котораго прозвали Благословеннымъ. Тотъ, кто готовился замѣстить его на престолѣ Россіи, былъ непохожъ на него. Онъ не выносилъ никакой «умственности», не любилъ искусства, только терпѣлъ литературу, почти какъ неизбѣжное зло. Все, что было неподвижнаго, коснаго, устойчиваго въ русской жизни, обрѣтало въ немъ символъ и вождя. Въ Николаѣ было много достоинствъ: воля, выдержка, преданность долгу «beaucoup de прапорщикъ», но и «un peu de Pierre le Grand», по слову Пушкина. Была въ немъ и жестокость, но не жестокость характерна для него, а тяжесть, неподвижность, недуховность. Не было никого столь враждебнаго романтикѣ, какъ онъ, хотя и была въ немъ ложно-романтическая эмфаза и любовь къ выспренней фразѣ. Все въ немъ было тяжелымъ и прозаичнымъ, хотя и не лишеннымъ суровой и монументальной красоты. Сама наружность его была такова-же: строгая, величественная, но вмѣстѣ съ тѣмъ холодная, скучная, неподвижная. Но большинство всѣхъ народовъ и во всѣ времена любитъ косность и неподвижность. Дворянству, чиновничеству, офицерству онъ былъ понятнѣе и ближе, чѣмъ тѣ нѣсколько сотъ мечтателей, которые стремились Богъ знаетъ къ чему въ будущемъ, едва ли не къ пугачевщинѣ, а пока отмѣняли палки и до-нельзя распускали мужиковъ и солдатъ. При Александрѣ всѣ либеральничали и фрондировали — такова была мода, но инстинктомъ жаждали истиннаго вождя, крутого и властнаго Царя. Если было что-либо мистическое въ тяжелой душѣ Николая, это была вѣра въ самодержавную власть. Эта вѣра сливалась въ немъ въ одно цѣлое съ его личными и семейнными интересами и съ глубокимъ инстинктомъ человѣка, рожденнаго повелѣвать. Все это дѣлало ее еще болѣе сильной. Въ этой своей вѣрѣ, въ этомъ рѣшеніи бороться за свое право — воля его становилась непобѣдимой. Онъ не былъ физически смѣлымъ человѣкомъ, былъ даже скорѣе трусливъ, какъ многіе нервные люди. Въ дѣтствѣ боялся грома и молніи, блѣднѣлъ отъ выстрѣловъ, не рѣшался вырвать зубъ. Но онъ зналъ теперь, что будетъ бороться до конца. «Завтра я — или Государь, или безъ дыханія», писалъ онъ генералу Дибичу 13 декабря, и это была не пустая фраза.



Бушков об Александре I и Константине Романове

Из книги Александра Александровича Бушкова "Гвардейское столетие".

Александр прекрасно знал о готовящемся мятеже. Дело даже не во мнении историков, например, Покровского о том, что распоряжения, отданные им Конногвардейскому полку накануне переворота могли быть сделаны лишь посвященным. Вожаки мятежа не стеснялись закладывать цесаревича.
Пален подробно рассказывает в своих записках, как обрабатывал великого князя. Муравьев-Апостол вспоминал: «В 1820 г. Аргамаков в Москве, в Английском клубе, рассказывал, не стесняясь многочисленным обществом, что он сначала отказался от предложения вступить в заговор против Павла, но Великий Князь Александр Павлович, наследник престола, встретив его в коридоре Михайловского замка, упрекал его за это и просил не за себя, а за Россию вступить в заговор, на что он и вынужден был согласиться».
С императором-подельником, как видим, не церемонились – говорить открыто, в Английском клубе, средоточии знати, зная, что какая-нибудь добрая душа моментально передаст это императору… Аргамаков прекрасно понимал, что император не рискнет даже нахмуриться… Он ведь повязан кровью!
О, разумеется, Александр, обсуждая с заговорщиками детали, проникновенно вещал, что ни один волос-де не должен упасть с головы отца… Лицемерил, стервец! Он был лицемером высочайшего пошиба – об этом столько свидетельств…
Не все это, правда, просекали. Державин вспоминал: «Трое ходили тогда (сразу после убийства Павла. – А. Б.) с конституциями в кармане – речистый Державин, князь Платон Зубов со своим изобретением и граф Н. П. Панин с конституцией английскою, переделанною на русские нравы и обычаи. Новосильцеву стоило тогда большого труда наблюдать за царем, чтобы не подписать которого-либо из проектов; который же из проектов был глупее, трудно описать; все три были равно бестолковы».
Наивные Державин и Новосильцев! За Александром вовсе не было нужды «наблюдать» – он и не собирался вводить конституций по чьему бы то ни было прожекту… Это в молодости он в переписке со своим швейцарским учителем Лагарпом яростно высказывался в защиту республиканского правления и крайне отрицательно отзывался о монархическом строе. Это в молодости он, посетив Англию, очаровал англичан обещанием непременно «учредить у себя оппозицию». Вступив на окровавленный трон, он все эти «грешки молодости» забросил в дальний угол…
Лицемером он был со всеми – сначала преспокойно кинул главарей мятежа, рассчитывавших на награды, почести и возвышение (иначе зачем было огород городить?) Пален и Беннигсен очень быстро оказались в отставке и были удалены от двора. Когда они поняли, кто кого цинично использовал и выкинул, было уже поздно… Потом какое-то время поддакивал своему «кружку молодых друзей» (тот же Чарторыйский, Новосильцев и прочие), поддерживая у них убеждение, будто вот-вот они с императором во главе развернут обширнейшие, просвещенные реформы. Дело кончилось пшиком. Никаких мало-мальски значительных реформ не последовало. «Молодые друзья», отодвинутые от рычагов власти, уныло сплетничали по углам… Поручив Сперанскому начать реформы, Александр очень быстро навесил на него букет обвинений, напоминающий процессы XX века (враг народа, французский шпиён…) и отправил в ссылку.
Все царствование Александра – удивительно бесцветное, пустомельное, какое-то нескладное. Оно полностью укладывается, как в футляр, в презрительные строки Пушкина:
Властитель слабый и лукавый,
плешивый щеголь, враг труда,
нечаянно пригретый славой,
над нами царствовал тогда…
[Читать далее]
Тут уж – ни убавить, ни прибавить. Царствование было нелепое и неказистое, как огородное соломенное чучелко, на которое напялили раззолоченный придворный мундир…
То ли конституции ему хотелось, то ли севрюжинки с хреном. Порой его бросало в мистику – и тогда возле императора возникала знаменитая баронесса Крюденер со свитой своих юродивых, тогда выходил журнал «Столп Сиона». Этот печатный орган (не имевший никакого отношения ни к палестинской горе Сион, ни к сионизму, ни вообще к евреям) обрел сомнительную славу первого в нашей стране оккультного, эзотерического издания – эмбриона ныне бушующего мутного потока…
При нем случилась Отечественная война – и он, как лицо номер один в государстве, автоматически приобрел лавры победителя Наполеона, зачем-то ввязавшись в поход до Парижа, от чего его предостерегали со всех сторон умные военные и политики. Тогда-то он и стал «нечаянно пригретым славой»… А попутно слицемерил перед крестьянами: крестьянство всерьез ждало после войны освобождения от крепостной неволи, но «плешивый щеголь» отделался знаменитой строчкой в манифесте: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду свою от Бога».
И он, и Константин всю жизнь пребывали в непрестанном страхе, ставшем прямо-таки частью натуры. Общеизвестно замечание Александра на доклад об обнаружившихся в армии тайных обществах: «Не мне их судить». Он и в самом деле был не вправе, потому что над ним тяготел один из самых тяжких на земле грехов: грех цареубийства.
В 1804 г. его страшно унизил Наполеон – в знаменитом некогда деле герцога Энгиенского. Англия тогда готовила заговор с целью свержения и убийства Бонапарта. Наполеоновская тайная полиция заподозрила, что заговор этот составлен в пользу юного члена французского королевского дома герцога Энгиенского (как было установлено позже – совершенно безосновательно). Герцог, сын герцога Бурбонского и внук принца Конде, мирно обитал у самой границы с Францией во владениях курфюрста Баденского…
Наполеон никогда не делал культа из международного права. По его приказу отряд конных жандармов на полном галопе влетел на суверенную баденскую территорию, герцога Энгиенского захватили и привезли в Париж, где, не утруждаясь даже пародией на заседание суда, поставили к стенке и расстреляли.
Вся коронованная общественность Европы возмутилась несказанно. Повсюду монархи вызывали французских послов и высказывали самое резкое осуждение. Вслед за прочими и Александр сунулся.
Французский посол (кажется, Лористон, хотя точно я не уверен), не моргнув глазом, ровным тоном светского человека поинтересовался у императора:
– Если бы в ту пору, когда Англия готовила убийство императора Павла, в Петербурге знали, что организаторы покушения располагаются вблизи границы, разве не постарались бы их захватить?
Это была даже не пощечина – смачный плевок в лицо!
Александр утерся – что ему оставалось делать?
Всю свою незадачливую жизнь он прожил под гнетом страха. Некоторые историки всерьез полагают, что в Таганрог – провинциальную дыру, жуткое захолустье – его загнал как раз страх перед готовившимся переворотом. Вроде бы даже есть доказательства и серьезные основания так думать. Но мне это, честно признаться, неинтересно, как неинтересен и сам Александр, виртуоз лицемерия и притворства, а в общем и целом – личность убогонькая.
Константин, мрачно окаянствовавший одно время в Петербурге под крылышком венценосного брата, по крайней мере, ярче. Боже упаси, ничуть не благороднее и чище – но определенно ярче. В его мерзостях было что-то от исполненной грязных, но бурных и пышных страстей эпохи Возрождения. Полное впечатление, что Константину достался не тот век.
Взять хотя бы историю с очаровательной француженкой, женой ювелира Араужо. Константин ее добивался, она отказала. Ее похитили на улице и привезли в Мраморный дворец Константина, где в его присутствии красавицу взялись насиловать скопом пьяные гвардейцы. Переусердствовали. Умерла.
Когда возле резиденции императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра, нашли зарезанного гвардейского подполковника, любовника Елизаветы, современники уверенно указывали на Константина, как убийцу.
Эти выходки принадлежат даже не XVIII столетию – это, скорее, стиль Возрождения с его незатейливыми, ни от кого особенно не скрывавшимися зверствами…
Константин тоже всю жизнь был угнетен страхом. Не зря же он отказался после кончины Александра стать императором. Слишком многие его варшавские приближенные вспоминали, как цесаревич говорил открыто:
– Задушат, сволочи, как отца задушили!
Он был незадачлив, как наместник Польши – и умер от холеры в расцвете лет. Жизнь не удалась. Плохо быть отцеубийцей…



Дмитрий Лысков о германских деньгах

Из книги Дмитрия Юрьевича Лыскова "Краткий курс истории Русской революции".

Обвинения в получении германских денег, работе на германский Генштаб и т.д. были для России 1916-1917 годов настолько общим местом, что выделять в них слова, сказанные в адрес большевиков и подавать это как историческую сенсацию, вряд ли имеет какой либо смысл. В российском хаосе 1917 года можно найти подтверждения каким угодно версиям (в воспоминаниях, фактах и даже документах). Ведь следовало же правительство программе, изложенной во французской "Желтой книге"? И действительно получил 2 миллиона рублей Колышко - "доверенное лицо" Штюрмера. А Майнулов, как известно, заявил следователю, что поделился со Штюрмером взяткой – со Штюрмером, который считается сегодня одним из столпов самодержавия.
Но ведь и в покоях императрицы действительно обнаружили сверхсекретные карты. Деникин вспоминает об этом: «Генерал Алексеев, которому я задал этот мучительный вопрос весною 1917 года, ответил мне как-то неопределенно и нехотя:
- При разборе бумаг императрицы нашли у нее карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась только в двух экземплярах - для меня и для государя. Это произвело на меня удручающее впечатление. Мало ли кто мог воспользоваться ею...
Больше ни слова. Переменил разговор...»
Проще остановиться на версии, что с Германией сотрудничали вообще все. И закрыть, наконец, эту спекулятивную тему. Тем более, что причины русской революции... заключались вовсе не в немецких деньгах.


В очередной раз о капитализме

Прочёл книгу Павла Краснова "Как Сталин предотвратил «перестройку»". Очень рекомендую. Хотя для тех, кто в теме, книга открытий не сулит, зато чётко и ясно расставляет множество точек над Ё. Итак, первый фрагмент.

«Главные черты экономического закона современного капитализма: обеспечение максимальной капиталистической прибыли путем эксплуатации, разорения и обнищания большинства населения данной страны, путем закабаления и систематического ограбления народов других стран, особенно отсталых стран, наконец, путем войн и милитаризации народного хозяйства, используемых для обеспечения наивысших прибылей. Не средняя прибыль, и не сверхприбыль, а именно максимальная прибыль является двигателем монополистического капитализма. Она толкает монополистический капитализм на такие рискованные шаги, как закабаление отсталых стран, организация новых войн, являющихся для воротил современного капитализма лучшим «бизнесом» для извлечения максимальных прибылей, наконец, попытки завоевания мирового экономического господства» (И. В. Сталин, "Экономические проблемы социализма в СССР").
Логическим завершением западной цивилизации является олигархический капитализм, в котором общество оказывается безвольной игрушкой в руках шаек всесильных кланов-корпораций. Сталин также понял это одним из первых. Он говорил, что выражение «сращивание» не подходит. Это выражение поверхностно, в процессе этого сближения происходит не просто сращивание, а подчинение государственного аппарата монополистам.
Это описание и предсказание тех самых «новых кочевников», которые держат мир за горло, сделанное более полувека назад. При этом неизбежна мощная организованная преступность, причем нельзя разделить, где кончается «лоббирование» интересов сверхкорпораций и начинается криминал международных масштабов.
Капитализм неразделим со своей теневой стороной— безработицей и крупным социальным слоем «отверженных», которые играют исключительно важную роль в западной модели цивилизации. Вовсе не значит, что эти люди безнадежные лентяи — сама модель подразумевает «структурную бедность», которая может колебаться от 10% в самых успешных странах до 90%, как в Парагвае. Структурная бедность и безработица означают, что даже если бы все члены общества были одинаково и идеально трудолюбивы, то все равно «всем бы не хватило места в шлюпке».
Это чудовищная растрата человеческих ресурсов, не говоря уже о неисчислимом количестве загубленных судеб. Родившийся в слоях «отверженных» ребенок не имеет практически никаких шансов реализовать свой талант, сколь бы велик он ни был.