December 17th, 2016

Русь Индустриальная и Постиндустриальная. Часть I

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Формула истории".

В 1929 году жизнь крестьянской массы, составляющей основную часть населения России, не слишком отличалась от жизни крестьянства в 1529. Те же соседские общины, в значительной степени ориентированные на натуральное хозяйство и производящие незначительное количество товарного хлеба. В оснащении крестьянских хозяйств та же соха, реже плуг, удобрение – тот же навоз, который в еще большем дефиците, чем четыреста лет назад. Урожай в историческом центре России всё такой же низкий (по ржи – «сам-три», хотя даже в средневековой Англии было «сам-семь»). Низкая урожайность детерминирована коротким сельскохозяйственным периодом (безморозный период с суммой температур, достаточной для роста и вызревания сельскохозяйственных культур) и бедными почвами вроде суглинка. Вдобавок посевы крайне уязвимы к метеорологическим экстремумам, таким, как нашествие арктического воздуха посреди лета. На дворе 20 век, но неурожай все также же угрожает стабильности всей страны, как и знаменитые неурожаи начала 17 века, когда летние заморозки губили посевы и, в конце концов, низвергли страну в кровавую Смуту.
В 1929 году вид у России был пасторальный, но никак не способствующий выживанию в намечающейся драке мировых лидеров, давно индустриализированных, электрифицированных, бронированных, моторизированных.
В течении каких-то десяти лет государство построило из Руси Полевой Русь Индустриальную. Хорошо известно, каких жертв это стоило. Несмотря на поиск надежных заемщиков, западные банки не решились профинансировать промышленный рост России. Никаких других источников инвестиций, кроме малопродуктивного земледелия, в отличие от Запада, у нас не было. Не было у России и той сотни лет, которую имели все приличные западные страны для своей индустриализации.
Русь Индустриальная уже к началу 50-х полностью ликвидировала зависимость от неблагоприятных природных факторов и устранила опасность вражеского силового давления. Впервые за всю свою историю она перестала быть земледельческой страной, где основные производительные силы сводились к сохе, а вся экономика, политика и культура стояли на плечах пахаря. Говоря языком теории систем, Русь Индустриальная наконец добилась устойчивости, гомеостаза.
[Читать далее]
Русь Индустриальная была близка индустриальным государствам Запада. Впервые за 700 лет, прошедшими после монгольского нашествия, дистанция между Россией и Западом сократилась до минимума по важнейшим показателям, таким как: продолжительность жизни, уровень смертности, грамотность и образованность, калорийность питания, производство промышленных товаров, уровень научных исследований, число технических новаций и изобретений на душу населения. Кое в чем мы сравнялись и даже вышли вперед.
Технологический скачок к Руси Индустриальной завершил многовековой труд государства по созданию всеобщих условий для безопасной жизни и ведения хозяйства. Впервые военная мощь России опередила на несколько порядков совокупную военную мощь всех ее соседей и практически не уступала «сборной всего мира». Технические новации, как никогда, были ориентированы на масштабы страны, на ее климатические и географические особенности. Лично для меня символом национально-ориентированной технологии является советский атомный лихтеровоз «Севморпуть».
Да, СССР покупал зерно. Но он имел возможность покупать зерно для населения зоны рискованного земледелия, потому центр производительных сил сместился у него в добычу углеводородов, в металлургию, в машиностроение.
Однако Руси Индустриальной не дали дожить до демократии.
Демократия на самом деле гораздо ближе к сфере производства и потребления, чем к политике. Необходимым условие для существования демократического режима является крупный индустриальный класс – квалифицированные рабочие, техники, инженеры, менеджеры.
При этом режиме массовый потребитель и массовый производитель единосущны. По сути, массовый потребитель потребляет те товары, которые он сам произвел в ипостаси массового производителя. И хотя финансово-промышленная олигархия, которую никто никогда не выбирал, присваивает прибыли и держит под контролем политиков, она никогда не пойдет наперекор воле массового производителя-потребителя.
Очевидно, что необходимым условием для создания демократического режима является долгий период устойчивого промышленного роста, завершающийся созданием развитой диверсифицированной экономики или, по крайней мере, высокотехнологичных отраслей, включенных в мировой рынок на выгодных условиях.
Все без исключения страны начинали индустриализацию, будучи в состоянии далеком от демократии. Не только Япония и прочие азиатские тигры тому подтверждение, но также Британия и США, чья история делалась отнюдь не в белых перчатках.
Три источника британского экономического чуда – основательный грабеж колоний, работорговля и рабский труд, опиумная наркоторговля.
В том же решительном англосаксонском духе действовали и США, разве что там долгий геноцид аборигенов-индейцев осуществлялся в особо извращенных формах. В 1830 году конгресс США принял даже Indian Removal Act – редкий случай, когда массовая депортация людей в районы вымирания была оформлена законодательным актом. Вспоминается только акт британского парламента от 1652 г. о массовой конфискации ирландских земель. Конгресс США заключил около 800 договоров с индейскими племенами, почти все из которых были нарушены американским правительством.
Да что там период индустриализации, и в самом индустриальном соку американская демократия была весьма условной, если не сказать фальшивой, хотя эта страна по естественным показателям – райский кусок суши с идеальными естественными границами. Демократия нерабовладельческая после 1865 добила индейцев там, куда их депортировала «демократия» рабовладельческая до 1865. Режим Реконструкции, «черные кодексы» и «законы Джима Кроу» означали постоянное подавление тех или иных групп населения Юга США. Индейцы обходились без гражданских и женщины без избирательных прав до 1920-х годов. Профсоюзы американские АФТ-КПП находились под страшным прессом спецслужб. Любая попытка создать левое движение, будь то радикальное или реформаторское, удушалась в зародыше, убоем активистов; помянем чикагский расстрел, мученическую смерть Сакко и Ванцетти, убийство Эллы Уиллингз и ее товарищей, ликвидацию Джеймса Хоффы, М.Л. Кинга и Малкольма Икс, уничтожение «черных пантер» и других негритянских смутьянов. (При том американская медиасистема оперативно заметала косточки убиенных под толстый ковер забвения.) Всю индустриальную эпоху на серьезной политической сцене США ухитрились продержаться всего две партии, представляющие близкие ветви крупного капитала. И тем американские слоны-ослы очень напоминали нашу КПСС, представляющую после 1930-х интересы индустриального управленческого класса…
Казалось бы, еще двадцать лет и американская модель нам была бы плечу. КПСС могла тихо-мирно разделится на каких-нибудь «рабочих коммунистов» (наших слонов-демократов) и «народных коммунистов» (наших ослов-республиканцев), после чего страна бы рапортовала о превращении демократического централизма в демократический плюрализм, о создание атмосферы выбора и о переходе к реальной многопартийности. Что немедленно бы подтвердили народные и рабочие демократы из доброй сотни стран Третьего мира. Если бы это произошло, то мы не только догнали бы США по уровню демократии, но и сильно перегнали. Заткнули бы за пояс и по массовости партий, и по опоре на народные массы. После чего трепачи из радио «Свобода» отправились бы париться в очередях на бирже труда.
Но на исходе 20 века случилось совсем другое. Позднесоветская элита (от директоров заводов до писателей и режиссеров) превратилась из управляющего класса в стаю хищников, лгунов и паразитов.
Весь процесс мутации занял какие-нибудь десять-пятнадцать лет и совпал по времени со становлением постиндустриального общества на Западе.
За эти десять-пятнадцать лет в СССР произошел уход интеллектуальных сил из управления, что быстро отразилось на качестве народнохозяйственного планирования. Проще всего обхихикать саму идею централизованного планирования. Однако именно план позволил стране произвести три больших и вполне удачных рывка, без которых страна бы просто погибла: индустриализацию 30-х, мобилизацию 1941—1945 гг. и выход из послевоенной разрухи в сверхдержавы. К концу 70-х вычислительная математика готова была обеспечить плановые органы необходимой техникой и математическими методами, позволявшими оптимальное использование ресурсов всей страны (Л. Канторович получил нобелевку именно за исследование методов «линейного программирования» советской экономики). Однако преобладал упрощенный стиль составления планов, направленный на повышение общественных затрат (по аналогии с тонно-километрами полушутя-полувсерьез работники НИИ предлагали планировать научную работу в стуло-часах). За ширмой сверхзатрат функционировал бюрократический рынок, предтеча криминального рынка 90-х годов.
Свидетельством интеллектуального увядания было безоглядное строительство «витрин социализма» по всему миру. «Витрины» строились за счет коренной России в Прибалтике, Грузии, Западной Украине, в «народных демократиях» Восточной Европы, и за океанами, в джунглях и пустынях, где племенные вожди вдруг осознали, что они могут быть не только слугами, но и фактическими хозяевами для белого человека. Достаточно было туземным колдунам произнести магические слова «Маркс-Энгельс-Социализм» и советский госкомитет по внешним экономическим связям устраивал им кисельные реки в молочных берегах. Безвозмездных товаров направлялось по этим рекам так много, что на добрую треть из них терялись документы, после чего бездокументный груз считался свалившимся с неба, а от советской стороны требовали прислать всё по-новой (автор этих строк был свидетелем подобной практики). Да, предполагалось, что «витрины» будут заодно периметрами безопасности, но они не обеспечивали и сотую долю безопасности, которую давал ракетно-ядерный щит. СССР обустраивал там счастье для всех, бесплатные больницы, школы и институты. А американцы старались каждую из этих "витрин" разбить, устроив там переворот или перманентное кровопускание с помощью диверсионных операций. В отличие от наших затратных чудес американцам это обходилось порой в несколько тысяч долларов - именно столько стоил переворот в Конго, устранивший Лумумбу. Вместо счастья для всех, создаваемого советскими братьями, США обустраивали веселье и счета в западных банках для кучки местных клептократов, обеспечивающих закачку дешевых ресурсов в западную экономику. В отличие от СССР, исповедовавшего философию равенства и бескорыстной помощи народам, освободившимся от колониальной зависимости, американцы создавали и эксплуатировали неравенство, трайбализм, этнические конфликты, давая возможность местным верхушкам наживаться на несчастьях и нищете остального населения.
Казалось бы в области пропаганды мы могли сверкать неуязвимостью, опираясь на свои экономические и военные достижения, на свою обильную помощь многочисленным братьям по всему миру.
Однако Запад воспользовался гигантской прорехой в идеологии Руси Индустриальной – туда и устремились информационные вирусы. Этой прорехой была мессианская претензия на место номер один по материальным богатствам, по уровню потребления вещественных благ. Претензия была глубоко нерусской, не соответствующей природе нашей холодной континентальной страны, она была порождена классическим европейским марксизмом, густо замешанным на протестантском мировоззрении, и стала троянским конем Запада.
Наши собственные элиты вдруг стали сравнивать нас с западными государствами – с системами, которые веками развивались в куда более благоприятной внешней среде.
Чисто формальное сравнение с Западом работало против СССР. Это было абсурдное сравнение по размерам индивидуального потребления (даже не по количеству, а по ассортименту), что не учитывало нашего климата, географии, короткого индустриального пути и последствий колоссально разрушительной войны, объективной необходимости огромных оборонных расходов, что не принимало во внимание специфики потребления в коллективистском обществе, например, через общественные фонды. Автор этих строк никак не мог убедить своего дедушку, что иметь личный автомобиль – это лучше чем ездить на общественном транспорте; дедушка-фронтовик так и умер в полной уверенности, что на трамвае веселее, пробок не будет и воздух не испортится.
Сравнение с Западом не учитывало простого обстоятельства, что народы (как и личности) находятся в неравных условиях. «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным» говорят в Одессе, поэтому одесситы никогда не будут сравнивать двухметрового качка с инвалидом Великой отечественной войны.
Сравнивать СССР с западными странами было можно и нужно, по тем показателям, которые неопровержимо свидетельствовали в нашу пользу – по темпам прогресса, по цифрам, показывающим, чего наша страна добилась при тех начальных условиях, которые имела. И почему нас надо сравнивать с США и Норвегией (эта ж вообще узкая полоска суши вдоль теплого морского течения), а не с Монголией или Афганистаном, которые по внутриконтинентальной замкнутости очень близки к большей части СССР.
Западное хозяйство - это многоступенчатая пирамида, на вершине которого находится то самое "общество потребления", с которым нас сравнивали советские элиты, забывая при этом о нижних ступенях пирамиды, на которых живут миллиарды людей капиталистической периферии, Третьего мира. Эти ступени в западном "разделении труда и потребления" играли и играют роль дешевой ресурсной базы, максимально эксплуатируемой рабочей силы. Это нижние уровни, на которые сбрасывается большая часть издержек западного общества потребления.
Значительная часть претензий советских элит к родному государству находилась за пределами рационального и могла быть рассмотрена только в рамках социальной психиатрии. «А почему это у нас холоднее, бледнее, кислее, почему небо пасмурное, а у них голубое? Почему у меня нет длинноногой девушки, такой, как в Плейбое, и почему я вынужден рассматривать сисястых красоток в импортных журналах украдкой? Почему у нас всё спокойно и скучно, а у них весело и даже в детских мультиках все постоянно дерутся друг с другом? Почему у них товары в пестрой пластиковой упаковке, а у нас в серой бумаге?» (Хотя, на самом деле, бумага экологичнее и безвреднее для здоровья, чем пластик.)
В каком-то смысле даже высота общественной морали в советском обществе сыграла против него, низменные инстинкты подавлять опасно.
Можно сказать, что недееспособность советских элит началась с международной арены. В 1970-е Запад, ослабленный вьетнамским поражением, арабским нефтяным эмбарго и занятый переходом к Постиндустриалу, успешно убаюкал советскую верхушку разговором о "разрядке международной напряженности". Тут и Сахаров-Боннер подоспел со сказками о конвергенции двух систем. И наши миротворцы конкретно бросились на выручку, отказавшись от поддержки левых радикалов и национально-освободительных движений на большей части постколониального пространства, являвшегося сырьевым подбрюшьем Запада. Да и сами выступили в роли сырьевого придатка, открыв Западу кран с дешевой нефтью. Западные партнеры улыбнулись, но взаимностью не ответили. Уровень диверсионной активности против советского лагеря только вырос; Ангола, Мозамбик, Никарагуа рвались на западных минах; полз вооруженный американским "Стингером" бородатый моджахед с пакистанской базы и зарплатой из саудовской кассы, летел южнокорейский боинг с американской разведывательной начинкой на наш Дальний Восток, чтобы по своему уничтожению дать начало западной пропагандистской истерии; ЦРУ и Ватикан с помощью польского ксендза нашептывали польскому рабочему, что русский - исконный враг. На приток советских энергоресурсов, западные диверсионные штабы ответили теперь трубным эмбарго, обрушением цен на нефть и взрывами газопроводов. Адекватного ответа с нашей стороны не было и не могло уже быть. Советские элиты уже хотели себя капитализировать - с помощью западных партнеров...
Если в одном месте убудет, то в другом прибудет. Интеллектуальные силы, утекающие из сферы управления, притекали в сфере подрывной деятельности против собственной страны. Советские элиты, имеющие максимальный доступ к традиционно мощной государственной машине (к ее экономическим, полицейским, медийным инструментам), поставили своей целью развал этого самой машины, обеспечение личного блага не за счет функционирования государства, а за счет его нестабильности.
Наш управляющий класс дал себя соблазнить западным растлителям, а затем в порядке компенсации многократно изнасиловал вверенную ему страну – кстати, на процессах по делам о насилиях адвокаты нередко делают упор на то, что обвиняемый и сам в детстве натерпелся от насильников.
С медицинской точки зрения, болезнь советского общества напоминала социальный СПИД. Иммунитет общественного организма боролся против чего хочешь, но только не против инфекции, которая разрушала этот самый общественный организм и сам иммунитет.
Постиндустриал сломал Россию гораздо раньше, чем она завершила индустриальную фазу развития – на которую было отведено каких-то шестьдесят лет (за вычетом войны и послевоенного восстановления – вообще пятьдесят).
Столь ранние сроки и необыкновенная скорость постиндустриального передела Россия были определены нашей «совестью нации» – гуманитарной интеллигенцией. Не просвещением народа, не национальной памятью и повышением качества образования занималась она, а засорением культурного поля информационными вирусами.
Были применены практически все вирусные конструкты, накопившиеся за четыреста пятьдесят лет русофобии, от тех, что еще выдумывали ясновельможные паны в занюханных местечках до самых новомодных: «русские несут коллективную ответственность за коммунистические преступления» и «русский коммунизм равняется фашизму».
Вирусы шли потоком по всеохватным информационным каналам советского телевидения и союзпечати, вливаясь в уши, глаза, в лобные, височные и затылочные доли мозга.
Убивалась память о всем значимом в русской истории, о том, что могло дать психологическую защиту от унижения, что могло восстановить гомеостаз «системы Русь». Разрушалось прошлое, чтобы не было будущего. Извращалось или замалчивалось всё, что составляло сущность русской истории: многовековая борьба за выживание против холода, голода, против степных орд и западных бронированных хищников. Стирались победы (сражение при Молоди 1572 просто испарилось, а битва за Москву 1941 превратилась в «закидывания трупами» культурно воюющего противника) и нивелировались страдания, которые несли нам «свободные европейцы» и не менее «свободные азиаты», начиная с погромов Батыя и Дивлет Гирея и кончая фашистскими шталагами.
Разрушение страны готовилось под убаюкивающие слова, что вернемся на "торную дорогу цивилизации", будем жить "как в Швейцарии" (хотя вроде и ежику понятно, что природно-климатические и геополитические условия предопределили "системе Русь" другой путь и другие механизмы развития, чем какой-нибудь Швейцарии).
Переход высших слоев общества в состояние «пятой колонны» вылился во взрывное разрушение организационных связей в 1989—1991 и коллапсу социально-экономической системы.
Приходу Постиндустриала предшествовал демонтаж централизованного управления и трудового контроля при помощи законов «О предприятиях в СССР» (1990) и «О собственности в СССР» (1990).
После возникновения организационного хаоса началось Гайдарово нашествие.
Первый его удар пришелся на денежную систему, были стерилизованы сбережения населения и производственные накопления, остановлен инвестиционный процесс и кастрирован потребительский спрос. Обмен товарами вернулся к средневековым натуральным формам (бартер).
Обескровленная и парализованная Индустрия рухнула, превратившись в распродажу по дешевке ценных государственных активов и разорение всего прочего. Россия наверное впервые со времен татаро-монгольского ига стала ярким образчиком страны-донора, представляющей свои ресурсы в распоряжение внешней среды.
Постиндустриал пришел в виде нового феодализма. Огромные регионы отдавались в «кормления» локальным и этническим ОПГ, лучшие предприятия передавались в «вотчины» прекрасноликим фаворитам. Заработала великолепно отлаженная система «сравнительно честного» отъема народной собственности. Приметными были «чеченские авизо» и ваучеризация, зато в тени оставался увод валютной выручки через офшоры, чистая уголовка под названием «закрытые аукционы» и надувание «внешнего долга СССР». (Мы должны миллиарды долларов Болгарии-Венгрии-ГДР? Неужто наша нефть стоила много меньше их баклажанов и пишущих машинок?). Отдельного разговора стоит разгром деревни, который соответствовал классическим канонам колониализма, с разделом общинных земель, переходом земли в руки ростовщического капитала и обезземеливанием крестьянства.
Несмотря на форсированную деиндустриализацию, на имущественные потери в сотни миллиардов долларов, на наступившую африканскую сверхсмертность, сам приход постиндустриализма не был результатом заговора. Он пришел в силу смену мировых формаций.
Отмотаем timeline чуть-чуть назад – в начало 1970-х годов.
Западный мир в это время изнурен кризисами перепроизводства, основной причиной которых было единосущность производителя и потребителя. Повышение зарплат и социальных отчислений повышало спрос, но одновременно делало дорогим предложение – и взять этот процесс под контроль было невозможно.
Запад был потрясен ростом цен на углеводороды, который разрушал классическую парадигму его экономических взаимоотношений с мировой периферией: дорогие промышленные товары в обмен на дешевой сырье.
Запад был брошен на лопатки борцами против колониализма, которые закрывали для западных промышленных товаров огромные регионы планеты.
Коммунистическая герилья чуть ли не во всех тропиках заставляла Запад тратить несоразмерно большие средства на антипартизанскую войну, что обесценивало деньги и даже приводило к классическим мерам «военной экономики», таким как замораживание цен и зарплат.
Но высокоразвитая англосаксонская школа непрямых действий искала и нашла выход.




Бушков о декабристах. Часть III

Из книги Александра Александровича Бушкова "Гвардейское столетие".

На юге все обошлось меньшей кровью и кончилось гораздо быстрее.
Сергей Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин, узнав о случившемся в Петербурге, в последних числах января кинулись поднимать сообщников. Увы, подавляющее большинство тех, кто витийствовал на собраниях и клялся собственноручно прикончить всех тиранов, двух поджигателей слушать не стали. И выступать отказались категорически. Горбачевский подробно описывает, как эта парочка металась по округе, по декабристскому обыкновению будоража членов Южного общества развлекательными байками: мол, все восстали, одни вы топчетесь!
Им не верили, не считали за достойных подчинения главарей. В Пензенском пехотном – облом, в Саратовском… Артамон Муравьев, тот еще вития, отказался поднимать свой Ахтырский гусарский. Отставной полковник Повало-Швейковский, обещавший поднять на бунт чуть ли не всю Вторую армию, попросту спрятался от опасных визитеров…
[Читать далее]
Пометавшись по округе, как дворняжки с консервной банкой на хвосте, они направились к своей последней надежде – Черниговскому полку. Там им нечаянно повезло – среди черниговских офицеров сыскалось достаточное количество буйных голов. Правда, командир полка полковник Гебель попытался пресечь беспорядок…
Тогда Гебеля начали убивать. Все с тем же присущим «выдающимся представителям» дворянским благородством и истинно офицерским достоинством…
Вот они, господа офицеры, любуйтесь!
Щепилло бьет Гебеля штыком в живот. Полковник пытается выбежать из избы, но его перехватывает Соловьев и валит на пол. Подбегает Кузьмин. Гебеля колют шпагами, штыком, бьют прикладом. Появляется Сергей Муравьев, отвешивает полковнику затрещины.
Каким-то чудом Гебелю удается все же вырваться во двор, но там его догоняет Муравьев и принимается лупить ружейным прикладом по голове. Горбачевский вспоминает, что вид окровавленного Гебеля заставил чувствительного Соловьева «содрогнуться». Соловьев выскочил в окно, чтобы «как можно скорее кончить сию отвратительную сцену»…
Правда, кончить ее Соловьев намеревался весьма оригинально – «схватил ружье и сильным ударом штыка в живот повергнул Гебеля на землю. Обратясь потом к С. Муравьеву, стал его просить, чтобы он прекратил бесполезные жестокости над человеком, лишенным возможности не только им вредить, но даже защищать свою собственную жизнь».
Определенно что-то было не в порядке с головой и у Соловьева, и у Горбачевского, если один подобным образом «прекращал жестокости», а другой это сочувственно описывал.
Мучения Гебеля на этом не кончились. Муравьев от него, правда, отстал, но выскочил Кузьмин и вновь принялся рубить шпагой.
Окровавленного полковника бросили посреди улицы, там его подобрал какой-то рядовой, уложил на сани и отвез в дом местного управителя. Муравьев, узнав об этом, намеревался все же нагрянуть туда и Гебеля добить, но от этой идеи пришлось отказаться – управитель собрал к себе в дом немало вооруженных крестьян. Похоже, он-то расценивал события не как славную революцию, а как примитивный бунт…
Впрочем, рядовые участники «черниговского» мятежа и не подозревали, что они мятежники. Сергей Муравьев-Апостол в лучших декабристских традициях в два счета смастерил фальшивый приказ, согласно которому он был назначен вместо Гебеля полковыми командиром. И объявил, что полк выступает… поддержать законного императора Константина против всевозможных «узурпаторов». Та же брехня, что и в Петербурге, но как иначе поднять солдат? Не болтовней же о парламентской республике…
Что интересно, на следующий день Муравьев-Апостол послал полкового адъютанта… извиниться перед женой изувеченного (14 ран от холодного оружия, сломанная рука) Гебеля. Вспомнил, о правилах благородного обхождения, надо полагать.
Жена Гебеля велела передать Муравьеву: «Она благодарна и за то, что уже сделано». Муравьев утерся.
Между прочим, когда Муравьев поднял бунт, явственно замаячил призрак пугачевщины. Группа солдат поняла «свободу» на свой манер. Они ворвались в дом Гебеля, и, как сообщает Горбаневский, «оскорбляли несчастную жену своего командира, а некоторые даже предлагали убить ее, вместе с малолетними детьми». Сухинову удалось выгнать их из дома, только махая саблей под носом и угрожая поубивать к чертовой матери. Но далась эта победа с превеликим трудом, «солдаты вздумали обороняться, отводя штыками сабельные удары, и показывали явно, что даже готовы покуситься на жизнь любимого офицера». Наглядная иллюстрация в доказательство правоты тех, кто считает, что «потрясение основ» очень быстро обернулось бы анархией, всеобщим бунтом и совершеннейшим хаосом. Уж если «любимого офицера» солдаты были готовы поднять на штыки, посторонним пришлось бы и того хуже, вздумай они помешать вольнице…
Дальше все было просто, жестоко и вполне предсказуемо. Самозваный командир Муравьев повел полк бездорожьем, чтобы еще кого-нибудь поднять, причем немало офицеров успели к тому времени разбежаться. Вскоре их остановил заслон правительственных войск. Залп из орудий, картечь стелется над полем, гусары окружают бегущих и сгоняют в кучу, как овец…
Здесь, правда, в отличие от Петербурга, «белая кость» все же чуточку страданула: Щепилло картечь положила на месте, а троих офицеров ранила. Но погибло и восемьдесят человек «из простых», увлеченных в поход обманом…
Есть какая-то зловещая мистика в этом совпадении фамилий: в Петербурге лютовал Щепин, на юге – Щепилло…
Да, исторической точности ради следует упомянуть, что в Полтавском пехотном полку все же произошло выступление «революционных офицеров». Заключалось оно в том, что два «пылких и решительных», по аттестации Горбаневского, сопляка, поручик Троцкий и подпоручик Трусов, на утреннем построении полка «обнажили шпаги и, выбежав вперед, закричали:
– Товарищи солдаты, за нами! Черниговцы восстали: стыдно нам от них отстать! Они сражаются за вашу свободу, за свободу России, они надеются на нашу помощь. Пособим им, вперед, ура!»
Командир полка Тизенгаузен отдал приказ, обоих крикунов тут же схватили, связали и отвели на гауптвахту. Тем и кончилась революция в Полтавском полку.
Троцкий и Трусов определенно были неопытными борцами за народное счастье, не прошедшими выучки у старших товарищей – имели глупость кричать о свободе, а не декламировать поддельные манифесты от имени императора Константина и супруги его Конституции…

Как они вели себя на следствии?
Как слякоть. Умели пакостить, но не умели отвечать. Трубецкой на первом же допросе упал на колени и молил о прощении. Каховский заливался слезами. Пестель мрачно и сосредоточенно выдавал всех, кого только мог вспомнить – правда, как уже рассматривалось, не из трусости, а в силу своих идей.
Остальные виляли, крутили, изворачивались неумело и неуклюже. Панов, мы помним, уверял, будто случайно забежал в главные ворота Зимнего дворца, понятия не имея, что за домишко там располагается – столичный гвардеец, великолепно знавший Петербург… Оболенский, ударивший Милорадовича штыком в спину, с честными глазами объяснял, что он-де так неудачно споткнулся, пытаясь просто «отстранить ружьем» лошадь генерала – а его, не повышая голоса, уличали свидетельскими показаниями…
Рылеев… Ну, тут уж слово авторам той самой книги «Бунт декабристов», изданной в пролетарском Ленинграде в 1925 г.
«Рылеев, мучительно переживавший крушение своей общественной работы и еще более страх грядущей вечной, может быть, разлуки с семьей, после ареста был сразу же доставлен на допрос к императору. В бессильном гневе на Трубецкого за его „измену“ Рылеев на первом же допросе указал, что Трубецкой должен был принять начальство на Сенатской площади, что „неявка Трубецкого главная причина всех беспорядков и убийств которые в сей несчастный день случились“ и признался, что Тайное Общество „точно существует“. А далее Рылеев „почел долгом совести и честного гражданина“ предупредить Николая о том, что и на юге, в полках около Киева, тоже есть Тайное Общество и что нужно „взять меры, дабы там не вспыхнуло восстание“, „Трубецкой, добавил он, может назвать главных“.
И там же – о Трубецком. В слезах целовавшем руки Николая и молившем: «Жизнь, ваше величество, жизнь!»
Александр Дмитриевич Боровков, правитель дел Следственной комиссии, в своих «Автобиографических записках» оставил основанные на собственных долгих наблюдениях характеристики декабристов…
«Полковник князь Трубецкой. Надменный, тщеславный, малодушный, желавший действовать, но по робости и нерешительности ужасавшийся собственных предначертаний – вот Трубецкой. В шумных собраниях, перед начатием мятежа в С. – Петербурге, он большею частью молчал и удалялся, однако единогласно избран диктатором, по-видимому, для того, чтобы во главе восстания блистал княжеский титул знаменитого рода. Тщетно ожидали его соумышленники, собравшиеся на Петровскую площадь: отважный диктатор бледный, растрепанный просидел в Главном штабе Его Величества, не решившись высунуть носу. Он сам признал себя виновником восстания и несчастной участи тех, кого вовлек в преступление своими поощерениями (так в оригинале), прибавляя хвастливо, что если бы раз вошел в толпу мятежников, то мог бы сделаться исчадием ада… Судя по его характеру – сомнительно».
«Полковник Пестель. Пестель, глава Южного общества, умный, хитрый, просвещенный, жестокий, настойчивый, предприимчивый. Он безпресстанно (так в оригинале) и ревностно действовал в видах общества; он управлял самовластно не только южною думкою, но имел решительное влияние и на северную. Он, безусловно, господствовал над всеми членами, обворожил их обширными, разносторонними познаниями и увлекал силою слова к преступным его намерениям. Равнодушно по пальцам считал он число жертв, обрекаемых им на умерщвление. Для произведения этого злодейства предполагал найти людей вне общества, которое после удачи, приобретя верховную власть, казнило бы их, как неистовых злодеев, и тем очистило бы себя в глазах света. Замысловатее не придумал бы и сам Макиавель! Ели бы он успел достигнуть своей цели, то, по всей вероятности, не усомнился бы пожертвовать соумышленниками, которые могли бы затемнять его. Пестель чинил „Русскую правду“ в республиканском духе».
«Поручик Каховский. Неистовый, отчаянный и дерзкий. В собрании общества, за два дня до мятежа, он с запальчивостью кричал: ну, что ж, господа! еще нашелся человек, готовый пожертвовать собою! Мы готовы для цели общества убить кого угодно.
В нетерпении своем Каховский накануне восстания говорил: «С этими филантропами ничего не сделаешь, тут надобно резать, да и только!» Неистовство Каховского проявлялось и в самом действии: во время мятежа он прогнал митрополита Серафима, подошедшего с крестом в руках увещевать заблудших; он пистолетными выстрелами убил графа Милорадовича, полковника Стюрлера и ранил свитского офицера».
«Полковник Артамон Муравьев. Вот другой неистовый только на словах, а не на деле. Суетное тщеславие и желание казаться решительным вовлекли его в общество… с бешеною запальчивостью настаивал о неотложном ускорении возмущения, но когда оно проявилось в Василькове, к нему приехал Андреевич 2-й с приглашением присоединиться, Муравьев отвечал: „Уезжайте от меня ради бога! Я своего полка не поведу, действуйте там, как хотите, меня же оставьте, не губите, у меня семейство!“»
Это – личные заметки Боровкова. В официальных характеристиках, которые он составлял для императора, Боровков сохранял предельную объективность, убирая эмоции.
Вряд ли его оценки можно признать преувеличенно-карикатурными. Все, что мы уже узнали о декабристах, прекрасно соответствует мнению Боровкова…
К тому же есть множество других свидетелей, писавших в том же ключе. Вот что вспоминал о Рылееве отлично его знавший Н. И. Греч: «Воротимся к Рылееву. Откуда залезли в его хамскую голову либеральные идеи? Прочие заговорщики воспитаны были за границею, читали иностранные книги и газеты, а этот неуч, которого мы обыкновенно звали цвибелем, откуда набрался этого вздору? Из книги „сокращенная библиотека“, составленной для чтения кадет учителем корпуса, даровитым, но пьяным Железниковым, который помещал в ней целиком разные республиканские рассказы, описания, речи из тогдашних журналов. Заманчивые идеи либерализма, свободы, равенства, республиканских доблестей ослепили молодого необразованного человека! Читай он по-французски и по-немецки, не говорю уже по-английски, он с ядом нашел бы и противоядие. За улыбающимися обещаниями и светлыми мечтами 1789 г. разверзла бы перед ним пасти свои гидра 1793 г.!… Рылеев был не злоумышленник, не формальный революционер, а фанатик, слабоумный человек, помешавшийся на пункте конституции. Бывало, сядет у меня в кабинете и возьмет „Гамбургскую газету“, читает, ничего не понимая, строчка за строчкою, дойдет до слова Constitution, вскочит и обратится ко мне: „Сделайте одолжение, Николай Иванович, переведите мне, что тут такое. Должно быть очень хорошо!“»
Воспоминания Греча никак нельзя назвать пасквилем – он написал о тридцати с лишним декабристах, всегда сохраняя объективность, а иногда, на мой взгляд, проявляя и излишнюю мягкость. Вот он про Оболенского: «Благородный, умный, образованный, любезный, пылкого характера и добрейшего сердца». И ни словечка о том, как Оболенский добивал саблей раненого Стюрлера и ударил Милорадовича штыком в спину…
Кстати, о Рылееве Греч приводит и совершенно противоположное суждение: «В одном отношении Рылеев стоит выше своих соучастников. Почти все они, замышляя зло против правительства и лично против государя, находились в его службе, получали чины, ордена, жалованье, денежные и другие награды. Рылеев, замыслив действовать против правительства, перестал пользоваться его пособием и милостями».
...

Офицеры Третьего отделения отчего-то всерьез полагали, что основным мотивом, подвигнувшим декабристов на мятеж, было… желание освободиться от своего кредитора, то есть – императорской фамилии!
Шеф жандармов Леонтий Васильевич Дуббельт (именно так, с двумя «б», его фамилия тогда писалась) так и утверждал в своем докладе (подчеркиваю, строго секретном, отнюдь не предназначавшемся для всеобщего распространения!): «Самые тщательные наблюдения за всеми либералами, за тем, что они говорят и пишут, привели надзор к убеждению, что одной из главных побудительных причин, породивших отвратительные планы „людей 14 декабря“, было ложное утверждение, что занимавшее деньги дворянство является должником не государства, а императорской фамилии. Дьявольское рассуждение, что, отделавшись от кредитора, отделываются от долгов, заполняло главных заговорщиков, и мысль эта их пережила…»
А ведь это версия, господа! Крайне интересная и серьезная!
В самом деле, к 1825 г. большая часть дворянских имений была заложена в Крестьянском банке. Дворянство российское в большинстве своем жило в кредит. Маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1839 г., писал, что император является «не только первым дворянином своего государства, но и первым кредитором своего дворянства».
Почему бы не поискать в этом направлении? Нужно всего лишь вдумчиво покопаться в архивах. И если обнаружится, что имения «людей 14 декабря» и в самом деле были заложены в казну, все подозрения превратятся в уверенность, и Дуббельт окажется абсолютно прав…
Тьфу ты! Анненков!
Незадолго до «дня Фирса» Анненков заложил несколько принадлежавших ему деревень – естественно, по правилам того времени, вместе с «душами». При аресте у него отобрано шестьдесят восемь тысяч рублей. Но это далеко не вся сумма. В июле 1825 г. за четыреста восемнадцать своих «душ» Анненков получил от Московского опекунского совета восемьдесят три тысячи рублей. Стало быть, прокутил тысяч пятнадцать – зная его привычку к разгульной жизни, нет сомнений, что именно прокутил… Интересный вопрос: нужно ли было ему отдавать эти деньги, если в результате победы заговорщиков перестали бы существовать и учреждения посолиднее Опекунского совета?
Вот вам и мотив – с пылу, с жару! По крайней мере, в отношении одного-единственного «карбонария» можно говорить уверенно: был должен и надеялся, что революция его долги спишет к чертовой матери!
И, коли уж возвращаться к экономике, то какова была ситуация перед 14 декабря?
После падения Наполеона рухнула установленная им «континентальная блокада» Англии, и на международный рынок были выброшены огромные запасы товаров, прежде не находившие сбыта – в том числе и зерно. Западноевропейское зерно. Следовательно, сократился экспорт зерна из России:
1817 г. – 143,2 миллионов пудов.
1820 г. – 38,2 миллионов пудов.
1824 г. – 11,9 миллионов пудов.
Вдобавок цены на Берлинской бирже упали втрое!
Что отсюда проистекает? Из этой скучной экономики?
Да то, что помещики российские, чье благосостояние основывалось главным образом на вывозе зерна, резко обеднели! Да и государство тоже: с 1820 по 1822 гг. государственный доход сократился с 475,5 миллионов рублей ассигнациями до 399,0 миллионов рублей. Дефицит бюджета вырос с 24,3 миллионов рублей до 57,6 миллионов. Осенью 1825 г. министр финансов Канкрин писал Аракчееву: «Внутреннее положение промышленности от низости цен на хлеб постепенно делается хуже, я, наконец, начинаю терять дух. Денег нет».
И тут появляются декабристы. Бестужев весной 1826 г. пишет из Петропавловской крепости Николаю: «Мелкопоместные составляют язву России; всегда виноватые и всегда ропщущие и желая жить не по достатку, а по претензиям своим, мучат бедных крестьян своих нещадно… 910 имений в России распродано и в закладе».
Что же, будем и дальше насмехаться над тем мотивом, что предложил в своем докладе Дуббельт?! Лично я не намерен.

Как союзники Россию делили

Из книги Дмитрия Юрьевича Лыскова "Краткий курс истории Русской революции".

Сегодня мирные инициативы большевиков принято рассматривать либо с точки зрения предательства национальных интересов России, русофобии и разрушения страны, либо как свидетельство предательства и сотрудничества с германским Генштабом. Впрочем одно другому не противоречит.
К сожалению, сторонники такой точки зрения ни разу не пытались дать ответ на вопрос, кто именно выступал в тот период выразителем национальных интересов страны, и что делать с подавляющим большинством населения, которое придерживалось взглядов, лишь выразителями которых были большевики (что и обеспечивало их все возрастающую поддержку – они были единственной политической силой, пропагандирующей эти «предательские» взгляды).
[Читать далее]
...
...трудно отмахнуться, к примеру, от донесений капитана де Малейси и генерала Нисселя из французской военной миссии в Петрограде Второму бюро (военной разведке) Генштаба Франции. Эти опубликованные на русском языке в журнале «Свободная мысль» в 1997 году документы являются интереснейшими свидетельствами своего времени [цит. по эл. версии http://scepsis.ru/library/id_1905.html со ссылкой на журнал «Свободная мысль», 1997, №9]. В том числе и в отношении наших союзников к России и русским. Последние, по мнению Нисселя, характеризуются «беспредельным слабоволием». «Единственный стимул, - пишет генерал - боязнь побоев. Только палка в твердой руке заставит маршировать тысячи».
Восхищают характеристики российских политиков, которых шлют в Париж французские военные представители: «Алексеев (генерал М.В.Алексеев, Верховный главнокомандующий, Верховный руководитель Добровольческой армии в 1918 году – прим. ДЛ). Человек исключительно фальшивый. В течение нескольких дней он дважды солгал… Это амбициозный старец, желающий любой ценой сделать карьеру». «Ленин (Ульянов) и Троцкий (Бронштейн) больные люди, причем первый честнее второго».
И так далее и тому подобное.
Внутренние дела страны представителей не волнуют совершенно, они важны для французских офицеров лишь постольку, поскольку препятствуют ведению Россией военных действий на германском фронте (что, соответственно, создает угрозу Франции). А здесь ситуация, как сообщают они своему руководству, достаточно плачевная.
Так де Малейси в апреле 1917 года докладывает: «Хотя Временное правительство и решило в принципе продолжать войну с напряжением всех сил для ее успешного завершения, вблизи него действует и мощный фактор мира, уходящий корнями в партии рабочих и крестьян, привлекший к такой мысли немало членов Думы. Окажет ли правительство сопротивление этому течению или будет сметено им - вот вопрос для союзников. По моему, оно пойдет на уступки».
Генерал Ниссель позже придерживается уже куда более панических настроений: «Моральное состояние России.
Характерная черта всего населения: желание мира любой ценой…» «Народные массы хотят мира любой ценой, полагая, что он немедленно покончит с нищетой и обеспечит легкую жизнь».
«Лишь ничтожное меньшинство не разделяет настроений масс либо в силу искренней дружелюбности к Франции (Маклаков, Стахович, Милюков), либо патриотизма (Савинков), либо боязни слишком тяжелого германского ига, равно как и влияния последствий теперешнего предательства (страна, предав союзников, вряд ли найдет таковых в будущем)», - говорится далее в докладе.
«Но для большинства столь бесхребетных, как остальные, прежде всего необходимы спокойствие и внутренний порядок, то есть мир. Восхищены приходом большевиков для его подписания», - констатирует Ниссель.
Кстати, несколько отвлекаясь от темы, взглянем на выводы французских военных аналитиков из того положения, которое сложилось в России:
«Русское правительство, - пишет де Малейси, - после колебаний предпримет шаги по заключению сепаратного мира. Именно такой момент и должна использовать наша дипломатия. Нам следует первыми начать мирные увертюры за спиной России, иначе мир будет заключен без нас. Англия с выгодой для себя выйдет из положения, Франция же в случае упущения столь ничтожного шанса заплатит (за это) вместе с Россией. Единственно правильное решение для Франции при нынешних обстоятельствах - вновь взять в свои руки направление событий в России… служа противовесом Англии».
Если у кого-то сложилось мнение, что речь идет о помощи нашей стране, чтобы развеять иллюзии процитирую еще один абзац этого документа:
«С финансовой точки зрения с прицелом на будущее британское правительство прибирает к рукам все крупные лесные и рудные концессии, которые предоставлены ему Временным правительством, ни в чем не отказывающим. И потому уже сейчас надлежит парировать удар путем образования французских финансовых групп, требуя получения крупных концессий, пока ими не завладела Англия. Еще есть время. Мне не составляет труда перечислить подобные концессии, но нужно еще иметь в Петрограде посла, который не шел бы на поводу у Англии. Нужно любой ценой расстроить английскую интригу, иначе будет слишком поздно. В этом и кроется опасность послевоенного периода. Франция уже должна вступить в него, ведя переговоры с Америкой, не оставаясь больше зависимой от британского золота. Франции нужно всемерно противиться расчленению России, к чему тайно стремится Англия ради своего доминирования».
Французские военные представители призывают не медлить с началом экономического раздела России, так как Англия к нему уже приступила. Генерал Ниссель даже формулирует пункт «Как нам действовать в России»: «…оказывать содействие всем элементам порядка, работающим на нас, или же, напротив, поощрять элементы беспорядка и анархии, коли порядок восстанавливается в пользу противника».
Собственно, столь длинная цитата из докладов наших союзников по Антанте вполне оправдана. Ведь их настроения также являлись отчасти элементом складывающейся в России политической ситуации. Позже Белое движение верность союзническим обязательствам поднимет флагом своей борьбы.